О прелестях похмелья

Тебе снится прошлая жизнь. Только смутные детали — воспоминания о глухой ненависти. В первую очередь — к себе. Будто ты снова девчонка, и тебе опять пятнадцать. Проснувшись, ты вспоминаешь, с чего это вдруг. И окунаешься снова во все эти невеселые мысли. Ты вспоминаешь сестру. И думаешь, что век бы её не видеть. …как тебе мешали спать, как медленно — по ниточке, по капле — ты собирала мелкие и глупые обиды. Как представляла всякие гадости. Как тебе хотелось сделать больно другому человеку, потому что терпеть самой, прятать всё внутри и молчать было уже совершенно невыносимо. Все твердили, что вы подружитесь — а тебе было совершенно не интересно. О чём с ней можно говорить, она же ничего не понимает. «Подожди, подрастёт», — отвечали тебе. Она растёт, но ничего не меняется. У вас так и нет общих тем для разговоров, хотя она уже в том возрасте, когда можно читать книжки и трепаться о них днями напролет. Но ей всё ещё нравятся только сказки (и сильно больше них — мультфильмы, причём такие, от которых тебя тянет блевать). «Подожди, она подрастёт», — бесконечные мультфильмы сменяются тупыми видосами. Это вещи за гранью твоего понимания. Она становится старше, раздражительнее и скандалы дома звучат всё чаще. Тебе пытаются сказать, что ты тоже была такой — дескать, не рыпайся, а терпи. Ты терпишь, но клянёшься тихо — себе самой — что никогда в жизни не заведешь детей. Её средняя школа — это кромешный ад. Родители делают вид, что носятся с малой как с писаной торбой — на деле же им чихать и очень не хочется тратить на эти проблемы свое время. Они упорно не признают, что с тобой было проще (да, когда ты была в этом возрасте они носились с мелкой, а ты справлялась сама — и намного лучше, чем она сейчас со всеми своими репетирами). Проблему пытаются решать деньгами, подарками, скандалами — последние становятся обязательной частью чуть ли не каждого ужина. (Когда тебе было 10, тебя просто выгнали бы из-за стола, если бы ты вздумала плакать — это же портит аппетит всем). Ты думала тогда, что действовать нужно силой. Изолировать от отвлекающих факторов, научить дисциплине, потом плавно добавлять отвлечение, следя за тем, чтобы не падал КПД. Но на такие радикальные меры никто не пойдёт, да и не говоришь ты об этом вслух. Не твой выбор — не твоя ответственность. Но почему-то всегда кажется, что ты виновата. Что нельзя так думать, нельзя сравнивать. Ты же можешь со многими людьми спокойно общаться, даже если они отличаются от тебя. Тут же ты требуешь, чтобы она была такой же. Чтобы слушала раскрыв рот и затыкалась по щелчку пальцев. Тебе хочется как из глины слепить то, что кажется правильным. Ты отказываешь ей в праве быть собой, оставаться такой как есть. Ты, годами ломавшая себя, чтобы принять её существование в своей жизни, всё ещё хочешь чтобы она оплатила эти долги. Понимаешь абсурдность — но счётчик всей твоей мерзости помнит чувство вины за не-свою-ответственность и требует спросить за это таким же дурацким бесполезным чувством с сестры. Когда Жохань говорит «признаю их людьми», ты думаешь — «Вот оно!» — ровно также в той старой жизни думала и ты: пройдёт время, она станет на тебя похожа — хоть чуть-чуть — и ты увидишь в ней человека. И тогда-то и придёт мир-дружба-жвачка. Заживёте душа в душу. Десять с лишним лет проходит, а она такой, как тебе хочется, не становится. Она другая — и это бесит. Ей совершенно неинтересно то, что интересно тебе, но нужно твоё внимание. Она не становится тем, что тебе надо — и ты продолжаешь к ней относиться как к бракованной болванке, не годной для изготовления детали. Винишь в нерациональном расходе сырья. Перед тобой не человек с правом свободы выбора — а последствие досадной и не твоей ошибки. На фоне этого Жохань звучит чуть лучше — он обещает признать человеком, когда придет время, а не если.

***

Супруга заглядывает с утра, чтоб собственноручно вернуть твой гуань. Ты ждёшь нагоняй — за позор на совете, за истерику, за безудержное пьянство — а она выглядит спокойно. На самом деле, намного спокойнее, чем на том же совете. «Наказание откладывается» — понимаешь ты и прижимаешь уши как нашкодивший щенок каждый раз, когда Юй Цзыюань смотрит в твою сторону. Служанки, сразу как она уходит, приносят что-то подозрительно напоминающее похмельный суп — нажористый бульон с мелко нарезанными кусочками мяса. Интересно, так заведено в Безночном городе или Вэнь Жохань одарил тебя милостью после вчерашней попойки? Закончилось, к слову, всё относительно мирно. Вы пели на два голоса звучные цишаньские песни, перейдя с нежной вишневой наливки на цинхийскую байцзю. Немного посквернословили в адрес Гуаншаня, который в принципе за словом в карман не лез никогда, но на этом совете по смехотворности поводов для доёбок превзошёл сам себя. Если не вспоминать разговор про детей, это было приятно. Подумать только, вы и правда можете спокойно отдохнуть в компании друг друга — и утром никто не будет драматичным шепотом спрашивать, не погиб ли ночью глава Цзян от руки главы Вэнь. Вообще, если подумать, Жохань повёл себя как образцовый хозяин вечеринки, взявшись успокаивать самостоятельно самого проблемного из гостей. Следующий день совета проходит гладко. Гуаньшань, к слову, выглядит помято за обедом — и главы кланов поменьше шепчутся, что цишаньские служанки имеют слишком крутой нрав и укатали за ночь этого кобеля. Ты случайно ловишь на себе взгляд жены, но в нем нет осуждения. Она не отводит глаза, а слегка улыбается — и от этого внутри становится подозрительно тепло и спокойно. Будто бы тебя не ждёт вечером — или после возвращения домой — основательный скандал. Вы летите на мечах с небольшой группой адептов, бросив далеко позади парадный кортеж. Все молчат — тяжело перекрикиваться сквозь ветер. Во время полёта ты успокаиваешься и украдкой поглядываешь на Юй Цзыюань. Наверное, ей нравится летать — лицо расслабленно спокойно, несмотря на бьющий в него поток воздуха. Ты засматриваешься на блеск золотых украшений в тёмных развевающихся волосах и тень спокойной улыбки на губах. Меч едва заметно виляет — и ты тут же ловишь на себе внимательный взгляд. Вспоминаешь, что наказание всё ещё откладывается. Вы прилетаете глухой ночью — повинуясь внезапному порыву (скорее всего следствию неприятных воспоминаний о прошлой жизни) ты, отдав пару быстрых распоряжений, первым делом заходишь к детям. Нянька А-Чэна клюёт носом и даже не пытается подняться, когда входит глава ордена. А мальчишка спит, крепко сжимая кулачки. Глядя на это, ты с удивлением замечаешь, что тебе не противно. Что страх — старый, появившийся ещё при первом знакомстве — это действительно страх за детей, а не перед ними. Ты заглядываешь к А-Ли, киваешь встрепенувшейся няньке и отправляешься спать. Где-то за поворотом галереи как и всегда за тобой наблюдает жена. Проходит день, другой, третий. Ожидаемый тобою скандал так и не происходит. Это странное ощущение. Вы с супругой с завидной регулярностью пьёте чай в компании друг друга. Эти встречи происходят в абсолютном молчании, но оно из настороженного постепенно становится успокаивающим. Твоя жизнь отмерена часами и спустя пару дней ты начинаешь в точности соответствовать этому ритму: сон-работа-медитация-тренировки. Твоя голова пуста от лишних мыслей, даже встречаясь с супругой в трапезной (а это начинает происходить всё чаще к твоему удивлению) ты не сразу вспоминаешь о своих страхах и беспокойстве. Может быть, Юй Цзыюань просто устала и от того стала тише? Но проходя мимо тренировочных площадок ты слышишь свист Цзыдяня и громкие крики. Адепты, обливаясь потом, выполняют указаниями, а хозяйка Пристани шипит как рассерженная змея. И кнут искрится очень даже воинственно. Ты засматриваешься. «Нет, есть ещё порох в пороховницах», — думается. И уходишь прочь, чтобы не быть пойманным. В основном приходится заниматься бумажной работой, изредка прерываемой встречами с купцами и главами мелких вассальных орденов. Разговоры с последними особенно утомительны. Одному — посмевшему стоя в твоём доме и глядя тебе в глаза шутить в духе Гуаншаня на последнем совете — ты молча указываешь на дверь. Что поразительно, тот вздрагивает и слушается моментально. Несмотря на этот инцидент, ты исполняешь его просьбу и отправляешь адептов разобраться с логовом тварей. Но даёшь им письменный наказ затребовать компенсацию за дорожные расходы и постой с местного главы — обычно адепты ордена Цзян на таких заданиях столуются за собственный счет. Жёлчную приписку, что эти затраты уважаемого главы многим меньше того, что обязан предоставить любой вассальный клан Ордена Цзинь в обмен на помощь, ты всё-таки опускаешь. Слухи об этой маленькой мести со временем возвращаются в Пристань. Шепчутся о том, чем мог так разозлить главу ордена несчастный проситель, что тот приказал своим адептам ободрать его видавшие лучшие виды владения так немилосердно. Совесть твоя не мучает тебя совершенно — ты не жалеешь о своей мелочности. Только вот во время вечернего чая с супругой всё равно сидишь напряженно, точно нашкодивший ребенок. Мучительно пытаешься угадать, известна ли твоя мелкая выходка Юй Цзыюань, и станет ли она смотреть на такое сквозь пальцы. Но вечер проходит так же тихо и спокойно, как и предыдущие. Спустя еще пару недель — под вечер, уже после тренировки с мечом — прибегает взмыленный адепт и просит подойти в зал для приёмов. Мальчишка возбуждён и будто бы даже обрадован, но дело видно что срочное. Еще за дверями ты слышишь звучный голос супруги и характерное потрескивание: «Собака, смеет кусать руку, которая её кормит?» «Госпожа Юй…» — пытается оправдываться испуганный голос, но после звучного грохота замолкает. Ты распахиваешь двери. Тот самый не в меру болтливый глава оседает на пол, будто ему подрубили колени. Цзыдянь вьётся беспокойной искрящейся змей у ног Юй Цзыюань, а чуть поодаль удовлетворённо скалятся адепты — вроде, те самые, которым ты бумажку в руки отдавал. Складывая два плюс два получаешь, что глава этот, нагло распускавший слухи последний месяц, явился сейчас, чтобы полюбоваться на ваш семейный скандал. Очень здорово, он, конечно придумал. Скандала не хочется — только-только всё наладилось и стало спокойно. Состояние твоё пришло более-менее в норму, меч только перестал казаться слишком тяжёлым в руках... А сейчас — из-за твоей глупой гордости и желания мелочно отомстить — всё рассыпается в прах. Хочется зареветь как маленькая девчонка и убежать — и вообще-то ты и есть маленькая девчонка. «Ты смеешь думать, что я просто отпущу человека, говорившего то, что говорил ты? — она подходит вплотную к просителю. — Сколько золота заплачено Гуаншанем за эту мерзость?» — она задирает его подбородок рукоятью Цзыдяня, заставляя смотреть в глаза. Проситель жалобно кривится. «То есть ты сделал все это в надежде, получить вознаграждение от главы Цзинь?» — она усмехается пренебрежительно и отступает на шаг назад, поворачиваясь к тебе. «Цзян Фэнмянь, это было слишком мягкое предупреждение. В ордене Цзинь за помощь адептов полагается сильно большее вознаграждение, чем указанное в этих, — она машет в сторону адептов, — бумагах». Разборка принимает странный оборот. Слова оправданий замирают в горле, потому что совершенно не подходят по смыслу. «Я посчитал, что этого будет достаточно», — выдавливаешь ты кое-как. «Уважаемый глава, посмевший поставить под сомнение вассальную клятву, задержится в Пристани. Я надеюсь, что у него есть приемники, которые поведут себя мудрее», — после этих слов адепты, повинуясь легкому движению руки госпожи Юй уволакивают бедолагу — тот пытается что-то сказать, но после особо громкого щелчка Цзыдяня переосмысливает своё решение. Вы остаётесь вдвоём. «Что вы будете с ним делать?» — спрашиваешь ты. «Просто ждать, — говорит Юй Цзыюань. Цзыдянь доволоной усталой змеей ложится у её ног, а потом превращается обратно в кольцо. — Когда Цзини лезут в чужие дела — это всегда слишком мерзко», — и она уходит. А ты замираешь один в пустом зале. «Это не твоя война», — шепчет что-то в памяти. Ты отбрасываешь — не то. «Это не только твоя война», — пробуешь ты снова переставить льдинки местам.