О прелестях похмелья

Попытки решать возникающие проблемы последовательно, дробить задачи и вообще демонстрировать чудеса здравомыслия и логичности тебе приходится недолго. Хаос, царящий в Пристани Лотоса, берёт своё. Нет, ты не начинаешь чаще наталкиваться на супругу. Третья встреча так и не состоялась, хоть с последней и прошло больше месяца. Проблема, мучительно требующая твоего решения — это не только не попадаться Юй Цзыюань, живой из плоти и крови, на пути, но и избегать её общества в собственных снах. Там супруга оказывается значительно настырнее, чем в действительности. Сны, гм — известного содержания — возможно, и были нормой для Фэнмяня, но тебя ввергают в состояние ужаса. Присниться, конечно, может что угодно, но твоё воображение никогда не было сильно в правдоподобии неправдоподобного. А приходящее тебе во снах до жути натурально и подробно — словно всё это и видеть, и ощущать приходилось. Словом, от ошметков памяти Цзян Фэнмяня тебе досталось немного: возможность махать мечом, сносно воспринимать иероглифы и, наконец, увлекательные сны о Юй Цзыюань. Самое поразительно в этих снах — восторг в глазах супруги. Чьё уж тут воображение старается — твоё, Фэнмянево — или же это и правда память — непонятно. Но одно ты знаешь точно — от этой картины на душе легчает. Будто бы всё это гадкое подглядывание за чужими людьми окупается случайной и не тебе адресованной радостной гримасой. Тогда на тренировочном поле была лишь тень этой улыбки. От этих видений хочется краснеть — бледнеть и закрыть и без того закрытые глаза. А ещё иногда — и в этом страшно признаваться — иногда очень хочется, чтобы хотя бы часть из этого была правдой. По крайней мере, спокойная улыбка на чужих губах. Но всё это лирика, а пока ты просыпаешься через день в холодном поту от того, что снова во сне привиделась извивающаяся под Цзян Фэнмянем Юй Цзыюань и все эти ощущения, прикосновения, звуки въедаются в память настолько, что засыпать совершенно невозможно. Приходится отвлекаться от размеренных планов и искать решение. Простое — спать пореже — оказывается довольно действенным на первых порах. Спустя примерно месяц даже золотое ядро не спасает от хронической усталости и рассеянности, вызванных недосыпом. После того, как ты за столом — нужно было обедать с какими-то приезжими торговцам (благо не в первый раз, и помощник рядом) — пытаешься зачерпнуть чай ложкой из кружки и растерянно замираешь, не понимая, почему сосуд слишком узок, на тебя натравливают лекаря. Тот глушит тебя успокоительными травами, от чего первые три ночи ты проваливаешься в кромешную тьму на 9 часов. А потом твои муки возобновляются — отдохнувшее тело радостно перебирает в памяти (или чужом буйном воображении) всевозможные картины весенних — кажется такой эвфемизм тут принят — игрищ. Ты пытаешься смириться — все одно уже насмотрелся (насмотрелась?) на все эти непотребства. Считай, привык. И что в самом деле такого в том, думаешь ты, чтобы трахать собственную жену? А на следующую ночь тебя скручивают Цзыдянем с явной целью… Короче, опять ты просыпаешься мокрый, напуганный до полусмерти и совершенно нелогично возбужденный. Всему виной опять — то ли воспоминания, то ли воображение этого сбежавшего непойми куда и оставившего тебе своё тело мазохиста. Если так подумать, то вопрос о том, куда девался глава этого чертового Клана ты понятия не имеешь. Но раз уж Цзыдянь не выставил тебя вон из тела, пожертвовано оно было добровольно. И вот от этой мысли тебя начинает конкретно так потряхивать. Это что же такое стряслось с Фэнмянем, что он вдруг удрал — да ещё и так далеко. Опустим механику побега — но уж тело-то своё он оставил не по твоему принуждению точно. Если приложить к этому фееричные взаимоотношения с женой (начиная с ненависти в её глазах при каждой встрече и заканчивая подозрительно мазохистичными наклонностями твоего нынешнего тела), то получается очень даже неприятная картинка. И того: женщина его на дух не переносит, при этом он откровенно тащится от пошлых фантазий (или приятных воспоминаний) о совместном времяпрепровождении и даже относительно небольшого физического контакта. Фэнмянь её — жену свою — что, заебал до смерти, что она на него так смотрит? А потом удрал, чтобы не разбираться с последствиями? Но, если бы перед самым отбытием он чего-то натворил — хрена с два были бы у тебя те спокойные первые дни после перемещения, чтобы охуеть от происходящего и выхуять обратно. То есть съебался наш глава под шумок — намекнув, может быть, только помощнику. Уж больно тот спокойно отнесся к произошедшему. Под шумок — может, ему перед тем крепко попало от жены и он решил, что жизнь не мила и всё такое, а чтоб жена не слишком расслаблялась после его ухода, призвал какую-то пакость. Пакость оказалась мной-тобой-нами — и уже который месяц силится спасти висящий на соплях каноничный сюжет. И пыжиться придется ещё долгих 15 лет. А там смерть в бою, к сожалению, не быстрая и не безболезненная. Хотя шутка ли — 15 лет перед тем на пороховой бочке просидеть — пока рядом Цзыденем машут. Мысль про 15 лет оказывается совершенно отвратительной. И никак не приближает тебя к решению вопроса о взаимоотношениях четы Цзян. Бесит уже откровенно. А потом закрадывается поганая мыслишка о том, что нахуя вообще так заебываться — не твоя это грёбанная жизнь. И ответственность за этих людей — не твоя. Тебе подкинули что-то, но договор купли-продажи, доверенность и прочее ты не подписывал. Ни на не-свою-жену, ни на не-своих-детей. На все твои вопли когда-то, что младшая сестра в доме — это не твое решение и вообще ты против — тебе, тогда десятилетней пиздючке сказали молчать в тряпочку. Нет, все было относительно мирно, пока тебя не попытались заставить любить этот отвратительно громко кричащий и не понимающий человеческих взаимоотношений комок. И это не получилось толком — за все десять лет проведенных рядом — как бы ты не шпыняла себя за это. В процессе пришло осознание, что «не своя» ответственность оказывается «своей» очень быстро и ловко, а это самое «любить» или «не любить» не важно никому кроме тебя — дело должно быть сделано, не до размазывания соплей тут. Мыкаться 10 лет, уворачиваясь от чувства долга и загоняясь по поводу того, что не чувствуешь того, что должна… и отказываться называть усталую неприязнь ненавистью только потому что вы — семья. И теперь — не менее мучительно ты вписываешься все в ту же старую схему. С той только разницей, что роль твоя тут не подростка, которому окружающие могут простить бунтарство, истерики и глупую принципиальность, а ответственного взрослого, который вроде как на все происходящее подписывался сам и добровольно. А потом, значит, этот самый ответственный мужик съебал в закат. Вместо того, чтобы продолжать собачиться (и ебаться) с женой, растить двух пиздюков, радостно подобрать непонятно где третьего и счастливо сдохнуть вместе с собственным кланом — оставив на память сыну разве что глухое непонимание и обиду. Ахуенно, блядь, придумал. Пора останавливаться, одергиваешь ты себя. Материться через слово, пусть и в собственных мыслях — это уж и впрямь жест отчаяния. Мокрое, липкое тело раздражает, но просто залезть в купальню тебе сейчас мало — нужно выбросить из головы все это. По крайней мере, глупые старые проблемы, которые сейчас вообще не имеют никакого отношения к происходящему. Свои старые загоны нет смысла проецировать сюда. Отвлечься бы — книги не подойдут, ты опять съедешь на размышления, не удержав фокус внимания. Взгляд пробегает по комнате, скудно освещенной молодой луной. Ножны меча на подставке цепляют взгляд. Хуже, чем только что привидевшийся сон, быть уже не может. А размахивание руками обычно позволяет выгнать из головы любые мысли. Три часа самозабвенного выбивания соломы из манекенов наконец приводят к состоянию блаженной апатии и ты со стоном ныряешь в прохладную воду купальни на сон грядущий — даже вода в ней сейчас воняет болотом меньше, чем это чертово озеро днём. В результате ты засыпаешь спокойно. Неожиданно приятным результатом этой гадкой ночи оказывается решение проблемы со сновидениями. Стоит помахать мечом несколько часов с должным усердием — и можно безбоязненно укладываться спать. Проходит еще несколько месяцев размеренной жизни, пока не наступает странное утро, когда вы с супругой неожиданно пересекаетесь в общей трапезной. Ничего страшного не происходит, если сдержанно кивнуть друг другу и в гробовом молчании поглощать пищу — растягивая процесс так сильно, чтобы оппоненту первому пришлось бы удалиться по делам, а самому при этом можно было бы остаться в блаженном одиночестве. Тактика была выбрана одна и та же — и именно из-за этого дала сбой. Как неожиданно оказалось, Юй Цзыюань кривится от отвращения не при каждом взгляде на Цзян Фэнмяня. От осознания этого факта в какой-то момент у тебя перехватывает дыхание — и взгляд вопреки здравому смыслу задерживается на её лице дольше обычного. Всё равно ничего страшного не происходит. На протяжении всего завтрака её лицо отстраненно спокойно — с легкой тенью то ли недовольства, то ли пренебрежения в изгибе бровей и вздернутом подбородке. Тебя ловят — смотрят в ответ. Глаза с темно-серой радужкой спокойны. Она просто встаёт — без той резкости, с которой уходила в прошлую встречу — и без размаха оставляет палочки на столе. Ты смущённо опускаешь глаза обратно в тарелку, а в голове бьётся мысль, что не ты один тут убегаешь. У неё красивые глаза. И ты замираешь на мгновение, представляя, что было бы, если бы хотя бы часть тех снов была правдивой… Тебе кажется, что все относительно наладилось: ты машешь мечом по вечерам, ночью ныряешь в книги, а днем — после короткого сна — закапываешься в бумаги. Жизнь постепенно входит в колею и мыслей о посторонних вещах становится все меньше. Снов практически нет — скорее тебя накрывает просто чёрное забытье на пару-тройку часов, а потом ты снова возвращаешься к рутине. Тревожные мысли о прошлом появляются иногда, но ты старательно прогоняешь воспоминания о прошлой жизни, твердя, что все это теперь не важно. И нагружаешь себя еще сильнее, чтобы не оставалось ни времени, ни сил на рефлексию. Бешенный темп дарит тебе спокойствие и уверенность в собственных силах до поры до времени.