О прелестях похмелья

Проходит уже больше года с момента переноса и ты удивляешься, насколько быстро получилось прижиться. Странно думать, но похоже, тобою заработан уже некий кредит доверия. Откуда — непонятно совершенно. После того злосчастного совета супруга не попыталась укокошить тебя. Но на вопрос (робкий, заданный практически шёпотом) о том, стоит ли удовлетворить любопытство Гуаншаня и собрать всё-таки масштабное торжество, она категорически сказала «нет». Так что все домашние праздники так и остались домашними — ты улыбаешься А-Чэну, треплешь по волосам А-Ли и ловишь краем глаза чуть ли не улыбку на лице Юй Цзыюань. Под Новый Год приходит письмо. Странное, похожее на лоскутное одеяло. Соседние строчки написаны разными людьми. Ты вздрагиваешь и напрягаешься под долгим взглядом жены. В самом письме, впрочем, нет ничего такого — поздравления и прозрачное обещание когда-нибудь заехать всем семейством, познакомить маленького А-Ина с А-Ченом. Ниже приписка (аккуратные знаки, чуть мельче крупных и восторженных до этого) с формальными поздравлениями для Юй Цзыюань. «Ну, какие новости?» — со странным выражением лица спрашивает жена. «Они были месяц назад в окрестностях озера Билин. Наверное, надоедали бедному Цижэню в Гусу перед тем. Обещают приехать… когда-нибудь». Она кивает в ответ, продолжая пристально вглядываться в твое лицо. При этом поджимает губы, будто бы очень хочет прокомментировать, но сдерживается. Проходит полгода до следующего письма, потом ещё целый до второго и ещё десять месяцев, прежде чем они действительно приезжают в Пристать Лотоса. Каждый раз, когда приходит весточка от бродячих заклинателей, лицо супруги меняется, приобретая странно растерянное выражение. И каждый раз она силится что-то сказать, но в итоге молчит. Только смотрит с сожалением, что ли? Когда они всё-таки приезжают, становится шумно. А-Чэну скоро четыре, и он умеет бегать и разговаривать, А-Ли и того больше. В Пристани не бывает тишины — плещется вода, переругивуются грузчики с лодочниками и купцы — и с первыми, и со вторыми. Поют и смеются служанки, стирающие белье. Весь этот гвалт не стихает до поздней ночи. Но ни твои дети совместными усилиями, ни все эти лодочники, кухарки и мальчишки-посыльные в Пристани не могут создать такой хаос. Цансэ Саньжэнь постоянно говорит, ещё чаще смеётся. А-Ин… это просто чудовищно. Настолько, что А-Чэн в испуге хватает тебя за подол, а ты сам оборачиваешься к Юй Цзыюань за поддержкой. Та лишь грустно усмехается, но зовёт всю эту шумную братию в трапезную, где слуги судорожно накрывают ранний ужин для внезапных, пусть и долгожданных гостей. А-Ин цепляется к А-Чену. Нет, серьезно, этот неугомонный ребенок прилипает как банный лист и никакими уговорами его нельзя оттащить или заткнуть. От такого напора твой малой тушуется, а затем ты видишь, как у него начинает подрагивать нижняя губа. Ну вот, в первый же день знакомства напугался до слёз. Когда А-Чэн всхлипывает, А-Ин не сразу понимает в чём дело, а поняв пугается сам — и от страха принимается тараторить ещё быстрее. Ты вздрагиваешь, осознавая необходимость, что-то сделать — и поднимаешь одного мальчишку на руки, а второго — пришибленного непонятным изменением поведения — треплешь по голове. Рядом, будто из ниоткуда вырастает старший Вей, и без единого слова успокаивает своего малого, а затем тихонько хлопает тебя по плечу. Свесив голову тебе на спину, А-Чэн тянется посмотреть на А-Ина… Очень утомительный день. Ну, вы со старыми друзьями поговорили (это просто так называется, на деле — говорила Цансэ, а вы с Чанцзэ только обменивались сочувственными взглядами). «Куда вы дальше», — спрашиваешь ты, когда на следующий день вы сидите втроём в теньке после завтрака, а дети резвятся на причале под ещё пока ласковым солнцем. «В Илин», — отвечает Чанцзэ, и ты вздрагиваешь от этого слова. А Цансэ начинает рассуждать о том, какие интересные твари могут попасться там. Как же хочется кричать и махать руками. «Это не слишком опасно?» «Да брось, что может нам сделать нечисть, пусть и с могильника Луаньцзан? Мы будем осторожны», — Цансэ улыбается так уверенно, и тебе хочется купиться на эти слова, но ты прекрасно знаешь конец этой сказки. Она вдруг вскакивает — и уносится к причалу. А ты поворачиваешься к Чанцзэ. «Послушай, оставьте хотя бы А-Ина здесь. Ему пока рано в Илин, особенно в окрестности Луаньцзан. Если вдруг что-то случится, — ты мнешься, потому что это звучит, будто ты сомневаешься в их способностях или ещё что-то в этом духе, — по крайней мере он будет в безопасности». «Она не согласится». — коротко качает головой Чанцзэ, задумчиво глядя на размахивающую руками и весело смеющуюся на причале жену. Ты задыхаешься от бессилия и открываешь рот, чтобы снова повторить. «Не надо», — останавливает тебя Чанцзэ. «Не надо, — повторяет он. — Отпусти». Слова застревают в горле. Они скомкано прощаются после обеда и уплывают. Белая вуаль от доули развивается и тянется шлейфом за лодкой. Ветер ещё какое-то время доносит трёп А-Ина. И ты ловишь на себе странный взгляд Чанцзэ — он сидит на веслах, спиной по направлению движения. Будто бы что-то пытается этим сказать — в последний раз. Рядом с тобой замирает Юй Цзыюань. Она молчала все полтора дня этого странного визита — не очень свойственное ей состояние души — и смотрела со смесью жалости и неприязни на твоих друзей. Сейчас, когда они уехали, ты ждёшь, что она наконец выскажется. «Отпусти. Твоей вины здесь нет», — говорит она и кладёт руку тебе на плечо, слабо сжимая, чтобы обозначить… свое присутствие — или поддержку? О небожители, о чём она? В самом деле, тебе сейчас не до неё. Ты маешься от своего предзнания и бессилия, а ещё из-за того, что сложно притворяться другом тем, кого ты видишь впервые в жизни.

***

Проходит год, где-то посередине осени приносят письмо. Они, переждав зиму в тепле цинхийских постоялых дворов, только к началу лета перебрались в Илин. Изловили какого-то крупного демонического быка, сторговали его местным заклинателям втридорога. И планируют до холодов сходить на гору, а потом перебраться куда-нибудь, где потеплее, на зиму. Ты вздыхаешь глубоко и печально и ловишь внимательный взгляд супруги поверх чашки — вы сидите вдвоём в трапезной и пьёте по заведенной уже несколько лет как традиции дневной чай. Дети на занятиях, а слуги отосланы с глаз долой. «Какие новости?» — спрашивает она. «Оно отослано в конце лета, тогда они ещё были в Илине», — ты сжимаешь зубы. Говорить лишний раз о своих друзьях с ней не хочется. Не нужно испытывать чужое терпение. Она странно смотрит на тебя, чуть закусывает губу. Так было и в прошлые разы когда приходили письма. Будто бы ей есть что сказать, но она сдерживается. Почему? «Это неправильно», — она качает головой и подвески на золотых шпильках красиво позвякивают. — «Отпусти тех, кто ушел. Они сами несут ответственность за этот выбор, ты не можешь это исправить.» «Даже если этот выбор — смерть?» — вырывается у тебя прежде, чем ты успеваешь дать себе отчет. «Пусть даже смерть. Они выбрали это сами», — она смотрит в упор твёрдо. Ты киваешь, хоть и не совсем понимаешь, к чему это. С высоты предзнания, ты не надеешься, что сюжет может повернуться иначе, чем тебе известно. Тебе всего лишь жаль мальчишку, который скоро останется один на улице — и как его искать ты совершенно себе не представляешь. Странно ещё то, как спокойно Юй Цзыюань говорит о них. Вроде бы долгие годы эти двое были камнем преткновения и поводом для как минимум половины раздоров четы Цзян. А сейчас ты видишь лишь усталость в её глаза и слышишь грусть в словах. Будто бы ей жаль. Их? Тебя? Это совершенно непонятно и очень странно. Будто бы должно быть больше конфликтов и меньше этого странного, лезущего под кожу и скребущего сердце ощущения понимания. Смешно, в самом деле. Ты не знаешь, что тебе чувствовать по поводу потери друзей, которые никогда на самом деле ими не были, и которых ты видел один раз — и больше возможности уже не будет. При этом на тебя смотрят с понимаем и возможно — иногда проскакивает что-то такое в глазах и жестах — готовы разделить с тобой боль потери. Потери, которую ты при всём желании не можешь ощутить и прочувствовать. Потери, которая для тебе неизбежная часть биографии героев — не более. Проходит пара недель после этого разговора, начинает холодать. Ты всё чаще с беспокойством смотришь в небо и гадаешь: пора или ещё рано? Потом, после трёх дней непрерывного дождя, когда вы сидите вчетвером в трапезной — дети очень тихи и пытаются подражать чайному этикету, а супруга чуть улыбается уголками губ — ты решаешься. «Моя госпожа. На сердце неспокойно, я хочу съездить в Илин», — она не удивляется и не вскакивает, только кивает головой и с её лица исчезает улыбка. «Надвигается зима, поиски могут быть непростыми. Возьми с собой достаточно людей» «Куда ты, папа?» — робко спрашивает А-Ли. «Помнишь А-Ина? Я хочу проверить, что у него и у его родителей всё хорошо». — на лице А-Ли радость, А-Чэн хмурится, но все равно тоже заинтересован. «А он же ещё приедет к нам, правда?» — девочка вскакивает из-за стола, забыв про чай и манеры. Подбегает и пытается залезть на твои колени. «Конечно, когда-нибудь», — ласково говоришь ты, проводя рукой по её волосам. Большая выросла — причёска уже не просто хвост, а красивый пучок с резными шпильками — касаться нужно осторожно, чтобы не нарушить. Уже вечером, когда все распоряжения относительно завтрашнего отъезда сделаны и ты сидишь в кабинете, разбирая документы на ближайшую неделю, раздается стук. Заходит супруга со странно задумчивым выражением лица. «Едешь?» «Да, завтра с утра». «Может, стоит просто отправить отряд, помочь зачистить гору? Может…» она запинается и смотрит в упор. «Я хочу съездить сам. Как представлю себе мальчишку одного на улицах зимой… Адепты не узнают его в лицо, а я уж точно не ошибусь» Она подходит ближе, становится у самого стола и ты поднимаешься навстречу запоздало сообразив, что оставаться сидеть за бумагами — это неуважительно по отношению к ней. Но, в конце концов, это первый раз, когда она сама зашла к тебе, чтобы поговорить. Есть чему удивляться — и чего опасаться. «Ты настолько готовишься к худшему?» — она стояла прямо перед тобой, слишком близко и смотрела в упор. Было страшно, потому что где-то за этими глазами должен был прятаться гнев. Тщательно скрытый и подавленный. Все не могло вечно оставаться таким мирным. «Да, у меня дрянное предчувствие. Боюсь не успеть до первого снега.» «Дураки, какие же они дураки…» — она почему-то переходит на шёпот, но ты стоишь так близко, что все равно слышишь каждое слово. — «Если уж рвать — то один раз и навсегда. А тут — как собака на сене». Сказать — нечего, коснуться — страшно, сбежать — слишком позорно. Ты так и застываешь перед ней — в глупом молчании, не смея ни оторвать взгляда, ни пошевелиться. То, что удалось выяснить за прошедшие годы — это всего лишь поверхностный знания: как она вздыхает ответ на глупость, как улыбается едва заметно уголками губ, когда мимо пробегают дети, как застывает изредка, уставившись тебе в лицо и думая о чём-то своём. Глубже ты не заглядывал — хватало других дел. Теперь же отложенная проблема стоит прямо перед тобой. И её надо решать. Ты срываешься с места по дурацкой причине — все 5 лет спокойно ждал вестей, а именно сейчас тебе непременно надо рвануть к чёрту на куличики, чтоб «увидеться». Они уже мертвы, ты уверен, но знать об этот тебе пока ещё не положено. И вот как объяснить это всё? «Прости», — шепчешь ты в ответ, кладя руки ей на плечи. Она вздрагивает так, что оживает язычок колокольчика на её поясе (или, может, на твоем). — «Я вернусь как можно быстрее, обещаю. Эта моя прихоть не отнимет много времени — как простая ночная охота». Глаза сужаются, и в голосе звучит наконец-то гнев: «Чужое предательство никаким образом не может быть твоей виной. Возвращайся скорее». Ты отстраняешься, а она вылетает из комнаты. Во время дороги до Илина, расспросов на постоялых дворах и в чайных, отчаянных поисков по улицам ты не перестаешь думать. Слова про предательство откровенно ставят тебя в тупик. Эти мысли исчезают, только когда наконец ты слышишь собачий лай и ускоряя шаг поворачиваешь за угол, где жмётся к стене мальчик лет пяти, закрывая голову от наступающей на него дикой своры. Одна вспышка огненного талисмана и собаки разбегаются, а ты поднимаешь пацанёнка на руки. Отощал, однако, он сильно — а в глазах помимо страха ещё и узнавание. Ты летишь обратно домой тут же, прижимая к себе закутанного в плащ А-Ина. Всё идет так, как должно. По плану на этот вечер остается только скандал с супругой. С другой стороны, она же сама тебя отпустила?..