О прелестях похмелья

Ты сидишь как на иголках, мучительным усилием воли заставляя себя не вздрагивать, когда кто-то из присутствующих заговаривает. Как же хотелось на совет кланов отослать помощника вместо себя. Или по крайней мере, не присутствовать вот сейчас в парадном зале Огненного дворца, а забиться под кровать или под стол в своих покоях в Безночном городе и отгородиться ото всех этих людей. Не вышло. А сейчас надо ещё спину ровно держать — и морду кирпичом не забывать делать: рядом гордо восседает супруга и очень не хочется привлекать излишнее внимание с её стороны. Гуаншань мурлычет что-то (от отвратительности этого звука хочется блевать), ему отвечает озлобленный (уже! Хотя на дворе еще утро) Лань Цижэнь. Потом сцепляется кто-то из мелких кланов — не поделили пограничные земли, и зоны ответственности по защите населения от нечисти. Продолжается эта дрязга недолго, так как взбрыкивает старик-Не (он смотрится многим старше остальных глав великих орденов, хотя ты подозреваешь, что это из-за особенностей пути совершенствования этой семьи, а не реального возраста). Эти идиоты, вздумавшие притащить свои мелкие дрязги на совет кланов, — бывшие вассалы главы Не, но у них по-прежнему хватает наглости регулярно просить у него помощи против особо крупных местных яогуаев. Глава Не в шутку предлагает забрать себе спорный участок, раз уж оба почтенных главы не могут обеспечить безопасность этих земель. Тут впервые открывает рот Вэнь Жохань, разражаясь громким смехом. Просит жестом принести ему карту и быстрым движением кисти присоединяет приличный шмат территорий к землям Ордена Не. Двое глав тихо опускают взгляды и вжимают голову в плечи. Старик Не просто кивает. Обсуждение дальше переходит к недавно сформированному торговому союзу, затрагивающему водный путь между Юньмэном и Гусу. Цижэнь брызжет слюной, и требует пошлину за пользование реками его территории. Ты вздыхаешь и присоединяешься к заявлению, потому что мелкие кланы придумали все это, не спросив более крупных соседей. В норме грузообмен по тому торговому пути шёл между Юньмэном и Гусу без участия посредников — и предложенная перемена наносила урон прибыли обоих Великих Орденов. Жохать щурится, а Гуаншань фыркает: «Отдайте все реки Цзянам, что вам стоит. В самом деле, тогда каждый, замочивший ноги в любом ручье будет обязан расплатиться». Это была давняя дрязга — пошлины на всех основных реках юга Цзянху действительно отходили Цзянам, составляя основу благосостояния Ордена. Цзини же, жившие продажей золотых украшений и прочих драгоценностей, страдали от этого довольно сильно, так как именно по этим путями шла торговля с императорской столицей. Кто-то из мелких кланов, не причастных к дрязге, пытается вякнуть что-то в поддержку позиции главы Цзинь. За что награжден убийственным взглядом Юй Цзыюань и сразу поник… В принципе, идёт всё неплохо, пока насущные дела не заканчиваются и не настаёт время торжественного застолья. Тут все ущемлённые при разборе дрязг и споров получают наконец-то возможность отыграться на своих обидчиках. Кого-то из глав поменьше уламывают сосватать дочь за молодого главу Яо (этот громогласный индюк нахохлился и раздулся от гордости). Остальные тянут вино и радостно ухмыляются — ты же цедишь чай, как и достопочтенная супруга. С противоположной стороны тебе салютует полной чашкой Цижэнь — ещё один отщепенец на этом празднике жизни. Потом резко всё идет наперекосяк, кто-то из мелких глав (ты безбожно путаешь их имена, лица и названия территорий), кажется, сосед и вассал Цзиней, подходит к тебе с кувшином вина. И улыбаясь лучезарно предлагает выпить за здоровье твоего сына. Ты ощутимо вздрагиваешь, отказываясь принимать вино — глава пытается настаивать, но тушуется вдруг и отпрыгивает. Ты не успеваешь вздохнуть с облегчением и отпить чаю — вскидывает чарку с вином Цзинь Гуаншань на противоположной стороне пиршественного зала. Он повторяет тост своего подхалима, ты поднимаешься на ноги, благодаришь и глотаешь немного подостывшего чая. Но это ещё не конец. «Как радостно, — говорит Гуаншань, — Что хоть на совете глав мы можем выпить за здоровье наследника Юньмэн Цзян. Ведь глава Ордена не счёл нужным, собрать нас на празднование первой луны». Ты хлопаешь глазами раз-другой. Потом прикидываешь время. Да, это было незадолго до твоего появления здесь. Может именно поэтому Юй Цзыюань игнорировала тебя те первые месяцы. Причин бездействия Фэнмяня ты не знаешь и знать не можешь, а тебе тогда точно было не до празднества (и слава всем богам, что оно не состоялось тогда). Сейчас хуже всего то, что Гуаншань продолжает говорить и хочет объяснений: традиции, чёрт бы их подрал. А потом, естественно, давит на больное — даже не тебе, а замершей где-то за левым плечом Юй Цзыюань. Это всего лишь намек (мерзкий, как всё, что вырывается изо рта Гуаншаня этим вечером). Повисает тишина и последний вопрос: «Почему Цзян-сюн не желает показывать нам всем своего сына?» — не может оставаться без ответа. Ты опускаешь глаза, зажмуриваешься, собираясь с силами, а затем, глядя в упор на Гуаншаня говоришь: «Я слишком за них боюсь». Тишина становится оглушающей. Как в тумане видишь ты, как Цзинь Гуаншань усмехается в стакан. Старик-Не что-то крякает удивленно, даже Вень Жохань в непонятном веселье поднимает бровь. Один Лань Цижэнь держит лицо… а на прочих, сидящих дальше, тебе не хватает сил взглянуть. И уж точно совершенно никаких сил нет посмотреть жене в глаза. Она быстро шагает в отведенные вам покои, а фиолетовый шелк её одежд шипит на тебя не хуже змеи, когда ты, затаив дыхание, спешишь следом. Зачем?.. Оправдаться? Быть избитым Цзыдянем? Наверняка ты просто за стуком шагов и шипением юбок не слышишь треска, а он должен быть. Такой, что все эти чертовы тряпки на стенах загорятся в одно мгновение. Она влетает в ваши комнаты, там нет ни души — даже вечные Иньчжу и Цзиньчжу куда-то пропали (убрались с дороги, чтоб под горячую руку не попасть?) — потом в дальние покои, личные, те, что с кроватью под пологом, куда точно не пускают чужих. Юй Цзыюань садится на тёмное покрывало, и застывает, уставившись в стену напротив. А ты прижимаешься к дверному косяку, ожидая чего угодно, кроме тишины… и задумчивости? Тебя будто даже не замечают. Игнорируют? Нет, не похоже. Нужно говорить, оправдываться. Но как? И что… Шаг, ещё один. Ты открываешь рот, а она поднимает глаза. Нет. Так совершенно невозможно. Ноги подкашиваются — ты падаешь на колени. И тихо шепчешь: «Прости». Хватаешь её за руки. Не умея и не зная, как и что можно сказать. Сжимаешь чужие пальцы в тщетной попытке убедить. «Я тварь бессловесная, — думаешь ты. — Прошу, пойми — я осознаю свою глупость и пытаюсь от нее избавиться. Попытки мои жалки и разочарование в твоих глазах я заслужил. Как я об этом скажу?» «Прости меня», — снова шепчешь ты, прижимаясь губами к чужим пальцам. Почему-то очень страшно от молчания. Ты снова и снова шепчешь одно и то же, уже остервенело целуя ей руки. Юй Цзыюань отнимает одну, проводит по твоим волосам и вытаскивает шпильку из прически. Заколка сползает, и очень быстро оказывается на покрывале, рядом со шпилькой. Пучок развивается под пальцами и от этого чувства освобождения почему-то на глаза наворачиваются слезы. А рука перебирает пряди, и ты вздрагиваешь вспоминая те сны и то, какого зарываться пальцами в её волосы, вдыхать их запах, вжиматься носом в шею… ты вздрагиваешь, внутри прокатывается теплая волна, а лицо — ты уверен, краснеет. Благо в комнате полумрак. И гонишь эти мысли, а слезы со щёк стекают на подбородок и капают на подол платья. Она тормошит твои волосы, а затем пропускает сквозь пальцы всю их длину и удивленно вздыхает: «Зачем ты?» Они сейчас по плечи, да. А были сильно длиннее. В какой-то из тех безумных вечеров, на грани искажения ци, ты рубанул мечом. Чтобы не мешали, чтобы не напоминали, о чём не надо, и в конце концов перестали так мучительно оттягивать назад голову. «Искажение», — шепчешь ты. А она отнимает вторую руку и тянет тебя за подбородок, принуждая посмотреть в лицо. Ага. У тебя по-прежнему по щекам течёт, они наверняка красные, а голос сиплый. Потрясающе. Лучший способ оправдаться за потерю лица на собрании кланов — это вот так вот разрыдаться в покоях собственной жены. Да, теперь даже у неё на тебя рука не поднимется. Жалок ты, Фэнмянь. Жалок до отвратительности. Смотреть на нее ты больше не можешь. Вскакиваешь и вылетаешь вон. Сбиваешь с ног слугу в коридоре, тот что-то раза три повторяет тебе, прежде чем ты оказываешься в состоянии разобрать. «Глава просит вас к себе». «Веди», — машешь ты рукой. Слёзы быстро высыхают на щеках, а коротко остриженные волосы разметались по плечам. Только бы не к Гуаншаню вели. Его насмешек ты точно не переживёшь, но вернуться обратно в свои покои к супруге совершенно немыслимо сейчас. За дверью оказывается небольшая комната, низкий столик и дружелюбно улыбающийся глава Вень. Перед ним два кувшина вина и две чарки. «Садись, Цзян-сюн», — говорит он тебе, делая широкий взмах рукой. Он тоже одет по-домашнему, верхнее парадное облачение осталось где-то, а в волосах просто обычная шпилька без заколки. Ты невольно обращаешь внимание на этот уровень фамильярности и успокаиваешься. Будет просто дружеский разговор… а что это человек через 15 лет попробует подмять под себя всю Цзянху — ты можешь на этот вечер забыть. Есть во всех этих традициях что-то успокаивающее, дающее уверенность, почву под ногами… ориентир. Жаль, что с Юй Цзыюань они не помогают. Только пригубив цишаньское вишнёвое вино, ты понимаешь, какую большую ошибку совершил. Но очень быстро мысль об этом отходит на второй план. От лёгкого опьянения накрывает эйфория. Так происходило часто в прошлой жизни. Нет, не так. В прошлой жизни с этого всё всегда начиналось, но редко заканчивалось на такой же высокой ноте. За эйфорией приходила тоска, а дальше вместе с увеличением количества выпитого она смеялась буйством, тогда же сознание начинало подводить. Потом наступала фаза отчаяния, сменявшаяся наконец полным беспамятством, подобным смерти. Остановить этот цикл было практически невозможно. Сейчас же ты испытывал счастье безграничное, ничем не омраченное. И был готов любить весь свет, клясться в сердечной привязанности человеку напротив, кем бы он ни был. Чаша тёмно-красной жидкости снова опрокинулась в горло, растекаясь теплом по грудной клетке. Как давно — несколько месяцев уже, наверное, — приходилось блюсти сухой закон. И не было никакой возможности отпустить контроль. В Пристани Лотоса ты чувствовал себя чужим, одиноким. Довериться кому-то из слуг или помощников казалось немыслимые. Зная, как легко уходит контроль под действием алкоголя в условиях длительного стресса, приходилось держать себя в руках и обходить стороной. И сейчас, после долгого воздержания, тормоза слетали быстро. Настолько, что тебе было уже совершенно все равно, что человек напротив — Вэнь Жохань. Тот самый, по чьей вине сгорит через 15 лет Пристань Лотоса. Эта мысль разрывает на время счастливое отупение и идиотская улыбка сползает с лица. «Чертовски хорошее вино», — говоришь ты, сталкиваясь с изучающими тебя глазами. Тёмные, похожие больше всего на спелую вишню и будто бы даже с красноватым отблеском на дне. «Вижу, что тебе нравится, Фэнмянь. Рад составить компанию». — ты не знаешь, часто ли раньше вы сидели во так. Насколько задушевным были ваши разговоры? Но в глазах Вэнь Жоханя сейчас только спокойствие и интерес. «Благодарю, глава Вэнь». Ещё глоток, потом ещё. Продирающиеся сквозь толщу воды мелкие пузырьки шипят на поверхности уже тише. На смену эйфории приходит расслабление любопытство. «Что ж ты, Фэнмянь, так подставился на совете? Страшно теперь домой возвращаться?» — в голосе заботы больше чем насмешки, это поражает в самом деле. А вино, обманчиво легко пьющееся, быстро развязало язык. «Страшно, брат Жохань. Ужасно страшно. Так не было даже когда родилась А-Ли. Как это маленький кулек может быть отдельным живым существом? Как его спрятать и защитить. Когда А-Чен забирается ко мне на руки — я не могу поверить в то, что это и правда человек. Хрупкий, маленький, упрямый даже сейчас. Хочется оградить от всего — тем более от этих ротозеев, что так жаждут поглазеть…» — ты замолкаешь, сбившись с мысли и опрокидываешь ещё пару чаш. «А как А-Сюй и А-Чжао?» — спрашиваешь, чтобы перевести тему. «Как? Сюю лет 5. Безмозглый щенок. Что с ним пока возиться? Пусть женщины смотрят за ним, да мечом махать учится. Мне дела нет. Вот лет через 10, когда человеком станет, я им займусь», — ты вздрагиваешь от собственной памяти, подбрасывающей тебе такие похожие слова из собственного прошлого. Опрокидываешь чашу, быстро наполняешь следующую, потом ещё одну. Вино в кувшине иссякает. И Жохань хлопает в ладоши. Из ниоткуда появляется девушка с новым кувшином и так же бесследно исчезает, оставив вино на столе. Мысли же твои уходят в прошлое, бросая твоё тело на произвол судьбы в компании Вэнь Жоханя.