О прелестях похмелья

Скрываться от супруги практически удается еще неделю. Сама она больше не приходила и ты практически вздохнул (вздохнула?) с облегчением. Можно спрятаться за книжки, тем более, что секретарь не собирается тебя никому сдавать. Вопрос, который вызывает больше всего непонимания сейчас — заклинательство в принципе. Понятно, что вечно спокойно не будет и сражаться как с тварями, так и в будущем с людьми тебе придется. Махать мечом, и, наверное летать, ты можешь. А все эти чертовы талисманы и прочие варианты применения ци… словом, зарываешься в бумажки, как и раньше, надеясь запомнить начертание всей этой галиматьи. Может, в нужный момент всплывет в голове. Хотя кого ты обманываешь — ни черта не всплывет. Ты просто закроешь глаза и подставишься под удар. И будешь надеяться, что никто особо плакать по дураку-Фэнмяню не будет. Словом, всё текло спокойно и размеренно. Даже контроль над колокольчиком больше не давался с таким усилием. Пока ты снова не нарвался. Пропустив нужный поворот, ставишь по рассеянности ногу на порог незнакомой беседки — и только потом замечаешь странную возню внутри, и поднимаешь глаза. Две няньки сосредоточенно наблюдают за парой детей. Постарше — девочка — пешком исследует беседку, помладше — мальчик — ползком по ковру проделывает то же самое. «Вот тут меня и накроет паничка», — думаешь ты. Натерпелась уже, в той — прошлой — жизни. Так что здесь ты в принципе пыталась не вспоминать вообще о детях — самом провальном из предприятий четы Цзян, если уж говорить честно. Два взрослых неглупых человека с совпадающими целями и вообще, находящиеся не один десяток лет в одной лодке, просто и откровенно проебались. И последствия их проебов аукались в принципе всем на протяжении канона. Словом, вот оно, будущее этого самого мира. Ползёт на четвереньках. Это ещё не замученный долгим конфликтом родителей подросток. Это просто почти годовалый младенец — уговариваешь ты себя. Он вообще ничего не знает, ни о мире вокруг, ни о собственных родителях. Вряд ли помнит и отличит их в лицо и по голосу. Ты вот, например, его впервые видишь. А он тебя? Перед тобой проёб, которые ещё не совершился. Но чтобы не дать ему произойти, надо просто взять и разгрести всё то дерьмо, с котором не смогли справиться два взрослых вменяемых человека. Тебе всего 20 и воспитание детей — вообще не твоё. Страх ответственности за чужую маленькую жизнь и смутные воспоминания о том, какой это ад, принесенные из старой жизни. Сейчас тебе попросту страшно. И хуже всего, что ты знаешь, какой пиздецовый итог будет у всего этого, если ты сейчас же, сею же минуту не начнешь с этим что-то делать. Ты боишься ошибиться и накосячить самой, чего уж тут говорить о том, чтоб ответственность вот за такое существо брать. Вообще сейчас не до этого. Ты тут гребанный глава клана, отец двоих детей — вот этих самых. К тому же, муж женщины с совершенно стальным характером (посмотреть лишний раз в глаза — порезаться). В общем, не сахар. Даже если не знать цену конкретному проёбу с воспитанием. А тут ещё и гребанное предвидение. Работает ли тут эффект бабочки, или все предначертанное неизбежно произойдет — ты не знаешь. По крайней мере, можно надеяться, что 15 лет жизни в запасе у Фэнмяня и его супруги ещё есть. Девочка неудачно поворачивается и падает — ты сжимаешь до боли в пальцах дверной столбик крыльца, пытаясь вжаться куда-то в стену беседки и слиться с ней бесследно. Янли сводит брови домиком и практически готова разрыдаться. Мир замирает, а за спиной слышится делано-насмешливый голос Юй Цзыюань: «Что, даже смотреть на них противно? Кривишься, будто и знать не хочешь». — в её голосе боль и обида, но привычное по канону «все от того, что родила их я» она не добавляет. И за одно это ты благодрна. Но коленки предательски подрагивают при мысли о том, что ответственность за этих двоих надо как-то взвалить на себя, поделить с Юй Цзыюань и пронести через долгие 15 лет. Ты не смеешь обернуться к супруге. Мямлишь что-то о том, что зашёл проведать и осознаёшь безвыходность ситуации: чтобы уйти, придётся развернуться лицом к ней, а чем дольше ты остаешься здесь, тем ближе паничка — сползать по дверному косяку не хочется, так же как и показывать отсутствие лица. Вариант один — шагаешь вперед и некрасово падаешь коленями на ковер в детской. А-Чэн заинтересованно подползает к твоим ногам. Что с ними, такими маленьким, черт подери делают? Десять лет прошло с тех пор, как приходилось с такими дела иметь, да и ты тогда совсем мелкой пиздючкой была. А сейчас — и в руки взять страшно. Оставить так ползать — тем более. Как вообще можно отпускать его на ковер самого. Ему ж сколько? 10 месяцев? Он ж даже не ходит. И вообще, с чего вдруг и кто решил, что… А-Чэн цепляется за вышивку края твоего ханьфу — маленькие пальчики неумолимы. Ты теперь заложник этих ручек. Дернуться лишний раз — да что дернуться, в такой близости от этого существа и выдохнуть лишний раз страшно. «Господи, за что мне это?! О себе ж заботиться не умею. Жены боюсь панически — куда уж тут о детях», — мелкий причмокнул особенно громко и удовлетворенно. Край халата уже был порядком обслюнявлен. Видно, контраст жёсткой вышивки с гладким шелком было интересно пихать в рот. От чего из этого, спрашивается, положено умиляться? Тебе настолько страшно, что нет даже чувства гадливости от изгаженной (опять!) одежды. Пацан хватается за тебя в попытке сделать что-то странное. Ну не встать же в самом деле?! Он ещё слишком мелкий для этого? Или нет. Что он, чёрт побери, творит? Ёбнется же сейчас. Хватаешь за плечи, останавливая, и глупо замираешь, не зная, что делать дальше. Отпихнуть от себя, мол, ползи? Со спины взглядом сверлит жена. На колени затащить? А как же его… Тянешь на себя, ребенок возится непонятно-неловким образом устраиваясь — тебе непонятно и неуютно из-за неуклюжести этих движений — будто бы может появиться необходимость пацана страховать, но ты не успеваешь. Все проходит благополучно и А-Чэн снова тянется к вышивке. Тут тебя кто-то маленькой ручкой хватает за плечо. Это девочка продолжает ощупывание местности и тоже знакомится с этой треклятой вышивкой на твоем ханьфу. Оставить им халат и сбежать? Но сначала придется как-то снять это слюнявое бедствие с колен. За что его хватать-то можно? Ты страдальчески вздыхаешь, когда руки девочки дергают тебя за волосы. Она, похоже, совершенно не боится постороннего мужика, но с явной радостью тянется у гуаню на твоей голове. Некоторое время ты не поддаешься усилиям, она начинает заметно пыхтеть — ухватить блестящую штуковину, видно, не получается. Потом издает невнятный всхлип и вцепляется в волосы на затылке, пытаясь наклонить голову назад. Это уже совсем больно. Увернуться бы от них… Ты всё ещё потерянно таращишься на малого на своих коленях — тот вертится и все никак не может усесться или улечься. Странное неугомонное существо. Сколько же часов оно способно ползать и вообще двигаться? Ты пытаешься усадить девочку себе на колени, чтобы хоть как-то видеть всё это безобразие. Она неводовольна, сопротивляется, продолжая тянуть руки к твоей голове. Ты же быстро вынимаешь шпильку и снимаешь чертов гуань. Пусть слюнявит его, как младший брат чёртову вышивку. Только бы за волосы больше не дергала и со спины не заходила. Теперь и А-Чэн отпускает ханьфу и тянется к украшению в руках сестры. Та делиться не планирует. Оба сосредоточенно пыхтят, пытаясь отобрать друг у друга трофей. Девочка старше, и следвательно, сильнее. Младшему приходится нелегко. Возня продолжается на удивление молча. Ты все ждешь вопля обиженного А-Чэна. Тот же вцепляется в одёжку сестры мертвой хваткой и явно пытается подтянуться повыше, чтобы дотянуться до того, что она прижимает к себе. А-Ли против. Она отпихивает брата свободной рукой, тот игнорирует происходящее, продолжая карабкаться. Ты страдальчески закатываешь глаза, поднимаешь голову вверх впервые за последние минут 20 и видишь перед собой совершенно охуевшее лицо жены. Где-то по бокам от нее бесполезно мельтешат няньки. Они никак не могут решить, избавить главу от детей, вернуть гуань и прекратить происходящее или же исчезнуть без следа, чтобы не видеть неподобающее действо. А-Ли всё-таки стукает А-Чэна по голове и тот заходится плачем. Девочка сразу начинает возиться на коленях пытаясь как-то отползти и избавиться от громкого соседа. Ты же нерешительно поднимаешь руку и гладишь мальчишку по голове, шепчешь что-то совершенно уж нечленораздельное. Тот на удивление быстро затыкается. А-Ли вместо того, чтобы уйти, усаживается поудобнее на твоей коленке и задумчиво засовывает гуань в рот, глядя на на брата. Тот уже больше интересуется твоей рукой, чем блестящей хреновиной. И как сбежать, когда в заложниках уже не только ханьфу, колени и гуань, но ещё и твой палец. Пошевелиться нет никакой возможности. Ты страдальчески поднимаешь взгляд на жену. Она почему-то ещё не ушла. Охуения в её глазах меньше не становится. Вопросительно изгибается бровь на красивом лице, а потом она делает жест нянькам — и одна из них утаскивает А-Ли, а вторая осторожно тянет руки к А-Чэну. Ты поспешно выдергиваешь палец и мальчишка обиженно хнычет. А вскоре ему начинает вторить сестра — у той отжали гуань, попытавшись заменить его каким-то дурацким тканевым цветком. Ты всё так же сидишь на полу, а нянька, прижимая извивающуюся как уж и громко голосящую А-Ли к груди, с поклоном передает госпоже твой гаунь. Интересно, куда делась шпилька. Ты озираешься и охлопываешь ковер вокруг себя — та оказывается за спиной. Поднимаешь глаза на жену в третий раз. Она выхватывает шпильку из твоих пальцев, а затем обходит тебя со спины и неудобно наклонившись закрепляет эту штуковину на твоей порядком пострадавшей от ручек А-Ли прическе — и, не прощаясь, вылетает из комнаты. Ты быстро поднимаешься и, растерянно улыбнувшись няньками с обиженно всхлипывающими детьми на руках, следуешь примеру жены. Кажется, сегодня ты отделался малой кровью. Только одежду опять менять — почему каждая встреча с женой заканчивается так? Вообще госпожа Юй появляется точно чёртик из табакерки в самый неподходящий момент. Неужели караулит и ждет, пока ты покинешь кабинет-купальню-спальню и отклонишься от постоянного маршрута. С другой стороны, жить в одном доме и не пересекаться вообще неделями, наверное, сложнее. Грех жаловаться — во вторую встречу тебя даже не попытались убить. Почему она промолчала, интересно? Муженек оказался ещё беспомощнее, чем она предполагала? Тут ты невольно вспоминаешь, что сама она даже руки ни к А-Ли, ни к А-Чэну не протянула. И обвиняла в том, что ты детей видеть не хочешь. И это, возможно, была не фигура речи. Ничего кроме как «видеть» — лично проверять — забота в её исполнении могла и не включать. Наверное, ты зря себя накручиваешь, она же мать… Это ж ты тут чувствительная пиздючка двадцати годиков от роду — практически в обморок хлопнулась от знакомства с этими двумя. А она — взрослая нормальная женщина и у неё, чёрт подери, уже двое детей. С чего ты тут взял, что ей противно с ними взаимодействовать. Может, это ей с тобой противно в одном помещении находиться. Но зачем тогда было шпильку отбирать и гуань на место водружать? Или дело в том, что приличный глава никогда бы не позволил никому эту штуку трогать и то, что этот самый гуань сегодня сначала был обслюнявлен, а потом еще и в руках служанки побывал — верх неприличия? А все отхождения от правил, роняющие честь главы, наследника или Ордена в целом, Юй Цзыюань принимает слишком близко к сердцу? Успокаиваешь тебя тем, что ненависть и обида могут быть направлены не на самого Фэнмяня, а быть последствиями лишь небольшого числа его действий, не согласующихся с честью главы Ордена по мнению Юй Цзыюань. Потому что разгадать взаимоотношения этих двоих ты всё никак не можешь. Канон же дальше слухов и пустых придирок в этом вопросе не заходил. А фэндом грешил кучей взаимоисключающих трактовок. Как бы изловчиться, и не задавая вопрос напрямую, выяснить правду. Или по крайней мере, составить ясную линию поведения с Юй Цзыюань. А то ваши случайные столкновения проходят по грани фантастического скандала. Как же ты ненавидишь гадать чужое настроение по маленьким жестам и уворачиваться от не сдерживаемого гнева и раздражения, извиняться за все, лишь бы закончить миром. Но этот самый мир из двоих опять ценишь только ты, а второй стороне нужна то ли склока, то ли моральное удовлетворение от твоей покорности или даже унижения. Это бессмысленная игра, но избежать ее невозможно.