О прелестях похмелья

За обедом двенадцатилетняя А-Ли с воодушевлением рассказывает, какая дивная свежая рыба сегодня на кухне и как бы она её приготовила, если матушка, конечно, позволит. Матушка не поощряет поползновения в сторону кухни, она гонит тренироваться. Потому что рыхлое ядро — не повод отказываться от самосовершенствования, особенно от медитации. Мальчишки при слове «тренировка» понимающе вздыхают в тарелку. То, что им не отвертеться, пришлось усвоить давно — не жалуются. В конце-концов, им это нравится. А вот за сестру иногда обидно. А-Ли не торгуется с Юй Цзыюань. Она знает слишком хорошо, что это бесполезно. Но сегодня она не слышит прямого запрета, а это значит, что с кухни её не выгонят. Она тоже упрямая в своих предпочтениях и в свои двенадцать уже знает, что прогибаться под мать — это не обязательное условие мирного сосуществования. Можно действовать иначе. Теперь уже с губ Юй Цзыюань не срываются вопли о том, что готовка — это дело слуг, но никак не госпожи. После того как маленькая тихоня невинным голоском спросила, где-то с месяц назад: «Матушка, что же, всегда на ночную охоту с собой слуг берёт? Или они в этот момент ещё и приманкой для тёмных тварей работают?» — Юй Цзыюань держит себя в руках. А если вспомнить, что вы с женой изредка сбегали на «охоту» только вдвоём на пару-тройку дней — и дети, к сожалению, прекрасно осведомлены о существовании такого рода отлучек — то хорошо ещё, что этот нежный цветочек выбрал темой для своих шуточек защиту жизни простых людей, а не ваши взаимоотношения. Сегодня всё заканчивается мирно. Подзатыльник на обеде (за потерянную стрелу) получает только А-Ин. Кричал слишком громко, что его стрела улетела дальше чем у всех шиди — да так, что найти не смог никто, даже глазастый А-Чэн. Сейчас тот, к слову, дуется — потому что его опять обошли в стрельбе, а быть вторым он не согласен. Ты ловишь взгляд А-Ли и подмигиваешь. Она улыбается в ответ. Ты будешь ждать её днем в кабинете. Это старая традиция — только А-Ли из всех домашних разрешается заходить, пока ты работаешь. Её уже давно ждёт своя подушка сбоку у стола, а среди хаоса рабочих бумаг всегда есть свободное место для чайного подноса. И свою стряпню пробовать она всегда в первую очередь приносит тебе. А-Ли приходит с чайником чая, тихо ставит его на стол. Садится на свою подушку по левую руку от тебя. В правой у тебя — кисть, с этой же стороны свеженаписанные бумаги, а с другой — аккуратные руки А-Ли ставят маленькую чашку с чаем. Главное условие этой маленькой игры — тишина. Мальчишки сдались сразу же — признали неоспоримость превосходства сестры в этом виде спорта. Она может сидеть так часами, это не отвлекает — наоборот ускоряет твою работу. Игра в молчание вовсе не значит, что вы не говорите совсем. А-Ли любит рассказывать обо всём на свете, но делает это только после того, как ты закончишь — положишь кисть, разомнешь пальцы и повернёшься к ней — тогда правила утратят свою силу. А-Ли никогда не просит вмешаться и что-то сказать матушке. Она практически никогда не жалуется — только рассказывает, что и как произошло у них, у детей, или на кухне. Она очень редко просит совета — ты же, даже в таких случаях отвечаешь уклончиво. Иногда ты с грустью думаешь, что бесполезен, даже в глазах этой маленькой девочки. Но с другой стороны, она бы не приходила, если бы это ей не было нужно. Просто так ни один ребёнок бы не высидел спокойно столько времени, да ещё и абсолютной тишине. Долго копаясь в собственной памяти, ты все-таки находишь ответ на вопрос о том, почему слова Вэнь Жоханя про «признаю их людьми» к твоим детям не применимы. Казалось бы, тебя раздражало, что в руках не глина, а упрямая и своевольная субстанция. И именно это раздражение заставляло ненавидеть, отрицая право другого, пусть и маленького, но человека на самостоятельность. С другой стороны — ты всегда любила коллекционировать — людей вокруг себя, чужие характеры и образы. Важнее всего было то, что образ должен был быть подробным и цельным. Чем больше деталей, дополняющих друг друга — тем лучше. Коллекционирование это выливалось и в нежелание отпускать далеко знакомых, даже если пути фактически разошлись, и в страсть к фанфикшену, который и являлся полем для бесконечной доработки одних и тех же образов. Была разница между живым человеком, от которого хотелось понимания, общности интересов и ещё много чего — и образом человека, этаким слепком из черт и фактов — от него не требовалось взаимности, он был объектом наблюдений при воздействии, сведённом к минимуму. Это два режима жизни — бороться и работать на своё; созерцать и бояться дотронуться до чужого. И А-Чэн с А-Ли в этой системе — этакое чужое, которое не нужно трогать, потому что оно и так уже является собой, чем-то. Но это что-то тебе не подвластно и не подконтрольно. Жена вон носится с воспитанием пацанов, старается, чтобы и А-Ли эти усилия задевали, а ты стоишь в сторонке, умыв руки. Из тебя вышел отвратительный отец, а как человек ты и того хуже. Но, по крайней мере, у тебя нет желания их ломать и перекраивать под себя, контролировать… И всё это самобичевание меркнет перед тем ощущением спокойного счастья, которое нахлынув из ниоткуда растекается вокруг, собираясь обосноваться надолго. А-Ли кошкой подкрадывается к тебе и прислоняется головой к твоей коленке. В руках у неё красный шнурок и мешочек, скорее всего с бусинами. Она опять что-то плетёт, беззвучно напевая. Это странная ваша, только на двоих, традиция. Она приходит, пока ты работаешь, и садится рядом что-то делать. Ей важно чувствовать тепло твоей затекшей коленки, а тебе — слышать тихое детское посапывание под рукой, пока перебираешь отчёты и пишешь письма. От тревожности прошедших лет остается только последняя — та, что, ты знаешь, приведет к войне в недалеком будущем. И похоже, что остановить это не в твоей власти, как бы не хотелось, чтобы предзнание позволяло отвратить беду. Вэнь Жохань ушёл в себя после смерти жены — оставшись один с 13-летним А-Сюем и маленьким капризным А-Чао, он так и не смог оправиться. Замкнулся — больше в тёмных глазах не мелькало доброе лукавство. Это поставило жирный крест на ваших мирных пьяных посиделках. Попытку такой, пьяно-разгульной, помощи с твоей стороны Вэнь Жохань отверг с угрюмой настороженностью. Судя по слухам, перестал вишнёвое цишаньское вообще в рот брать, а остальные сорта и до того ни в грош не ставил. Спустя год после трагедии ты попробовал снова — на это раз тебя выгнали не только из Огненного дворца, но и вытурили за пределы Безночного города. Вот тогда ты признал поражение. Советы кланов теперь походили на войны в миниатюре. Гуаншань первым просёк, куда ветер дует, и принялся откровенно лебезить, а следом за ним — и большинство глав мелких кланов переняли эту модель. Вэнь Жохань даже не скривился от такой перемены, хотя раньше откровенно издевался над этой манерой старого кобеля, сидя с тобой вечером за чашей вина. Дольше тебя продолжает пытаться вновь наладить контакт только старик Не. Вы сталкиваетесь в коридоре после очередного Совета, и тот качает головой в ответ на твой вопросительный взгляд. Старик плох, а его старшему мальчишке пока тоже всего 15… твоё презданание говорит, что в запасе ещё лет 5 у него должно быть. Юй Цзыюань больше не ездит с тобой в Цишань на советы. Ты просишь об этом, когда тебя первый раз выставляют из Безночного города взашей. Она спокойно кивает, принимая эту просьбу. Но ждёт твоего возвращения ночь напролёт — и не гасит огни в комнатах. Там, едва вернувшись и отмывшись с дороги, ты рассказываешь всё. «Нас ждет война», — кивает она на твои слова. Вы пьёте вино, заедая супом — который совершенно точно варила А-Ли. За окном темнота, зимой в Пристани промозгло и дуют влажные ветра с озёр — попеременно идёт то дождь, то мокрый снег. Отороченные мехом плащи сохнут в углу комнаты на подставках. Твой надо бы отдать почистить, на нём нет сухого места, да и перемазан он основательно песком и древесной корой. Ты летел обратно сломя голову после того, как на Совете Вэнь Жохань открыто начал грозить военной мощью главам мелких кланов и встать в знак протеста осмелились только ты и старик Не. Вы плечо к плечу шагнули за двери парадного зала. И молча — каждый в гордом одиночестве покинул Безночный город на своём мече. С недавних пор вы оба перестали брать с собой членов семьи или просто адептов на советы. Всё из-за того случая, когда твой секретарь слёг после визита в Цишань и вскоре скончался от неизвестного яда, несмотря на все усилия старика-лекаря с повадками шахерезады. «Какая же дурацкая причина», — в сердцах выкрикивает жена. Ты осторожно кладёшь ей руку на плечо. Её потряхивает, яд сочится с губ, когда она проклинает влюбленных дураков вроде Вэнь Жоханя, для которых мир схлопывается на одном человеке. Ты делаешь вид, что этот камень — не в твой огород, хотя именно это она и имеет в виду. «Война будет нескоро, — ты гладишь чужое плечо, затем трепетно проводишь кончиками пальцев от уха вниз к ключице. — У нас ещё будет время подготовиться». Она вздыхает рвано и дёргано и ты притягиваешь её к себе.

***

Утро встречает тебя гомоном Пристани, хлюпаньем грязно-снежной кашицы под ногами, громким детским смехом — стоит только вывалиться из тёплых покоев, заполненных древесными запахами благовоний, и крепких ночных объятий. Страхи грядущего остаются где-то далеко — за пределами дома — и мрачные обсуждения прошлой ночи не вспомнятся до следующего совета. Адепты тренируются прямо в зимней слякоти. Кто-то из твоих секретарей однажды шёпотом пожаловался, что старших адептов за провинности Госпожа Юй может загнать нырять зимой в озере — так, чтобы со дна из-под толщи тяжёлой серо-стальной воды доставать наконечники стрел. Правда ли это, ты не знаешь. Но вот соваться в озеро зимой по собственному почину точно не станешь — ещё воспаления легких не хватало. Твои тренировки вечерние — а сейчас, до семейного завтрака, можно спокойно понаблюдать, как старшие адепты нарезают круги по площадке, удерживая на плечах палки с тяжеленными железными блоками на тканевых петлях. Невольно потираешь свои собственные плечи и думаешь, что пара дней непрерывного сидения в Цишани не пошла впрок твоей спине. Один из парней поскальзывается и падает в грязь под громкий смех своих товарищей, с готовностью ловящих падающие блоки, чтобы те не придавили несчастного. Это требует немалой сноровки — так как приходится изворачиваться, чтобы не задеть друг друга палкой, на которой продолжают болтаться твои собственные блоки. Смеёшься от души вместе с ними. Как же хорошо быть дома. Едва завидев тебя, дети лезут обниматься, хотя ты отсутствовал всего три дня — обычно проводишь на совете не меньше недели, прямо как на хорошей охоте. Но сейчас, даже после такой маленькой отлучки, эта мелочь отчаянно радуется, что снова видит тебя, и безбожно липнет к твоим ногам, вешается на шею. Отходят они только когда Юй Цзыюань шикает из-за твоей спины. Одного её тихого слова достаточно, чтобы все разошлись по своим местам и принялись за еду. Но тишина длится только до того момента, как подают чай. Разливает всем А-Ли — парни уже достаточно большие, чтобы сами могли поднять большой чайник, но она всё ещё настаивает на том, что это её обязанность. Тут тебя закидывают бесконечными историями — про последнюю тренировку; про глупый спор, кому не слабо нырнуть в озеро за колечком сестры; про то, как А-Ин пересыпал перца в суп, когда пытался помочь А-Ли на кухне, а А-Чэн ревел, когда пробовал… А-Юань улыбается, глядя на своих детей — даже А-Ина задевает краем этот счастливый взгляд.