О прелестях похмелья

Странное спокойствие — практически перемирие в затяжной войне — летит ко всем чертям из-за твоей собственной глупости. Гордый своими ночными тренировками и тем, что вспомнил, как летать на мече, ты идешь на первую в своей жизни ночную охоту. Берешь пару старших адептов и молодняк — искренне надеешься, что будешь просто наблюдать. И естественно всё отправляется псу под хвост. Сначала ты чудом не падаешь с меча — сколько бы ни храбрился, а опыт пары месяцев против тех лет, что практикуется остальные, проигрывает. Ты разумно отходишь в сторонку, внимательно наблюдая за младшими. Но зазевавшись, пропускаешь тот момент, когда группа за твоей спиной упускает яогуая из кольца. Тот бросается в твою сторону — адепты настигают его в аккурат за твоей спиной и чужой меч свистит в районе твоих лодыжек, пригвождая голову яогуая к земле. Ты оборачивается и смотришь в глаза молодому адепту, едва не оттяпавшему тебе ноги. Принимаешь волевое решение отойди от группы подальше, чтобы не мешаться под ногами — и это оказывается фатальным. И на тебя летит яогуай. Вокруг — достаточно близко, чтобы его перехватить — нет никого. И приходится принимать бой. Яогуая победить — это не с Юй Цзыюань сражаться, мелькает у тебя в мозгу — и ты не можешь освободить сознание от мыслей, чтобы довериться телу. В результате двигаешься ты кое-как — чудом уклоняешься от удара когтей, а потом удар своего меча проходится не режущей кромкой, а плашмя по шее твари и та — ушибленная, но не раненая — звереет окончательно. Собирается толпа наблюдателей — и старые заклинатели, и молодняк — молча смотрит на поединок главы. Второй удар когтей ты принимаешь на меч — опять плашмя — и падаешь в грязь. Никто не собирается вмешиваться — яогуай только твой. Показательный бой в назидание младшим. Первый, настоящий смертельный поединок в твоей жизни (ну если не считать несбывшуюся смерть от Цзыдяня). Ты боишься безумно в этот момент. «Они не поймут, — мелькает мысль, — когда я не смогу уже справиться сам и нужна будет помощь. Ошибусь — взаправду погибну… Иди! Страховка тебя не держит». Удар, потом ещё. Ты стонешь от неожиданной боли, потому что тварь задевает тебя когтями. Ты целишься в шею, но меч отскакивает и ты наконец-то понимаешь, что дело с первым ударом было не в «плашмя», а в месте, куда ты целишься. Остается мысль — где-то на задворках сознания, что ударить можно в глаз. Ты меняешь тактику с режущих ударов на колющие. Кружишь вокруг чертова яогуая. Он из всего выводка остался один — с остальными уже разделались младшие адепты. Тебя шатает и с трудом держат ноги. Рана на плече неглубокая, но тебя мутит и в глазах начинает двоиться. Почему эта тварь так сильна, думаешь ты. И не находишь никакого ответа. Сопротивляться становится практически невозможно и ты падаешь на колени. Какой бесславный конец для главы Ордена, думаешь ты. Смерть на ночной охоте в окружении толпы молодых адептов. Да ещё к тому же от лап какого-то яогуая. Перед мысленным взором почему-то появляется искаженное презрением лицо жены и ты — на коленях перед яогуаем — вздрагиваешь от этого. А затем заставляешь себя подняться и сделать шаг навстречу твари — в этот момент тебя наконец-то накрывает блаженное полузабытьё. Руки сами ловчее перехватывает меч, меняются движения — становятся неуловимо текущими и быстрыми. Всё это ты отмечает на грани ускользающего сознания. Толпа адептов вокруг больше не безмолвствует — она беснуется так, точно ты гладиатор на арене и кричит почему-то звериными голосами. Это помешательство заканчивается быстро. Яогуай (или десяток их, непонятно откуда столько взялось) лежит бесформенной кучей в луже собственной тёмной крови — и ты валишься сверху на них, воя от пронзительной боли внизу живота, и снова замечаешь перед собой недовольное лицо, которого тут быть точно не может.

***

Пробуждение оказывается ещё хуже обычного похмелья. Но страшна даже не слабость тела и не тянущая непрерывная боль в плече и спине — а перекошенное лицо с темно-серыми глазами напротив. Она не даёт тебе пошевелиться, вздохнуть, сказать. Бьёт с размаху по лицу — пощёчина звенит будто со стороны — а она уже у двери тихо и зло роняет снова: «Идиот». И от этого чужого разочарования по щекам, точно у девчонки, текут слезы. День за днем проходят в мучительном однообразии: одиночество — слабость — вынужденное безделье. И самоедство. Охота кажется глупой затеей, риск — неоправданным. Страх перед будущим советом кланов застлал глаза и подтолкнул к авантюре. На большой охоте избежать такой ситуации было бы в разы проще, а так — ты подвёл своих же. Они рассчитывали на главу как на сильного заклинателя, способного подстраховать молодняк. На деле же он оказался беспомощнее любого из этих юнцов. И от стыда за собственную глупость и ущербность хочется выть. Помощник не приходит и от одиночества тянет удавиться. Лекарь проверяет пару раз в день и поит — спасибо ему за это — снотворным. Забытье приходит быстро и снов ты не помнишь. Кажется, этот дурман способствует нормализации течения ци. Потому что пару раз служанки шептались, что глава схлопотал искажение из-за своего затворничества и пренебрежения медитацией. Трепливые девицы, правда, быстро убежали, оставив тебя один на один с собственной головой — худшим из возможных компаньонов. Раз за разом ты прокручиваешь ты короткую сцену после возвращения сознания, гадая, что именно так взбесило супругу. Из всех вопросов этот почему-то самый насущный. Словно придумав правдоподобное обоснование ты автоматически избудешь причиненный ущерб. Словно одного твоего понимания хватит для этого. За такую глупость ты мысленно бьёшь себя по лицу, повторяя движение Юй Цзыюань. Подниматься мучительно тяжело — пришлось познакомиться с хвалёным купанием в бочке и пережить пару унизительных сцен «перетаскивания никчемного главы ордена». Слабость — состояние знакомое, и только спустя пару дней до тебя доходит, что для этого тела апатия и бессилие — чуждо и непривычно. А между тем лучше почему-то не становится. Хваленое золотое ядро нихера не может со всем этим поделать. Ты ловишь лекаря за рукав в его следующий визит и все-таки спрашиваешь напрямую. Тот жуёт губу и смотрит как-то грустно. «Глава безрассуден. Довести себя меньше чем за полгода до искажения ци — это не так просто. Пока её движение не станет равномерным я не позволю вам покинуть лазарет. Мой долг». Что уж тут сказать. Болтливые девицы были не так уж и неправы. А ты, оказывается в состоянии раздолбать что угодно: и собственную тушку в прошлом и не хилых размеров тушу Цзян Фэнмяня. Ещё плюс одна причина дать себе по морде — с размаху, совсем как сделала жена. Всемогущая, гребаная ци не справляется сама. Старик спустя неделю начинает засиживаться с тобой допоздна вечерами, объясняя и направляясь твои жалкие потуги в медитацию. Стыдно за своё незнание становится только в первые раза два — потом новое ощущение опустошенной головы ударяет по тебе так сильно, что становится совершенно не важно, что приходится пережить, чтобы его достичь. На третий вечер ты готова признать, что это очищает разум даже лучше похмелья. Запоздало, но всё же догоняет осознание, что в своих попытках удержать всё ты косячишь как мелкий ребёнок — падаешь обдирая коленки, снова встаёшь — пока не добираешься до верхушки дерева. А там уже не остаётся сил хвататься за ветки — и ты летишь вниз. Бесконечно долго и страшно, точно во сне или в бреду, когда разверзается бездна и полметра от кровати до пола оказываются чудовищно долгими и странными. Страх показаться мелкой и несмышленой толкает тебя на глупости. А неумение признавать свои ошибки вынуждает повторять их раз из раза. Ну, в словах и обещаниях себе ты всегда была хороша — а толку-то от них? Словно тварь бессловесная — пока до окружающих не допрёт, что тебе помощь нужна, ты сама даже не задумаешься. Старик улыбается немного печально, глядя на радостный огонёк в твоих глазах при ваших разговорах — и так же как помощник не говорит ничего о том, что думает по этому поводу. Раньше это казалось диким. Теперь ты иногда задумываешься о том, что этим людям не так важно, кто их глава и каков он. Лишь бы был живой и с семьёй не цапался. Тихо в Пристани — спокойно и мирно во всем Юньмэне. Они все дети реки — река же своим спокойным упрямством точит любые камни. И ей для этого вовсе не обязательно бурлить и пениться на перекатах. Это странно — учиться спокойствию, когда не хватает стольких знаний и нужно бы хвататься за всё без разбору, лишь бы успеть. Совет кланов неумолимо приближается, а лекарь все еще поит тебя своим подозрительным снадобьем, приносящим сон без сновидений. Теперь уже вы разговариваете не только про ци. Он вспоминает всякое из своего прошлого. А ты слушаешь и лишь изредка задаёшь вопросы. Река течет и постоянно шумит где-то на границе слышимости. Так же и слова старика проплывают мимо тебя, лишь по касательной задевая сознание. Истории об иных временах, когда не было ни заклинателей, ни тёмных тварей. Были просто люди и немного странных созданий, отличавшихся от людей больше внешне, чем внутренне. Разумные, со своими причудами, но никогда не враждебные просто по своей сути. Он кормит тебя детскими сказками, такими древними, что в них не осталось ни правды, ни морали, а тебе мучительно хочется расспросить о прошлом — этого странного врачевателя душ и твоём собственном. Но ты не решаешься на прямые вопросы. Позднее — спустя недели три, проведенных практически в полном затворничестве, не считая визитов странной, так ни разу и не повторившейся в своих рассказах Шахерезады — ты возвращаешься в мир. Это снова больно и мучительно тяжело — работать приходится строго по часам, спать и есть — тоже. Ещё в список включен здоровенный комплекс всяких упражнений — и непременный вечерний чай со стариком. Тот теперь спрашивает, что у главы нового и какие вести из дальних земель приносят торговцы. Чай, слава богу уже не такой забористый — и ты нормально держишься на ногах, а скоро, говорит старик, сможешь снова без опасности для себя взять в руки меч. Медленные шаги, повторяешь ты себе, усилием воли заставляя отложить до завтра недочитанную книгу и сосредоточиться на течении ци по меридианам. Старик придет через полтора часа — к этому моменту надо закончить. Спешка тут бессмысленна — из-за нее процесс лишь растянется. Жизнь по часам дарит легкость, но червячок сомнения и какого-то странного бунтарства копошиться на границе сознания. Где-то рядом с мыслью о том, что нужно извиниться — перед старшими адептами за опасную охоту, перед женой — за ту странную боль в глазах, которой ты не можешь придумать ни названия, ни оправдания. О всех этих мыслей тебя оберегал покой трех недель затворничестве, теперь же единственная защита — строгий распорядок дня и вечерний чай, дарящий долгий сон без сновидений. Ты меришь время часами, словно отвешивая на весах каждый новый промежуток работы или отдыха. Это скрадывает перспективу и обманывает восприятие. Жизнь из бесконечного дня становится чередой дискретных промежутков — они мелькают быстро, проходя вскользь мимо сознания, точно сказки старика. Помощников у тебя теперь много, они снуют по пристани и базару — ты собираешь через них даже сплетни — в виде отчетов и донесений. Когда-нибудь, ты надеешься, на смену этим бумажкам придут вечерние разговоры за чаем — трапезная в Пристани велика, а пользоваться ею можете только вы с супругой. Но поводов пересекаться за столом у вас двоих нет — да и вдвоем в таком огромном зале неуютно. Совсем иное дело — собрать десятерых молодых ребят, разбирающих твои бумажки и выслушать, что они думают о прошедшем дне. Пока же это только мечта человека, страдающего от одиночества. Ты позволяешь себе прогулки — иногда, не часто. Страх наткнуться на супругу как в прошлый раз всё ещё велик. Но опасения напрасны — она, кажется, умеет избегать тебя еще эффективнее, чем ты ее. Находишь ты только нянек с детьми — и в этот раз оказываешься мудрее и не подходишь близко. Долго наблюдаешь за попытками А-Чэна самостоятельно залезть на камень — и пару раз обливаешься холодным потом, когда он пытается упасть. А-Ли же в это время возится с ворохом пестрых лоскутов ткани — она разложила их на прогретом солнцем деревянном настиле и теперь выбирает самые яркие из них. Иногда — не отрывая сосредоточенного взгляда — засовывает палец в рот. Няньки, кажется разомлевшие от жары, стоят, облокотившись на перила, и болтают друг с другом. Им практически нет никакого дела до того, что А-Чэн в пятый раз всё-таки сверзился с камня, но, упрямо закусив губу, не стал плакать, а А-Ли пытается сжевать не только свой палец, но ещё и кусок какой-то пестрой тряпки. Глядя на детей, ты вспоминаешь свое недавнее безрассудство и снова болезненно переживаешь хрупкость их жизней.