Мизучи 3.0

Глава 14 (исправленная версия) [Если тебя съел дракон, то выходить есть два пути: один через жопу, второй через рот. Мысль дня.] Вот вишу я в объятиях волос богини смерти, которые обвили меня, словно стальные канаты, и слушаю её бесконечный монолог. Он льётся уже который час — жалобы на мужа-козла, Идзанаги, который запер её на веки вечные в этом царстве мрака и смерти. Потом плавно переходит на детей-казеилов, которые за тысячи лет ни разу не навестили мать, не воспользовались божественной магией, чтобы просто позвонить ей и поинтересоваться, как у неё дела. И я вишу и думаю: как всё к этому пришло? Я уже мысленно попрощался с жизнью, составил короткий, но ёмкий список несовершённых дел в этом мире. И вот, в тот самый миг, когда её костяные пальцы сомкнулись у меня на горле, готовые раздавить кадык, скелет женщины… расплакался. Это была, скорее, не плач, а натуральная истерика. И она, словно в безумии, начала бормотать под нос. — Я не хочу снова оставаться одна! — забормотала она, её голос дребезжал в костяной груди. — В этом царстве смерти и одиночества! Вечность одна! В своём исступлённом состоянии она перешла от убийственных угроз к чему-то невообразимому. Сначала принялась умолять остаться, потом вновь принялась угрожать страшными карами, а под конец начала торговаться, предлагая сделку: все сокровища Царства Мёртвых, всё, что у неё есть, в обмен на то, что я останусь тут с ней. И я, чёрт меня подери, недолго думая, брякнул: —Может, вам просто… выговориться? Мне. Иногда это помогает. И становится легче. В тот самый момент меня охватило стойкое дежавю. Словно я уже где-то был мальчиком для битья и жилеткой для слёз. И вот я уже седьмой час слушаю. Слушаю о том, как она медленно, под тлетворным влиянием этого места, разлагалась, теряла свою божественную плоть и превращалась в скелет, теряя свою былую красоту. О том, как здесь страшно и тихо, и как эхо от её шагов разносится по бесконечным пустым залам. Перед тем как она впала в своеобразный транс — полное истощение от выплёскивания эмоций и старой боли — я успел кое-что важное выяснить. Время здесь течёт так, как пожелает она. И я, собрав остатки сил, попросил её сделать так, чтобы для нас тут время текло максимально медленно. Чтобы, когда я вернусь в мир живых, я оказался в тот же миг, из которого был вырван. Сначала она и слышать не хотела, сжимая моё тело в волосах ещё туже. Но тогда я предложил ей сделку. Я пообещал, что, вернувшись в мир живых, обязательно найду способ освободить её отсюда. Чтобы она смогла сама выйти и пойти куда захочет. Она согласилась. Но даже в своём отчаянном одиночестве она оставалась богиней и не верила слепым обещаниям смертного. А потому — подстраховалась. Я почувствовал, как ледяное пламя коснулось самой сердцевины моего существа. Она использовала свою магию, вплетая в ткань моей души частицу проклятия этого места. Божественная печать, похожая на след от обугленного перста, легла мне на грудь, под кожу, и я безмолвно принял её условие. Торговаться здесь было бы кощунством. Если я не выполню свою часть договора, если обману её последнюю надежду, моя плоть начнёт гнить заживо, подчиняясь неумолимым законам её царства. Наш договор был скреплён не только словом, но и магией богини смерти. И ни одна из сторон не могла его нарушить. И, пользуясь оставшимися мгновениями, Идзанами принялась… изливать мне душу и дальше. И, кстати, между делом, упомянула один из способов её освобождения. Оказалось, всё было до смешного «просто». Нужно было всего лишь сдвинуть тот самый камень, которым её муж, Идзанаги, запечатал проход в Царство Мёртвых. Она даже рассказала, где его найти. И на моё величайшее удивление, этот злополучный камушек оказался в том же самом городе, откуда я начал это путешествие. Более того, гора с входом в пещеру, ведущую в её владения, находилась не так уж и далеко — буквально в тридцати минутах бега на моей полной, до предела скорости. И самое главное — узнав её поближе, я понял, что она не была уж такой безумной до конца. Её разум был подточен тысячелетиями в одиночестве, но не сломлен. Когда волна отчаяния и безумия отступала, и она не впадала в тот самый, вызванный вечным одиночеством бред, передо мной представала умная, ироничная и по-настоящему мудрая собеседница. Её можно было бы с полным правом назвать дамой тысячелетия, ибо выдержать пару тысяч лет в этом месте — уже подвиг. И учитывая все её обстоятельства — преданную мужем и забытую собственными детьми, обречённую гнить заживо в полном одиночестве, — её решение отпустить меня было актом невероятного, почти божественного доверия. Пусть и подстрахованным. Но её-то было понять можно. Спустя ещё два часа, которые пролетели как одно мгновение в её вневременном царстве, она проводила меня в мир живых. Я не стал медлить ни секунды. Словно преследуемый самой тенью своего долга, я сразу же направился к той горе, желая поскорее сбросить с души обязательства, данные настоящей богине. К моему величайшему удивлению, эту гору… никто не охранял. Ни божественных стражей, ни заклятий, ни даже, на худой конец, таблички «Вход воспрещён». Я спокойно поднялся по склону, нашёл неприметный вход в пещеру, заваленный тем самым камнем. Он был большим, но самым что ни на есть обычным булыжником. Или же он был зачарован не допускать к выходу лишь одну-единственную, указанную богиню, что, скорее всего, и было правдой. Отодвинув камень, я снова спустился в знакомое уже Царство Мёртвых. Пройдя по безжизненным землям, я без труда нашёл замок Идзанами. Она ждала, застывшая у ворот, как призрак. — Я… не верила, что ты вернёшься, — прошептала она, и её костяные пальцы сомкнулись на моей руке с силой, в которой смешались отчаяние и надежда. Мы молча направились к выходу. И когда мы вышли наружу, и первый луч солнечного света за тысячелетия упал на её костяную руку, она замерла, поражённая. — Здесь… ничего нет, — произнесла она с таким изумлением, что её голос на мгновение обрёл подобие былой, божественной мощи. — Ни стражей Идзанаги… ни заклятий слежки… никто не наблюдает за этим местом. А затем я стал свидетелем поистине завораживающего зрелища. Её костяное тело начало медленно обрастать плотью и кожей. Зрелище было, честно говоря, жутковатым — словно наблюдал за неестественно ускоренным цветением на древнем, мёртвом дереве. Но всего через минуту передо мной стояла не скелет-женщина, а воплощение зрелой, величественной красоты. На вид лет тридцати, с роскошными волосами цвета воронова крыла и пронзительными фиолетовыми глазами, в которых плескалась вся скорбь и мудрость ушедших эпох. Её фигура в простом, тёмном кимоно дышала такой соблазнительной силой, что было понятно — перед тобой не человеческая женщина, а природное чудо. — Ты выполнил свою часть договора, — произнесла она, и её голос теперь звучал как низкий перезвон колокола. — И я сниму с тебя своё проклятие. Она положила ладонь мне на грудь. Я почувствовал, как ледяной осколок, вмёрзший в самое нутро, тает и вытягивается наружу, оставляя после лишь лёгкую, прохладную пустоту. Стало на удивление легко. — Я пойду… навещу кое-какую родню, — сказала она с таким намёком в голосе, от которого по спине пробежал холодок. А затем просто растворилась в воздухе, словно её и не было. Я, не теряя ни секунды, рванул в Рёдзанпаку. Я не особо переживал, что она, в приступе старого безумия, начнёт вырезать всех подряд. Хотя, если честно, мне будет искренне жаль, если она в итоге устроит тотальную зачистку и среди богов, и среди людей. Что ж, в самом крайнем случае, я просто заберу тех, кто мне не безразличен, и найду для них тихую гавань в виде другого мира. Справился с богиней смерти — справлюсь и с этим. Вернувшись в додзё, я с головой окунулся в тренировки, пытаясь загнать подальше в подсознание все сегодняшние сверхъестественные впечатления. Вот только на фоне всей этой мифологической драмы разворачивалась своя, не менее напряжённая сага. У Аи и Саэки началась самая настоящая холодная война. Они не кричали и не спорили друг с другом, вот только — они избивали друг друга на спаррингах. И делали это с такой яростью и точностью, что казалось, их деревянные мечи вот-вот вспыхнут от трения. При этом каждая из них всячески — и совершенно не случайно — подчёркивала свои достоинства, стоило мне оказаться в поле зрения: Ая — неестественно грациозным изгибом спины при выполнении ката, Саэко — вызывающе громким выдохом, демонстративно идеальной стойкой и своей грудью. Эм, да. Похоже, спасение богинь от вечного заточения — это лишь второе по сложности дело в моей жизни. Первое — выжить в этой атмосфере, насквозь пропитанной женской ревностью и боевым духом. После изматывающих тренировок, полностью выдохшаяся Саэко буквально отрубилась, сидя на татами. Под предлогом «мы живём в одну сторону» (что было чистейшей воды ложью, но кто теперь опровергнет это), я взвалил бессознательную девушку на руки, как невесту, попрощался с Аей, Маей и учителями и направился провожать её. Вернувшись в свой мир и пройдя пару метров, я с холодным ужасом осознал, что понятия не имею, где она живёт. Бросать спящую девушку на улице — даже для меня это было перебором. Стянув с себя пиджак и накинув его на неё, чтобы скрыть форму, я поволок её к себе в квартиру. Двадцать минут не самого удобного пути — и вот мы на месте. Открыв дверь одной рукой (вторая всё ещё была занята благородной ношей), я внёс Саэко через порог. Отнёс её в свою комнату, бережно уложил на застеленную кровать. Аккуратно снял с неё туфли, укрыл одеялом до подбородка и, выключив свет, удалился. Сам я улёгся спать в комнате родителей моего «прошлого я», на чужой, пахнущей нафталином кровати, и почти мгновенно провалился в сон. На следующее утро я проснулся от божественного запаха жарящегося бекона и кофе. Последние остатки сна слетели с меня, когда я, потягиваясь, вышел на кухню и обомлел. Саэко стояла у плиты. На ней был только мой чёрный фартук, накинутый на голое тело, и, судя по всему, ничего больше. Её длинные волосы были влажными и собраны в небрежный хвост, с которого на спину стекали отдельные капли. Она напевала какую-то мелодию себе под нос, ловко переворачивая яичницу на сковороде. — А, ты уже проснулся, — довольно сказала она, обернувшись ко мне. Её лицо озарила утренняя, свежая и немного хитрая улыбка. — Доброе утро, — выдавил я, пытаясь не смотреть ниже уровня её подбородка и чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Иди в душ, — распорядилась она, снова повернувшись к плите и покачивая бедром в такт своей мелодии. — Я пока доготовлю завтрак, и мы вместе приступим к трапезе. Я молча кивнул и ретировался в ванную, чувствуя, что эта ситуация вышла из-под контроля ещё в тот момент, когда я решил её не бросать. «Эм, да», — подумал я, включая воду. Помывшись, я вышел из душа, обмотав вокруг бёдер полотенце, и тут же осознал свою ошибку — чистую одежду я забыл прихватить с собой. «Эм, да… Гениально», — промелькнуло в голове. Я вышел в коридор, и мои глаза сразу же встретились с взглядом Саэки. Её пристальный, изучающий взгляд был откровенно голодным. Он медленно и без всякой поспешности путешествовал по моей фигуре, задерживаясь на плечах, груди и прессе. В воздухе повисло плотное, почти осязаемое молчание. — Ты чего? — с интересом спросил я, глядя на неё. — Тебе без маски… лучше, — медленно выдохнула она, и её губы тронула едва заметная, но от того не менее победоносная улыбка. Её глаза тем временем продолжали своё исследование моего тела. — Пойдём, я тебе дам свою одежду, переоденешься, — сказал я, стараясь звучать как можно более бесстрастно, и двинулся к своей комнате, чувствуя её взгляд на своей спине. — Можешь взять любую из моих вещей! — бросил я через плечо, прежде чем скрыться за дверью. Спустя пару минут я вышел уже одетый в простые джинсы и футболку. И застыл на пороге. На Саэке была моя чёрная футболка,доходившая ей до бёдер, и мои боксёрки. Она стояла, беззастенчиво демонстрируя свой наряд. — И почему ты решила одеться именно так? — спросил я в удивлении, продолжая любоваться её видом, от чего она лишь довольно улыбнулась. — А ты догадайся, — сказала она, чуть выгнувшись, чтобы подчеркнуть фигуру. — Саэко, я ведь не железный и могу сорваться, — сказал я, смотря на эту бестию. — А может, я только этого и хочу? — соблазнительно согнувшись она, прикусив губу.