О прелестях похмелья

Пока А-Ли умывает А-Ина и тихо рассказывает ему обо всём, что произошло с его отъезда, а тот медленно расслабляется под её присмотром, ты отводишь А-Чэна в сторону. «А-Чэн, не показывай А-Ину пока своих щенков, хорошо? Ему пришлось несколько дней провести на улице и уличные псы плохо с ним обращались. Боюсь, что он испугается. Пожалуйста, позаботься о нём, — мальчик хмурится. — Ему сейчас нужна помощь и поддержка. Он остался совсем один». «А где та болтливая тетя и молчаливый дядя?» — ты запинаешься. «Они не приехали, А-Ин здесь один». «Ты же никогда не оставишь меня или сестру одну на улице? Так почему они…» «Я обязательно расскажу тебе об этом потом. А-Ина лучше пока об этом не спрашивать, хорошо?» — любопытный мальчишка кивает, соглашаясь, и уходит помогать сестре. А тебя ждет молчаливая тень Юй Цзыюань, прислонившейся к дверному косяку. «Что всё-таки произошло?» — спрашивает она, когда за вами захлопываются двери её покоев. На низком столике дымит свежий чайник чая. Она ждала, когда ты вернёшься. «Они ходили на гору и, судя по всему, вернуться оттуда не смогли. Мальчика при этом оставили на постоялом дворе. Спустя неделю хозяин его выгнал. Пару дней тот провёл на улицах… И собаки…» «Твои предчувствия оправдались. Мне жаль. — она помолчала. — Стоит подогреть вина вместо чая?» «Повременим с этим пока что», — говоришь ты, затем спохватываешься и опускаешься на подушки перед столиком, принимая чашку из её рук. Не хватало ещё со страху напиться. Ты глотаешь горячий чай, руки твои трясутся, потому что сейчас будет неприятный, но неизбежный разговор. Но госпожа всё же хлопает в ладоши, призывая Иньчжу из-за двери: «Принеси нам вина». — говорит. Та сгибается в немом поклоне и очень быстро возвращается с двумя кувшинами прозрачного лотосового вина. Этой заминки тебе хватает, чтобы расправиться с чашкой чая и смириться с неизбежным. «Я хочу, чтобы А-Ин остался здесь». «Да, конечно», — она отвечает спокойно. «Ты уверена?» — вырывается недоверчивое восклицание. «Смысл искать семью заклинателей, чтобы отдать туда ребенка? Он будет сильным, если его обучать с малолетства. Ордену — слава, тебе — спокойнее». «Он будет у тебя перед глазами постоянно, маячить и напоминать». «Ты всегда говорил, что человека определяет веление сердца и выбор, сделанный по этому зову, а не семья и условности. Значит нет вины ни на нем, ни на них». «Я не помню этих слов. Сейчас же боюсь…» — ты запинаешься снова. «Ты хочешь принять его в семью», — она говорит тихо, раздельно и четко. Здесь нет вопроса, это утверждение факта, но ты все равно киваешь, а внутри все сжимается. «Хорошо. Для него так будет лучше. А-Ли с А-Чэном привыкнут быстро». Неловкая пауза повисает, потому что она не продолжает. «Я спрашиваю, что думаешь об этом ты». «Я лишь надеюсь, что ты отпустишь тех двоих, — ты с интересом замечаешь, что никогда в ваших разговорах супруга не называет имен. — Они сами, добровольно отправились в это путешествие. Один — так и вовсе оставил Орден и тебя ради этой авантюры. Жизнями они платят за этот выбор». — она крепко сжимает кулаки, будто готовясь к схватке. Ты открываешь рот, пытаясь хоть что-то сказать. «Подожди! — она вскидывает руку в запрещающем жесте. — Я объясню. Мне чихать на них, и чихать на предательство — если ты прощаешь, значит и я забуду. Только хватит смотреть на них взглядом побитой собаки, хватит казниться за то, что не смог уберечь отказавшихся от твоей помощи. Отпусти наконец». Такое нужно переварить. Дрожащей рукой ты разливаешь вино. Протягиваешь ей, и она принимает чашу, как и положено — двумя руками, слегка склонив голову. Себе же плещешь сразу в просторную чайную чашку и глотаешь залпом половину, не ощущая вкуса. Приятное тепло прокатывается по горлу и дальше вниз. Медленно теплеют скрюченный от напряжения пальцы — ты словно дерево, сбрасывающее снежно-ледовый покров с приходом весны. Ты допиваешь остатки и наливаешь себе ещё. Руки трясутся уже меньше. «Почему ты говоришь все это? Я притаскиваю с улицы чужого ребенка, заявляю, что буду воспитывать его как своего, а ты — обвинявшая меня когда-то в том, что мне на собственных детей смотреть тошно — не возражаешь. Почему?» Она смотрит на тебя как на умалишенного, и ставит чашу, так и не успев пригубить. Ты с болезненной чёткостью фиксируешь все эти мелочи, будто бы свидетельство о количестве сделанных глотков или громкости стука чаши о стол поможет тебе завтра принять последствия твоего сегодняшнего безрассудства. «Ты последние месяцы выглядел хуже, чем после рождения А-Чэна. На тебя больно смотреть. Мне страшно, что тебя снова накроет искажение». Ей бывает страшно. Она говорит честно, она не спокойна, но это не сдерживаемая агрессия или обида. Это удивительно — совершенно не похоже на истеричную ревнивую жену. Ты задумчиво глотаешь ещё, жалея что здесь не придумали наручных часов. Привычка отсекать минимальное время в 15 минут между крупными глотками крепкого алкоголя часто спасала от быстрой и совершенно безобразной потери контроля. «Ты чуть не свихнулся, когда они объявили, что уходят». — она пробует немного вина. Слава богу, тебе не придется пить в одиночку этой ночью. — «Я помню, ты говорил когда-то, что людей рядом должны держать не долг или кровные узы, а что-то другое, вроде родства души и общих ценностей. Я помню, как высмеивала всё это. А когда они прощались, специально приехала, чтобы застать эту сцену — увидеть как твоя иллюзия рушится. Мне хотелось, чтобы ты принял мою правоту в том споре. Так было до того, как я увидела то прощание — они уходили счастливые и ты улыбался им вслед, будто бы рад за них больше, чем горюешь о том, что остался один. Вот это подпортило мне триумф», — она усмехнулась, пригубив снова продолжала. «Когда они приезжают, ты смотришь взглядом побитой собаки, которая уже не надеется, что её пустят на порог — но рада даже тому, что может трусить рядом по дороге, пока человек не отгородится от неё дверью. Заметив это впервые я закатила скандал — чтобы ноги их не было здесь. Потому что они придут и уйдут, а нам жить с этим собачьим…» — она проглотила конец фразы вздыхая и нервно оправляя кайму рукавов. «Они придут и уйдут, а мы останемся друг у друга. И никого больше не будет. Твое родство душ и прочие глупости про выбор обернулись тем, что тебя бросили, предали. А ты почему-то все никак не забудешь эту глупость. Ну и зачем?» Она пьёт — и ты опрокидываешь ещё чашу с ней за компанию. Она прижимает рукав к губам и пристально смотрит на тебя. «Я подумала, что стало лучше. После искажения и тех нескольких лет, что ты провел в Пристани практически безвылазно. Мне хотелось верить, что кошмар закончился, тем более, что их не было в наших краях уже несколько лет, даже писем… а потом новый приезд — и опять те же глаза. А сейчас…» — она вздрагивает и сбивается. Делает несколько вдохов, чтобы прийти в себя, ты же опрокидываешь очередную чашу и чувствуешь, как на глаза наворачиваются слезы. Нужно держаться… «Я не обещаю любить и принимать все что угодно. — она тихо вздыхает и ты сожалеешь о том, что сейчас не сможешь уже запомнить в деталях, как звучит в этот момент её голос. — Но я не уйду и не оставлю. Даже если весь этот мир рухнет, мы останемся друг у друга». Ты тянешь руку через стол, и осознаёшь это движение уже после того, как она сплетает пальцы с твоими. «Глупо, — думаешь ты. — Столько лет верить, что человек откажется от своих убеждений и примет чужие просто ради того, чтобы стать счастливым». — Но слова эти дарят странное успокоение и надежду. Они адресованы куда-то в прошлое, но женщине, сидящей сейчас напротив тебя и сжимающей твою руку своей, можно верить на слово — она говорит, что проживет эту жизнь рядом с тобой, и сделает это, даже если вас будет разделять стена недопонимания. «Спасибо», — говоришь ты, наливая левой рукой вино — и себе, и ей. Вы салютуете друг другу чашами — здесь не принято чокаться — и пьёте до дна, так и не разжимая рук. Ты поднимаешь взгляд, она странно улыбается. И ты теряешься от того, как сильно колотится сердце в этот момент. Вот же глупость несусветная. Сидеть так — хорошо. Хочется продолжать касание, но если не менять ничего, то придёт неловкость и она отпустит руку. Этого совсем не хочется. Ты тянешь сцепленные руки на себя, прижимаешь чужие пальцы к губам…

***

Утро выплевывает тебя из небытия в несусветную рань. От похмелья — дерьмовый привкус на губах. Ты один в своих покоях, а в памяти есть лакуны. Значит выпито было более чем достаточно. Бодрость, будь она неладна, подталкивает к поискам завтрака, омовению и прочей рутине. Посередине бытовых манипуляций есть время вспомнить те обрывки, что не были затёрты. Как трепетно ты разбирал прическу Юй Цзыюань, как хорошо было сидеть, подперев друг друга плечами и смотреть на луну над озером. Как приятно было утыкаться носом ей в ключицу — или несколько ниже — и чувствовать, как плотный шёлк впитывает слезы. Эти картинки не имели конца и начала, возможности выяснить, что было между ними и после них, не было никакой. Ты прекрасно помнишь по прошлой жизни, что провалы в памяти — это не про невозможность вспомнить — это про невозможность записать. Как ни старайся, ты не соберешь из фрагментов истину. Нет, ты не пойдешь спрашивать, в конце концов, ты услышал ответ на вопрос, интересовавший тебя долгие годы «что же сделал Цзян Фэнмянь Юй Цзыюань». Оказалось, что ничего не сделал — и именно этим и не угодил. Да ещё смел мнение свое при себе держать и не отказываться от него. Смешно и горько, что сейчас она верит, что Фэнмянь переборол себя, избавив их обоих от мучений. Нет, он не стал перебарывать, он просто ушёл, оставив её здесь. А она об этом не узнает. Ушёл, подкинув вместо себя малолетнюю дурочку, которой намного важнее чувствовать себя нужной, чем искать родство души. Юй Цзыюань празднует победу своей догмы над догмой Цзян Фэнмяня, но при этом не узнает, что эта самая победа подтверждает как раз его убеждения, а не её.