Покажи мне бабочку

***Даша***

Я спокойно сходила в туалет, без приключений, хоть и пришлось потерпеть едкий запах, доносившийся из кабинок — будто кто-то пытался там устроить маленький химический эксперимент. Возвращаясь в класс, заметила, что до начала урока оставались считанные минуты. Но вместо обычной придурочной тишины я застала сцену, будто из детективного сериала. Катя с ярым лицом допрашивала и обвиняла Антона, будто она сама следователь страны. — Ты вообще себя слышишь, Кать? — бросила я, шагнув вперёд. В голосе — смесь удивления и отвращения. — Как Антон мог «завалить» Семёна? Ты хоть понимаешь, что несёшь? Катя хмыкнула и медленно повернулась ко мне, словно хищница, заметившая новую цель. — А твоего мнения, Олифирова, никто и не спрашивал, — сказала она, в голосе — яд, в глазах — холод. Скрестив руки на груди, она медленно качнула головой. — Ты, между прочим, тоже под подозрением. Сначала с Бяшей крутилась, потом с Пятифановым, теперь — с Петровым? Да ты, я смотрю, слишком... компанейская. Даже чересчур. Ветреная девочка. Или у тебя на каждого — свой мотив? Слушать её было отвратительно. Воздух в классе стал густым, будто пропитанным табачным дымом и чьим-то прелым страхом. Я закатила глаза — не чтобы что-то доказать, а просто потому что иначе бы не выдержала — и села за парту. Молчком. За Антона. Как и раньше. Прошло пару минут. Или вечность. И вот прозвенел звонок. Но в класс вошёл не только наш учитель истории. С ним шагал человек в форме — милиционер. Тихонов. Казалось, он слышит наши мысли и укажет палецьм на убицу срези нас. Гробовая тишина накрыла всех, как чёрный саван. Даже наш учитель, обычно флегматичный и слегка рассеянный, теперь выглядел напряжённым, будто сам только что вылез из-под подозрений. Тихонов не стал скрывать: да, он тоже подозревает Антона. Щуплого, тихого Антона. Мир на секунду перекосился. Я смотрела на Тихонова, не веря. Как можно так? Как вообще до этого дошло? Мои пальцы сжимали карандаш, но хватка ослабла, когда услышала, как милиционер начал допрашивать Антона. А где упоминание про настоящих хулиганов? Те — вон они, сидят. Пялятся на Антона, как стервятники, учуявшие кровь. Я прищурилась. Рома тут же отвёл взгляд, будто пойман с поличным во всех его приступных делах. А вот Бяша продолжал таращиться. Пока Пятифан не пнул его под партой, зло прошипев: "Хватит глазеть, придурок". Тем временем Тихонов, начал говорить о том, как опасно бродить вечером по селу. Голос его звучал натянуто, как ржавая струна: тронь — и лопнет. Он упоминал тёмные улицы, лес, места, куда лучше не соваться. Но мы и так знали. Особенно теперь. Антон тихо, почти незаметно, склонился над папкой с делом по поводом расследования пропажи Семена, что лежала на краю его стола, ранее брошена самим Тихоновым. Его тонкие, нервные пальцы начали перебирать бумаги. Я смотрела, не мешая. Почти бездумно. Пока он вдруг не вытащил что то от туда. Я не успела разгледеть. Карандаш выскользнул у меня из рук и глухо ударился об пол. Резкий хлопок. Папка захлопнулась с такой силой, что я вздрогнула. — Сильно ты любопытный, Петров, — отрезал милиционер. Его голос был ледяным, как январская ночь. Он смотрел на Антона с такой неприязнью, будто видел перед собой убийцу. У меня мурашки побежали по спине. Антон заикался, но улику он так и не вернул старшему. Я уже хотела сказать тому о пропаже вещи — рот открылся — но я тут же передумала. Слова застряли, как кость в горле. Нет, так нельзя. Все таки как не крути мы какие не какие друзья с ним. Я наклонилась к нему, прошептала сквозь стиснутые зубы: — Ты с ума сошёл?! Что ты творишь? — Мне просто интересно стало... — прошептал он в ответ, не отводя глаз от папки. И тут милиционер поднял голову: — Сообщите, если видели кого-то подозрительного. Или сразу звоните. Мы должны действовать быстро. И тогда произошло нечто странное и неожиданное для нас всех. Антон — будто щёлкнул тумблер в голове — поднял руку и ровно, уверенно сказал, что видел кого-то. В классе — гробовая тишина, снова. Все уставились на него. Он взял бумагу, карандаш. Рисовал сосредоточенно, уверенно, будто делал это не первый раз. Линии — твёрдые, точные. На листе проступал облик мужчины. Я тоже, кажется, его где-то видела... У школы? Или мне только кажется? — Вот он, — просто сказал Антон, протягивая рисунок. Милиционер кивнул. Узнал. Сказал, что и сам его видел, подумал, что проезжий тут просто. Лёд в его голосе чуть подтаял, но меня это уже не волновало. Я смотрела на Антона. И вдруг стало интересно: откуда он так умеет? Рисовать. Спокойно. В таком аду. Это его хобби? Мы с ним... может быть, чем-то похожи. После урока класс взорвался — все хотели, чтобы Антон нарисовал их. Они облепили его, как пчёлы мёд. Я взяла рюкзак, вышла в коридор, села на подоконник и уставилась в окно. Снежинки медленно кружились, оседая, будто мир покрывался пудрой. Было красиво и... тоскливо. Я не заметила, как ко мне подошли Рома и Бяша. — Даш, послушай, пожалуйста... — начал Рома. — Серьёзно? Опять лапшу вешать будешь? Что теперь? Курить бросаешь, может? Или... — Да послушай ты его, на! — резко сказал Бяша. Я замолчала. — После уроков иди домой. Сразу. И Полину возьми с собой. Пожалуйста, — голос Ромы был тревожным. — А то что? Побьёте нас? — с сарказмом сказала я. — Даже не удивлюсь. Они помрачнели. Рома смотрел в пол. — Бля буду, на, мы Аношку даже не трогали! И не собирались! — воскликнул Бяша, подняв руки. — Да, мы же говорили — хотим сначала косяки Семёна собрать, потом уже... — пробубнил Рома. Я расширила глаза. — Так это вы... ну... того... — прошептала я, наклонившись ближе. — Даш, я думал, что это миф, что девочки, блондинки тупые, — усмехнулся Рома. — Тьфу на вас! С твоим ножом можно не только Семёна... — закатила глаза я и спрыгнула с подоконника. — И вообще, я не блондинка. Я русая! — Надо это записать, на, — усмехнулся Бяша. Я снова увидела в нём того забавного паренька. — Так что, уведёшь Полину? — напомнил Рома. — А что случилось? Объясни уже, — спросила я, оперевшись о стену. — Проблемы после вчерашнего, — хмуро ответил он. — Ладно, уведу. Но с условием, что завтра расскажешь всё, — протянула руку. Он переглянулся с Бяшей, а после Пятифан ответил кивком на немой диалог. Через секунду мою руку держала рука Ромы. Мы улыбнулись друг другу и они меня покинули. Я осталась в коридоре, размышляя — что же на самом деле происходит? Прозвенел звонок. Я вернулась в класс. Почти всю перемену Антон провёл с Ромой и Бяшей. Это было странно, но приятно. Я сидела, глядя в одну точку, думая о миллионе вещей. Что если дело не в нас с Полиной? Что если дело в ком то конкретно из нас? Антон, заметив мою задумчивость, пересел ко мне назад и наблюдал с лёгкой улыбкой. — Вот бы меня кто-нибудь спас от всего этого... — пробормотала я. — Кто-то? Принца на белом коне ждёшь? — усмехнулся Антон. — Ага. Только если ты будешь в роли коня, — ляпнула я и тут же прикусила язык. Боже, зачем я это сказала вслух?! В ответ парень наиграно закатил глаза и уже повернулся обратно в сторону учителя. Не знаю почему, но я почувствовала, что могу ему довериться. — Знаешь... лет десять назад я уже была в этом селе. Тогда чуть не утонула в реке. Меня спас мальчик, мой ровесник. Я ему благодарна до сих пор. И всё время хочу найти его. Но не помню, как он выглядел. Хочу, чтобы кто то так же достал меня отсюда... из этой всей чертовщины, что тут творится. Антон нахмурился. Хотел что-то сказать, но передумал. Я отвернулась, слушая, как учитель продолжал лекцию. После пятого урока я поняла что пора бы действовать или хотя бы продумать план того как бы мне сделать то что меня одноклассники просили — надо найти способ вытащить Полину со школы так, чтобы никто ничего не заметил. Хоть я и сама до сих пор не знала зачем и для чего. Когда прозвенел звонок, я вскочила с места. Некоторые головы обернулись, но я не обратила внимания. Я направилась ко второй парте, где сидела Полина. Она, как всегда, тихая, задумчивая, будто сама себе — загадка. Её взгляд был устремлён в окно, но глаза ничего не отражали — просто смотрели в серую зимнюю пустоту, где капли подтаевшего снега, медленно стекали по стеклу. — Полин, — начала я, чуть наклоняясь ближе, чтобы говорить тише, — не хочешь после уроков прогуляться? Она моргнула, слегка вздрогнув, будто вынырнула из каких-то глубоких, тревожных мыслей. Повернулась ко мне, посмотрела в глаза — взгляд немного растерянный, как у человека, которому предложили выйти на сцену перед тысячей человек. — Ну… давай, — слабо улыбнулась она, хлопая ресницами и заправляя непослушную прядь волос за ухо. — А куда? — Пока не решила, — ответила я, стараясь говорить бодро, хотя внутри скребло тревогой. — Главное — выйти отсюда. А дальше по ходу придумаем. Выйдем со мной через учительский вход. Там никого не бывает. Она кивнула, медленно, словно обдумывала последствия. Было ощущение, что она не просто соглашается — будто понимает что что то тут не так. — Отлично, — сказала я, стараясь улыбнуться. — Тогда после седьмого — жду тебя в раздевалке. Только не задерживайся. — Хорошо, — почти прошептала она, а потом добавила, чуть нахмурившись: — А что-то случилось? Я чуть замялась. Я сама по сути не знала, но знала что нужно сказать что-то лёгкое — мол, просто прогулка, просто воздух. — Объясню потом, — тихо сказала я, отводя взгляд. — Просто... так надо. Полина снова кивнула, теперь чуть твёрже, и я вернулась на своё место. Я чувствовала, как взгляд со спины снова прожигает мою шею. Обернулась — и, конечно, встретилась глазами с Бяшей. Он прищурился и, не отводя взгляда, медленно ухмыльнулся. В ответ я получила одобрительный кивок за проделанную работу. Ромы на месте не было, но я решила не забивать себе голову этим. Я поспешно отвернулась и прижалась спиной к спинке стула. До конца дня оставалось два урока. Как будто седьмой урок будет не концом учебного дня, а началом чего-то странного и непонятного.

***

Как только прозвенел звонок, оповещающий нас о конце последнего урока, класс мгновенно наполнился гулом голосов, скрипом отодвигаемых стульев и суетой собирающихся учеников. Я уже была наготове — рюкзак лежал под партой, аккуратно собранный за пару минут до конца занятия. Одним быстрым движением я подхватила его, вскинула на плечо и, не теряя времени, махнула рукой в сторону Антона. — Мне надо пойти встретиться с Полиной. Так что до завтра, — бросила я через плечо, уже направляясь к двери. — А, да, пока! — донесся до меня его голос в тот момент, когда я почти переступила порог. Слегка подпрыгивая от нетерпения, я буквально пролетела вниз по лестнице, хватаясь за перила, чтобы не сбиться с ритма. Сердце стучало быстро — то ли от спешки, то ли от предвкушения. На первом этаже у раздевалок я резко затормозила, накинула на себя тонкую ветровку и повернулась к выходу. И почти сразу увидела Полину. Она стояла у входа, как будто знала, что я появлюсь в эту секунду. Мы одобрительно улыбнулись друг другу, и я не спеша затянула лямки рюкзака. Она, не задавая лишних вопросов, как будто всё понимала без слов, собралась так же быстро. Мы молча вышли через черный вход школы, тот, которым обычно никто не пользовался. Перед нами открылся небольшой внутренний дворик, зажатый между хозпостройками и забором. Единственная калитка, ведущая к улице, как ни странно, была не заперта. Мы беспрепятственно покинули территорию школы, будто совершали что-то тайное. — Повезло, что сегодня мой преподаватель по скрипке уехал в город по делам, — первой нарушила тишину Полина, ведя меня сквозь ряды старых гаражей, выкрашенных в облупившуюся зелёную и синюю краску. — И правда, — хмыкнула я, уставившись в бледное зимнее небо. Где-то внутри меня уже жила мысль о завтрашнем разговоре — на перемене парни должны были посвятить меня в «дела». Будто я стану носителем некоей важной, почти запретной информации, доступной только тем, кто прошёл проверку на доверие. А может, так оно и было. — Повезло, что погода сегодня хорошая, — добавила я с легким вздохом. — Ага, даже как-то непривычно для такого места, — ответила она, поднимая взгляд вверх. Её лицо в тот момент казалось каким-то светлым, спокойным. Мы вышли к небольшой пятиэтажке. Если бы это произошло пару недель назад, я бы не обратила на неё внимания, но сейчас она почему-то вызвала во мне удивление. Может, потому что я поняла — ту часть посёлка, где раньше проводила всё время, я считала целым миром, а на деле она была лишь маленьким кусочком целого. Полина водила меня по каким-то неприметным тропинкам и дворам, показывала местные лавочки, куда завозят хлеб раньше всех, рассказывала, где лучше ловить сигнал, кто из местных устраивает тусовки в подвалах, где и когда пиезжает рынок. Я уже мысленно начинала прощаться, решив, что выполнила свою часть сделки, как вдруг Полина резко остановилась и, глядя прямо мне в глаза, спросила: — Так что всё-таки случилось? Я замерла, не сразу найдя, что сказать. Пинком сдвинула чей-то забытый снежок на обочине дороги и, сделав короткую паузу, призналась: — Если честно, я и сама не знаю. — В смысле? — нахмурилась она, в голосе её звучало искреннее недоумение. — Меня Рома попросил. Он сказал, что объяснит всё завтра, когда ты уже будешь дома… — я понизила голос, чувствуя, как щеки начинают теплеть. Почему-то стало стыдно, будто я предала доверие, хотя ничего плохого вроде бы не сделала. Я опустила взгляд и уставилась на мокрые носки кроссовок, будто надеялась найти в них ответы. Полина молча стояла несколько секунд, будто обдумывая что-то. Потом вздохнула и, коротко кивая, сказала: — Ромка, значит… Пошли ко мне. Я тут недалеко живу. Я кивнула, не пытаясь спорить. Мы пошли в тишине, лишь хруст снега под ногами напоминал, что мы всё ещё здесь, в этом холодном, но по-своему уютном мире. Подойдя к скромному, но ухоженному дому, Полина открыла калитку и, уже у двери, обернулась ко мне: — Я живу с дедушкой. Он со странностями… Лучше игнорируй и не разговаривай с ним, — предупредила она с лёгкой, почти невидимой улыбкой. Я просто кивнула в ответ. Мы вошли внутрь. Из дальней комнаты доносился гул телевизора — какой-то старый фильм или, может, новости. Мы быстро сняли куртки и обувь, аккуратно сложили вещи в шкаф в прихожей. Я внимательно рассматривала дом. В нём было что-то одновременно старое и тёплое. Обои с выцветшими цветами, деревянная мебель с потертыми углами, запах старых книг и печёного хлеба. Он дышал историей. Полина провела меня в свою комнату. Когда мы вошли, она заперла за нами дверь на ключ — будто закрывала нас от всего внешнего мира. И я почувствовала, что впереди нас ждёт разговор, который уже не будет таким лёгким, как прогулка среди гаражей. — Дурь пробовала? — спросила она неожиданно, не оборачиваясь, копаясь в расшатанных дверцах старого шкафчика, за которыми что-то нервно шуршало. В горле запершило. Я чуть не поперхнулась собственным дыханием. Глаза мои распахнулись так, будто сейчас вылетят из орбит, — они, наверное, стали размером с пятак. Мозг отказался сразу принимать услышанное. Я машинально решила, что ослышалась. Ну не могла же она сказать это всерьёз... В конце концов, после тех странных парней, с которыми мы недавно тусили, моя психика уже начинала видеть намёки в каждом слове. — Ты про что? — переспросила я, выгнув бровь, при этом украдкой бросив взгляд в её сторону. Она всё ещё была повернута ко мне спиной, сосредоточенно роясь в хламе. Ответа не последовало, но через несколько секунд она резко выпрямилась, развернулась и показала мне небольшой зип-пакет с перемолотой, серо-зелёной травой внутри. Меня будто окатило ледяной волной — не страхом, скорее, странной смесью недоумения и глупой заинтересованности. Я сделала шаг ближе, как будто в тумане, взяла пакетик из её рук, чуть потрясла. — У тебя-то откуда?.. — мой голос прозвучал тише, чем хотелось бы. Вместо ответа на её вопрос, вырвался более логичный — ну, насколько это возможно в такой ситуации. — У Пятифана и не такое есть, — спокойно произнесла она, как будто говорила о погоде или домашке по алгебре. Затем достала ещё один пакетик, высыпала содержимое на сложенный лист бумаги и, ловко двигая пальцами, начала крутить самокрутку. — Так пробовала уже? — Ну... разве что сигареты. Один раз затяжку сделала. — Я замялась, не зная, куда девать руки, взгляд то и дело возвращался к её движущимся пальцам. В голове крутилась мысль: что вообще сейчас происходит?.. — Нормально. Окно пока открой, а я тебе тоже сделаю. Достань тазик из-под кровати — если вырвет, блюй туда. Ковер слишком хорошо всё в себя впитывает, — сказала она буднично, уже делая первую затяжку. Из её губ вырвался тонкий, медленно расползающийся дым. Я молча кивнула и подошла к окну. Движения казались замедленными, словно я двигалась сквозь вязкий воздух. Приоткрыла раму — на улицу выходила узкая часть двора, где не было ни фонарей, ни людей. Только огрызки снега, чёрные пятна земли и тихое дыхание вечера. Морозный воздух ворвался в комнату, как гость без приглашения. Нагнувшись к кровати, я потянулась под неё — и чуть не отпрянула: под тканевым покрывалом обнаружилось целое логово — кучка бычков, оплавленные концы пластиковых пакетиков, пустые стеклянные бутылки, сухие корки хлеба, перемешанные с пылью и прилипшей шерстью. Всё это безмолвно лежало вокруг старого, вмятого железного таза. Я достала его, стараясь не смотреть слишком внимательно, и села рядом с Полиной на пол. Ковер под нами был вытерт, шероховатый, немного пахнул затхлостью. Девушка протянула мне свежекрученную косяк и зажигалку. Руки у неё были уверенные, спокойные. Словно она делала это сотни раз. Я поднесла огонь к кончику и затянулась. Огонёк загорелся, тихо потрескивая. Комната медленно начала наполняться дымом, не едким, а почему-то даже тёплым и сладковатым. В висках начало чуть стучать, будто кто-то изнутри постукивал по стеклу. Раньше я терпеть не могла запах сигарет, он вызывал у меня только тошноту и ассоциации с автобусными остановками. А сейчас… что-то было иначе. Мягче. Спокойнее. Может, дело действительно в травах? Или, может, дело во мне?.. Мы сидели на полу, молча, вдвоём, окружённые лёгкой дымкой. Горький, тёплый запах дурманящего дыма смешивался с чем-то ягодным — возможно, это был её шампунь или какой-то лёгкий дезодорант, оставшийся в воздухе. Время будто застыло. Всё стало странно медленным, вязким. Как в моих снах, где ты не можешь ни бежать, ни кричать, только приятнее и лучше. Мы просто смотрели друг на друга, и в какой-то момент я словно утонула в её глазах. Глубоких, холодно-голубых, как океан, и в то же время тёплых, будто манили в себя. Казалось, что можно шагнуть в них и исчезнуть — так безмятежно и спокойно там, на дне. Марианская впадина по сравнению с этим взглядом казалась мелкой лужицей. Я поймала себя на том, что непроизвольно улыбаюсь. Как-то по-детски, искренне. Подхватила непослушную прядь волос, упавшую на лицо, и убрала её за ухо, пряча в этом движении всё лёгкое смущение. Всё, что беспокоило меня до этого — тревоги, внутренние зажимы, страх быть непонятой или осуждённой — всё это испарилось, словно капля воды на раскалённой плите. Полина сидела напротив, в расслабленной позе, в её взгляде не было ни вызова, ни агрессии — только усталость и какая-то прозрачная грусть. Я смотрела на неё и не могла понять, как сочетается эта девушка с той Полиной, которую я видела в школе. Тогда она казалась совсем другой — мечтательной, отстраненной, холодной. А сейчас... Сейчас она выглядела иначе. Настоящей. Уязвимой. Пустой. Как будто сорвала маску, и под ней оказалось нечто абсолютно противоположное. Она казалась полной противоположностью Роману Пятифану. Я бы даже сказала, они с разных планет. Если бы представить их как звёзды, то Рома — это бурлящее красное солнце, жаркое и давящее, а она — холодный спутник где-то в туманных кольцах Сатурна. Интересно... насколько мы с ним разные? А насколько разные они — Рома и Полина? Как глубока та бездна, которая лежит между всеми нами? Я не заметила, как мысли потекли в сторону Романа. Словно кто-то прокрутил в голове фильм — лицо, профиль, рука, что сжимала мою сегодня, немного дольше, чем нужно было. И вот он уже снова здесь — в моих мыслях, как непрошеный гость, что приходит не вовремя, но остаётся. — Что ты чувствуешь на самом деле к Роме? — сорвалось с моих губ прежде, чем я успела задуматься, стоит ли говорить это вслух. Я не пожалела. Не было стыда, неловкости. Вообще ничего не было — просто вопрос, летящий в воздух. — Нравится, — коротко сказала она, пожав плечами. Она даже не отвела взгляда, словно заранее знала, что я это спрошу. — Так почему не дашь ему шанс? — я пыталась понять. Хотелось, чтобы всё стало чуть понятнее, чтобы собралось в картинку. Она сделала затяжку, задержала дым внутри, а затем медленно выдохнула, будто вместе с дымом выпускала из себя остатки мыслей. — Это не любовь, — ответила она, чуть прикрыв глаза. — Люблю я музыку. Люблю травку. Люблю быть идеальной в глазах других. А Рома... он просто влечение. Не больше. Как красивое лицо на обложке — смотришь, и вроде бы хочется, а потом забываешь. Я кивнула, вдыхающая дым начинал оседать в лёгких, распространяться по телу, вызывая тёплое головокружение. Будто всё внутри начало вибрировать — очень тонко, почти приятно. — И всё-таки… почему не дашь шанс? — я снова вернулась к вопросу. Не из упрямства — из какой-то глупой надежды, что вдруг я услышу что-то другое. — Если я перестаю быть идеальной, я иду играть, — сказала она тихо, вертя самокрутку в пальцах. — Если не играю — курю. А если нет ни того, ни другого — я просто включаю режим «хорошенькой». Такой, какой меня учили быть с самого детства. Понимаешь? — она сделала паузу. — А с Ромой так не работает. Я с ним была во всех трёх состояниях. А четвёртого у меня нет. Я пыталась. Правда пыталась. Но он не мой человек. — Вот значит как... — прошептала я. В голове щёлкали картинки. Ромины взгляды. Его рука. Его попытки быть ближе. Я почему-то была уверена, что всё взаимно. Что Полина просто играет в «недоступную». А выходит... всё иначе. — Это Рома тебя подсадил на это всё? — спросила я, кивнув в сторону кровати, имея в виду всё то, что лежало под ней. — Он дал попробовать. Но я могла отказать. Он меня не заставлял, — голос был ровным, спокойным. Без обвинений, без оправданий. — И он тебе сам лично перепродаёт эту херню? — я прищурилась, взглядом показав на ящик. Полина усмехнулась. — Поверь, вот это, — она указала на траву, — это ещё не херня. По сравнению с тем, что у меня было, это почти что чай с ромашкой. — Даже так... Но он ведь всё ещё продаёт тебе? — Нет, — выдохнула она и снова затянулась. — Он даёт мне это бесплатно. Если бы я была трезвая, наверное, мой рот сейчас валялся бы где-то на полу. Но в моём состоянии максимум на что хватило — это кивнуть и откинуться на спину. Потолок был старый, местами облупившийся, но на удивление уютный. Комната вообще выглядела прилично — если не заглядывать под кровать, можно было бы подумать, что тут живёт отличница. Хотя так оно и было. Просто отличница с маленьким секретом. Я вспомнила своё логово. Постыдилась. Тут кровать была заправлена идеально, на полках книжки стояли по цветам, на полу — ни крошки. Над столом висел постер с тремя девочками в школьной форме. Кажется, это из «Сейлор Мун». У нас в школе фанатели по этому мультику, но я сама никогда не смотрела. Может, это Сейлор Юпитер? Не помню. Да и неважно. Трава в бумажке почти закончилась. Я откинула её в тазик, наблюдая, как бумага медленно догорает. — Мне, наверное, пора, — попыталась я встать, но тело отказалось слушаться. Ноги были как ватные. — Сиди. Через минут двадцать только нормально ходить сможешь. А ещё через час совсем отпустит, — засмеялась Полина, следом бросив остаток косяка в тот же тазик. Она похлопала по ковру рядом с собой — жест был открытый, почти дружеский. Я не сопротивлялась. Села обратно, устроилась поудобнее. Мой взгляд зацепился за чёрный прямоугольник чехла у стены. Скрипка. Наверное, инструмент всё ещё внутри. Всё, что я видела сейчас в этой комнате, казалось странно важным. Словно каждый предмет здесь хранил свою историю. И, может быть, даже тайну. — Честно… я не понимаю Пятифана, — внезапно нарушила я тишину, которая слишком плотно осела между нами, как густой туман. Моя фраза прозвучала глухо, будто я не совсем решалась говорить это вслух, но уже было поздно отступать. Морозова медленно повернулась ко мне. Её лицо, освещённое тусклым светом уличного фонаря за окном, выглядело спокойно, но в глазах промелькнула тень любопытства. — Почему? Я вздохнула, сморщила лицо, будто на языке остался вкус пепла. — У меня подруга сдохла из-за этой дряни, — выплюнула я, ощущая, как воспоминания прошлого года снова поднимаются из глубины, как грязь со дна, которую лучше бы не трогать. Морозова усмехнулась — уголки её губ едва заметно дрогнули. — И каково тебе сейчас? Сидеть со мной, зная это всё? — в её голосе проскользнула насмешка, будто она проверяла меня на прочность. Я усмехнулась в ответ — глухо, почти беззвучно, но с каким-то странным привкусом отчаяния. Подтянула колени ближе к груди, обхватила их руками, будто это могло защитить меня от всего, что бушевало внутри. — Ахуенно, — выдохнула я и ненадолго замолчала. Мысли путались, будто вязли в сырой осенней листве. — Я просто такая лицемерная, Морозова. Твоя история… она, блядь, почти один в один с той, что была у неё. Только ей эта дрянь не нравилась. Ей нравился парень. А ему, вот эта вся хуйня — порошкам, колёсам, игле и даже такому, о чём ты, скорее всего, даже не слышала — ему этому всему было по кайфу. Он был как пустой стакан, вечно нуждался в дозе, и ей приходилось быть этим наполнением. Я замерла, глядя на неё. В приглушённом свете Морозова напоминала мою подругу. До боли. До дрожи. — Он дал ей один раз попробовать. Просто так, "чтобы разделить момент", как он говорил. Ей не нравилось. Но он предлагал снова. Потом настаивал. А потом просто начал насильно накачивать её, а потом... трахать её. До отключки. До комы. До полусмерти. — Мои пальцы вцепились в ткань штанов, белея от напряжения. — Я несла её на себе, понимаешь? Сама. В спине до сих пор боль от того дня. И в сердце, блядь, тоже. Глоток воздуха. Он обжёг горло, как спирт. — Однажды она решила, что попробует без него. Подумала: может тогда хоть поймёт, что он в этом нашёл. Может словит кайф, как он. Может станет ближе. — Я сделала паузу. Перед глазами мелькнула больничная палата. Запах антисептика. Мои руки, дрожащие от ужаса. — Она словила. Передоз. В груди что-то медленно, но упорно пекло. Как будто кто-то оставил там недотушенную сигарету. — Не закончи, как она, Морозова, — сказала я почти шёпотом, но в этих словах было столько мольбы, что их можно было бы повесить в воздухе, как баннер. — Я просто хочу, чтобы у меня осталась хоть одна живая подруга. — Улыбнулась, почти неуловимо. Мягко, осторожно заправила прядь её тёмных волос за ухо. Это движение казалось до странного личным. Невероятным. Она ничего не сказала. Просто посмотрела на меня. Долго, внимательно, с каким-то особенным пониманием. Потом медленно кивнула. Молча. И этой тишины вдруг стало достаточно. Даже слишком. Мы замолчали. Молчание повисло между нами, как тёплое одеяло — тяжёлое, но не обременительное. Через какое-то время Морозова первой прервала его. И мы начали говорить — как ни в чём не бывало. Хихикали, вспоминали девочек из параллели, сплетничали о своих, жаловались на это село, в котором нам вдруг пришлось выживать, будто мы — не девчонки, а героини какого-то дешёвого фильма о выживании в аду. Но в этом смехе, в этих разговорах — уже жила какая-то новая близость. Странная. Тихая. Почти родственная. Как будто нас связал узел, завязанный на боли. Но теперь мы обе не одни. Когда я вернулась домой, за спиной уже будто тянулся целый век. День был каким-то затянутым, как пережёванная плёнка — странным, липким и слишком длинным. Прежде чем зайти, я замерла у окна в коридоре, бросив взгляд на улицу. Волчка всё так и не было. Пусто. Только редкие листья срывались с деревьев и крутились в воздухе, словно не решаясь упасть. В доме пахло едой и каким-то тёплым уютом, к которому я не всегда умела прикасаться. На кухне меня уже ждала Аня. Она стояла у плиты, вытирая руки о полотенце, и, заметив меня, устало вздохнула. — Опять двадцать пять… — начала она, не глядя, но голос её звучал знакомо — мягкий, чуть усталый, с нотками заботы, которые прятались за строгостью. — Я же тебя уже который день подряд прошу предупреждать, если куда-то уходишь. Неужели это настолько сложно? Я почесала затылок, немного виновато опустив глаза. В её словах не было крика — но упрёк чувствовался в каждом слове, как осенний дождь, вроде бы негромкий, но холодный. — Прости, — выдохнула я, натягивая на лицо лёгкую улыбку, — мы и сами ничего не планировали. Оно как бы… спонтанно вышло. Ну, ты поняла. Аня покачала головой, но на губах появилась слабая, почти незаметная улыбка — та, которую она прятала за строгостью. — Ладно… — сказала она мягче, уже совершенно в другом тоне, — я и сама была такая же в твоём возрасте. Ходила, где попало, только пыль за мной летела. Кушать будешь? Я картошку запекла, со сметанкой. Вкусно получилось. А то ты у меня как тень ходишь. Я уже и забыла, как ты ешь. Я усмехнулась, чувствуя, как с плеч постепенно сползает тяжесть дня. — Буду не против, — кивнула я, проходя ближе. И в этот момент простая еда на тёплой кухне показалась чем-то почти родным. Почти настоящим.

***

По глухой, тягучей темноте я сразу поняла — я снова во сне. Воздух вокруг казался мёртвым, будто он уже давно не двигался и застоялся в лёгких, как болотная вода. Всё вокруг пропитано вязкой тишиной. Я стояла посреди своей комнаты, но она выглядела как-то иначе: стены будто дышали, кривились в темноте, а потолок нависал ниже, чем должен. И всё было слишком… липким. С улицы доносились странные звуки. Скрежет, будто кто-то тащил железо по асфальту. Или когти. И хлюпанье — будто кто-то месил грязь босыми ногами, мокрой и гнилой. Я медленно подошла к окну и приоткрыла его. Ожидаемо — холода не было, хотя всё вокруг покрыто инеем, и даже мои волосы начали хрустеть от намерзших капель. Во дворе стояли мои одноклассники. Их лица были неестественно пустыми, как маски — без эмоций, будто вырезаны из мокрого картона. Рома, Бяша, Полина, Катя, Антон… Но даже здесь, даже в этой искаженной версии реальности, Семёна не было. Даже пусть и в кошмаре, но его не было. Они стояли, кто-то переговаривался, кто-то разглядывал свои руки, будто не до конца понимал, что это — его тело. Кто-то царапал землю, кто-то нюхал воздух. Они не видели меня. Я была для них — как тень. Я обернулась и вздрогнула: на моей кровати сидел Волчок. Его глаза светились тусклым светом, каким светятся глаза мёртвых зверей на трассе, когда на них попадает свет фар. Он выглядел иначе. Гораздо выше, чем в первый раз. Внутренности сжались. — Что происходит? — хрипло спросила я, глядя в его сторону и кивая на то, что творилось за окном. — А мне почём знать? — он откинулся назад, хрустнув позвонками. — Вы, люди, мыслите максимально странно, как по мне. Я скептически наклонила голову, приглядываясь. Что-то было не так. Внешне — он, да. Та же маска, та же фигура. Но внутри… нет. Интуиция визжала, как пойманная в капкан крыса — это не он. Это не Волчок. — Кто ты? — шагнув ближе, спросила я. Грудь сжалась от страха, ноги стали ватными. — Твой друг, — произнёс он голосом, будто пародируя его. Как кукла, пытающаяся звучать по-человечески. И вдруг — ветер. Сильный, дикий, взвыл за окном так, будто где-то далеко кто-то выл от боли. Я потянулась к его маске — и в тот же момент тело рассыпалось в пепел. Хрупко, почти бесшумно. Пепел полетел по комнате, завихрившись, как дым. Осталась только маска. Я держала её в руках и не понимала, что происходит. И тут… началось. Маска зашевелилась. Словно живая, начала плавиться, как воск на теле. Изнутри полезли опарыши — белые, жирные, шевелящиеся. Сквозь их тела проглядывалась тьма. Они копошились и падали мне на руки. Из глазных отверстий маски начала сочиться вязкая, тёмная, почти чёрная жидкость. Она капала на пол, оставляя зловонные пятна. Запах — металлический, как ржавчина, как кровь, как гниль. Меня подташнивало, я вскрикнула и швырнула всё это в угол. То, что уже не было маской волка, шлёпнулось на пол, расползаясь как раздавленный слизняк. В панике я начала оттирать мерзкую субстанцию с рук о свои шорты. Бессмысленно. Она впитывалась в ткань, пропитывала кожу. И тут — девчачий голосок за спиной, тихий, с интонацией отвращения: — И что он в тебе вообще нашёл? Я вздрогнула так, что сердце, казалось, остановилось. Обернулась — и увидела её. Девочка в маске лисы сидела на подоконнике, болтая ногами. Маска была криво вырезана. Больно похожа на ту что только что развалилась в моих руках. Но несмотря на маску, я чувствовала — она смотрит на меня с презрением. — Ты кто такая? — спросила я серьёзным голосом, стараясь не дрожать. — Вообще-то, я самая настоящая Лиса. Но для друзей — Алиса, — она усмехнулась. В этом звуке было что-то гнилое. — Ты знаешь, что подглядывать неприлично? Ком встал в горле. Значит… они всё это время меня видели? — Я не понимаю, о чём ты, — соврала я, отступая назад. — Эх, Даша, Даша… — она уже не улыбалась. Её голос стал резким, колющим. — Я ведь не Волчок. Да и врать вообще-то плохо. — Она наклонилась вперёд, и я увидела, как из-под маски у неё течёт чёрная пена. — Ещё раз тебя увижу — смерть твоя будет хуже ада. С этими словами она резко откинулась назад и… выпала из окна. Я подбежала, распахнула раму. Пусто. Её не было. Но во дворе что-то изменилось. Лица моих одноклассников исказились, стали злыми, жадными. Глаза стеклянные, животные. Они начали… есть. Сначала — крыс. Потом — друг друга. Откусывали пальцы, кусали плечи, жевали кожу. Хруст, брызги крови, стоны и даже смех. Они пялились на меня, облизывая губы, как звери, которых морили голодом. Это были уже не люди. Не мои одноклассники. Это были твари. Каннибалы. Уродливые, исковерканные, жаждущие мяса. Они ползали по земле, жрали снег, перемешанный с кровью. Лизали стены, грызли собственные пальцы, всё ради выживания. Ради насыщения. И вдруг — стук в дверь. Резкий, отчаянный. Дергается ручка. Стук всё громче, быстрее. Как будто с той стороны что-то, что должно войти. Что хочет меня. Сердце билось в горле. Голову разрывало от ужаса. И вдруг — метель. Как спасение. Как занавес. Окутывающее белое ничто. Всё стало тише. Исчезло. Я проснулась, покрытая потом, с металлическим привкусом страха на языке.

***

По приходу в школу я чувствовала себя на удивление воодушевлённой — даже сама себе не сразу поверила. Всё, что могло бы быть последствием вчерашнего вечера, каким-то чудом обошло меня стороной. Не было ни головной боли, ни тошноты, ни тяжелого чувства в груди. Как будто ночь и вовсе не случалась. Школьный холл встретил меня знакомым запахом воска, мела и утренней сырости. Кто-то из младших классов пробежал мимо, смеясь и громко хлопая по своему рюкзаку. Я вошла в класс и сразу почувствовала ту особую атмосферу начала учебного дня: лёгкий шум от разговоров, скрип стульев, хлопанье дверей. Всё как обычно, всё как должно быть. Я уселась за своё место — не слишком рано, чтобы сидеть одной, и не слишком поздно, чтобы привлекать внимание. Я провела пальцем по деревянной поверхности своей парты и от чего то усмехнулась. Всё же есть в школе что-то уютное, почти домашнее. Класс понемногу заполнялся. Сначала появились пара девчонок из первого ряда, потом мальчишки с последней парты, громко обсуждающие какую-то новую игру. Но никого из моих пока не было. Ни Ромы, ни Бяши, ни даже Полины. Не то чтобы мне было скучно без них — но внутри зудело нетерпение. Всё, чего я сейчас хотела — это чтобы наконец настала первая перемена, и мне объяснили, что же вчера такого происходило, что я валялась обкуренная у Полины на полу, смеясь над тенью от абажура. Через несколько минут в класс, будто ничего не случилось, зашла Полина. Спокойная, собранная. Волосы аккуратно убраны, блузка застёгнута, в руках — любимый фиолетовый пенал. Глядя на неё, даже сложно было поверить, что вчера мы вместе курили. Вот она — двойственность Полины. Человек-головоломка. Я уже собиралась встать и подойти к ней, спросить, как она себя чувствует… но тут прозвенел звонок. Урок начался. Биология. Я уткнулась взглядом в доску, но внимание расползалось. Мой сосед — Антон — как обычно аккуратно и старательно записывал лекцию, его подчерк был таким чётким, будто он знал, что этим когда-нибудь будет пользоваться. Я же сидела, подперев щеку рукой и тихо стучала ногой под партой, пытаясь унять беспокойство. Всё казалось медленным, как в тумане. Я то и дело косилась на пустую парту Ромы, то на стул Бяши. Оба не пришли. Сердце неровно ёкало от странного предчувствия. Я наклонилась к Антону и шепнула, заглядывая в его тетрадь: — Интересно? — На физике хуже будет, — не поднимая головы, отозвался он, но потом всё же взглянул на меня и чуть улыбнулся, поправив очки. — Фу, зачем ты напомнил, блин, — сморщилась я, но улыбнулась в ответ. — Она бы и сама о себе напомнила. Четвёртым уроком, — тихо добавил он и подпер голову кулаком, внимательно слушая про болезни и инфекции. Мы немного помолчали. В классе пахло свежей бумагой, гелевыми ручками и лёгким запахом кофе из термоса Тамары Александровны. За окном выл ветер, в коридоре кто-то шумно что то уронил. — Откуда ты так научился красиво рисовать? — вдруг спросила я, взглянув на поля его тетради, где был аккуратный, будто выведенный линейкой, рисунок клетки. — Я бы не сказал, что прям… красиво. — Ну не знаю. Мне понравилось. Ну так как? — Та не учился, — Антон пожал плечами. — Я просто рисую для себя. Рука со временем натренировалась. — А я тоже люблю рисовать. Правда, как у тебя — ещё не выходит, — призналась я, откинувшись на спинку стула и с довольным вздохом посмотрев на потолок. — Пока, — с чуть насмешливым тоном сказал он. Но договорить не успел. Из коридора донёсся грохот — кто-то бежал. Быстро, отчаянно. Потом — бух — удар о дверь. Класс замер. Даже Тамара Александровна остановилась на полуслове и с недовольным видом подошла к двери. Открыв, она застыла на секунду, а потом в класс ввалился, почти падая на пол, Бяша. Лицо раскрасневшееся, волосы растрёпаны. За ним — Рома, как обычно уверенный, с лукавой ухмылкой. — Молодцы! — строго произнесла учительница. — Опоздали, пропустили половину темы, шум в коридоре! И ещё смеете вваливаться как в цирк! Она начала читать им нравоучения, но я почти не слышала. Улыбка сама расползлась по моему лицу. Всё. Они пришли. Носители информации. Секрет хранится недолго. Рома заметил мой взгляд. Подмигнул, кивнул и показал большой палец вверх. В животе приятно кольнуло ожидание. Первую перемену я уже чувствовала почти физически — запах плитки под ногами, перешёптывания в туалете, шуршание конфет в карманах, и, конечно, наш с ним разговор. До конца урока мы с Петровым так больше и не обменялись ни словом. Он был сосредоточен на тетради, изредка морщился от концентрации, а я... я поглядывала в его сторону, прокручивая в голове вчерашний вечер и все разговоры. В классе витала сонная тишина: кто-то тихо строчил конспект, кто-то уже тайком зевал, а стрелка на часах на стене, казалось, двигалась с особым, мучительно медленным упрямством. И вот — долгожданный звонок. Резкий, но такой родной звук. Я едва дождалась, когда Тамара Александровна покинет кабинет, и, как с пружины, подскочила со своего места и тут же подлетела к парте хулиганов. — Привет, привет! — с трудом сдерживая восторг, почти подпрыгивая от нетерпения, я заговорила. — Свою часть я вчера выполнила на ура, теперь ваша очередь! Рома, который как обычно сидел, откинувшись на спинку стула, лениво повернулся ко мне и ухмыльнулся. — Пошли, нетерпяга. В коридоре всё. — Он легко схватил меня за запястье и, обернувшись на секунду, чтобы убедиться, что никто не следит, повёл прочь из класса. Мы проскользнули в пустой коридор, где воздух ещё хранил утреннюю свежесть, смешанную с запахом школьной столовки и старого дерева. Мимо прошла завхоз Мария Ивановна, толкая тележку с мокрой тряпкой, и кивнула нам, как будто мы были просто двумя обычными учениками, болтающими между уроками. Мы быстро свернули за угол и юркнули под лестницу — привычное место для тех, кто не хочет быть услышанным. Там, в полутьме, среди шорохов вентиляции и далёких голосов, Рома повернулся ко мне. Его лицо стало серьёзнее. — Позавчера, после того как ты ушла, — начал он тихо, — мы... били Семёна. Ну, как я и говорил. Клянусь, я вообще не замечал, что происходит вокруг. А потом — поворачиваемся, и там стоит Антон. С глазами, как блюдца. И Катька, прикинь, пришла. Всё увидела. Ни слова не сказала — просто развернулась и ушла. Он выдохнул, будто вспоминая заново каждый кадр. — А теперь, — продолжил он, опустив взгляд, — она, типа, ставит нам условия. Если мы не выполним — она с доказательствами в полицию. Мол, это мы убили Семена. Хотя он, блин, живой. Я стояла, ошарашенная. Глаза мои расширились. Губы чуть приоткрылись, но слова не находились. Внутри всё захолонуло. И тут меня словно ударило воспоминанием — когда я уходила из леса в тот день, я ведь видела косу. Забытую, обронённую... Как же я могла тогда это не связать? Какая же я была глупая. — А Полину мне тогда зачем надо было уводить? — выдохнула я, стараясь вернуть себе контроль. — Да она… — Рома почесал затылок. — Условие одно поставила. Типа Полинке нельзя после уроков в школе находиться. — А что за условие-то? — Суть не важна, — буркнул он, нервно озираясь. — Но вам с ней обеим нельзя там быть. Прости, что втягиваю во всё это. Правда. У меня, чёрт побери, выбора нет. Я стояла молча. Мысли метались как в разбитом улье. Но голос мой оказался спокойным: — Ладно. Пусть будет так. На секунду Рома застыл, как будто не поверил, что я так просто согласилась, а потом расплылся в облегчённой улыбке. — Спасибо! Проси у меня, что хочешь! — сказал он, шутливо потрепал меня по голове и рванул обратно в коридор, к Бяше, который как раз выглядывал из-за угла. Я только закатила глаза, вытирая ладонь о брюки. В голове шумело. От того, что мы только что обсудили, от атмосферы школы, в которой всё казалось нормальным и одновременно ужасно подозрительным. За окнами кто-то уже запускал снежки, а в коридоре звенел смех, как будто весь этот школьный мир никак не чувствовал, какая буря нарастает прямо внутри его стен.

***

Остальные пару уроков пролетели серо и уныло. Один длиннее другого, как вечные зимние сумерки. В голове было пусто — ни одной мысли, кроме одной: "Когда же, черт возьми, наступит русский, и можно будет, наконец, нормально поговорить с этим Петровым". Я искренне надеялась, что на этом уроке он хотя бы пару слов скажет, а не будет весь в своих умных мыслях. Но нет. Как только прозвенел звонок, и мы расселись по партам, этот "вылитый заучка", ей-богу, вытащил какую-то странную тетрадь с раскрашенной обложкой и, уткнувшись в неё, начал что-то заполнять с таким видом, будто пишет анкету в ЦРУ. Я молча наблюдала за ним минуту-другую, потом не выдержала, придвинулась ближе и прошептала: — Это что? Он, не отрываясь от страниц, коротко ухмыльнулся и прикрыл тетрадь, как будто там был секретный план побега из школы. — Анкета для друзей, — ответил он вполголоса, будто озвучил какую-то древнюю инициацию. Я приподняла бровь. — От кого? Он усмехнулся уже шире, и на секунду в его глазах мелькнуло что-то почти озорное. — Та Полина дала. Попросила заполнить, — сказал он, понимая, насколько нелепо это звучит. Я почувствовала, как внутри всё вскипает. Значит, Антону можно — пожалуйста, заполняй анкету, делись сокровенными мыслями, отвечай на дурацкие вопросы типа "Кто твой кумир?" и "Какая твоя любимая песня?" А мне — только курево. Не порядок. Я выхватила у него один из листов, почти как разведчица в боевом порыве, быстро нацарапала записку и, сложив её в самолетик, метко отправила через класс — аккуратно, чтобы не привлекать внимания. Полина как раз в этот момент что-то обводила маркером в своей тетради. Бумажный самолетик мягко приземлился прямо на её парту — прямо в цель. Она, слегка удивившись, развернула бумажку. Внутри было короткое сообщение: "Можно я после Антона тоже заполню?" Я специально не добавляла смайликов, оставила нейтрально, но с намёком на обиду. Полина прочитала, подняла глаза и, увидев моё почти драматичное выражение лица, не сдержала улыбку. Её плечи чуть вздрогнули — она хихикнула, прикрывая рот ладонью, и кивнула одобрительно. Вот теперь порядок. В классе, между тем, шел урок. Учитель что-то распинался у доски, рассказывал про роды и типы речи, а на фоне скрипели ручки, шуршали тетради и кто-то еле слышно постукивал по парте ногтем. Я откинулась на спинку стула, наконец-то немного довольная. Маленькая победа в этой скучной школьной вселенной. Антон чуть повернулся ко мне и прошептал: — Ты что, серьёзно тоже будешь её заполнять? — Конечно. Я же тоже человек. И тоже друг. — важно ответила я и приподняла подбородок. — Ну тогда готовься отвечать, там есть вопрос: “кто твой друг". Думаю тут есть правильный и не правильный ответ. — О, боже… — прошептала я и прыснула в кулак.

***

Вот и подошёл к концу этот день, будто растянувшийся на неделю. Учеба вымотала не умом, а количеством — бесконечные упражнения, гудящий от скуки класс, и всё то, что делает школьную рутину особенной и утомительной одновременно. Хотелось одного: побыстрее домой, в тепло, в тишину. Не хотелось снова расстраивать Аню — ей и так уже хватало поводов. Поэтому, как только раздался финальный звонок, я, не задерживаясь ни на секунду, направилась к выходу, минуя разговоры, суету и весёлые крики одноклассников в коридоре. Я только сделала шаг за территорию школы, как услышала: — Эй, Олифирова! От знакомого, режущего слух голоса меня пробрал лёгкий озноб. Смирнова. Чёрт. Полина. Я же совсем забыла про неё... и про всё, что с этим связано. Я замерла, стараясь выглядеть как можно спокойнее, хоть внутри всё съёжилось. — Чего тебе? — спросила я, стараясь говорить ровно, почти равнодушно. Как будто это была просто одноклассница, а не кто-то, от кого стоит держаться подальше. — Подойди-ка сюда, — сказала она тоном, который будто уже заранее не оставлял мне выбора. Я знала, что нельзя. Знала, что Рома просил держаться подальше. Он не говорил, почему, но это как раз тот случай, когда не нужно объяснений. Интуиция подсказывала: хорошим это точно не кончится. Я всё же подошла ближе, выглянула за угол здания, и сердце немного ёкнуло. Там, будто зверёк, выгуливающий свой стресс, Ромка ходил туда-сюда, выпуская в холодный воздух клубы дыма. Он выглядел нервным, раздражённым и… потерянным. Катя резко толкнула меня вперёд — я поскользнулась на заледеневшем асфальте и с тихим вскриком рухнула прямо в рыхлый, до скрипа промёрзший сугроб. — Ты чё, совсем дура?! — выругалась я, пытаясь встать и стряхнуть с себя снег, забившийся даже за воротник. Ладони горели от мороза и обиды. — Ой-ой-ой, как обидно, — хмыкнула она театрально. — Тридцать секунд, актёры, будьте готовы. Рома, ты знаешь, что делать. — С этими словами она щёлкнула пальцами, как режиссёр на репетиции, и скрылась за углом. — Чего?.. — только и успела вымолвить я, когда Ромка оказался рядом. Он молча протянул руку — взгляд напряжённый, в нём что-то металось. Я ухватилась за ладонь, поднялась, продолжая смахивать с себя снег. — О чём она вообще? — прошептала я, ища хоть какое-то объяснение в его лице. Он чуть прищурился, словно подбирая слова, потом покачал головой. — Я же тебе говорил… надо было уходить, — сказал он сдержанно, но в голосе проскользнуло раздражение. — Теперь поздно. — Ну уж прости, не молодая уже, чтобы помнить всё подряд, — фыркнула я, пытаясь сделать тон полегче, но губы дрожали. От холода или от тревоги — уже непонятно. Он глубоко вдохнул, затушил сигарету и сказал: — Когда они вернутся... Просто не говори ни слова. Не сопротивляйся. Не пытайся ничего понять. И... закрой глаза. Я уставилась на него, пытаясь разгадать, серьёзен ли он. Он кивнул. — Доверься мне. Всё будет нормально. Ну... насколько это возможно, — добавил он, и я почувствовала, как внутри начинает медленно расти липкий ком тревоги. — Ладно, — только и смогла сказать я. Может, потому что действительно не знала, что происходит. А может, потому что знала: он старается не для себя. Он просто выплачивает свой долг. Перед Катей. А я — просто часть этой сделки. И всё, что оставалось — это ждать. В ледяной тени за школой, с замиранием сердца и закрытыми глазами. Я услышала, как кто-то приближался — голоса становились всё ближе, и один из них, звонкий, немного колкий, безошибочно принадлежал Смирновой. Я уже инстинктивно начала поворачиваться, чтобы посмотреть, но в этот самый миг Рома мягко, но уверенно взял моё лицо в ладони. — Закрой глаза, — прошептал он почти беззвучно, так близко, что его голос, будто шёл не извне, а звучал прямо внутри меня. И я послушалась. Даже не подумав, просто подчинилась, как будто он каким-то чудом на мгновение стал моим сердцем, и теперь диктовал, что чувствовать. Я закрыла глаза. Мир исчез. И тут… дыхание. Тёплое, обволакивающее, как пар от чашки чая в морозное утро. Оно коснулось моей кожи, и словно ток пробежал по позвоночнику, будто в этом невесомом прикосновении было что-то запрещённое, важное и невозможное. Его губы — сухие, обветренные, живые — прикоснулись к моим. Время остановилось. Я больше не слышала шагов, больше не чувствовала холода, не замечала, как снег щекочет щёки. В этот момент существовало только одно: он. Его руки на моём лице. Его губы. Его тепло. И это было не похоже ни на что раньше. Ни на лёгкие подростковые поцелуи из скуки, ни на дерзкие попытки кого-то удивить. Нет, здесь всё было иначе. В этом движении была осторожность и искренность, как будто он боялся разрушить момент. Как будто это был его первый шаг… и первый страх. Я чувствовала, как его большой палец нежно скользит по моей скуле, еле ощутимо, почти случайно, но от этого касания сердце будто начало биться прямо в ушах. Он держал меня так бережно, так внимательно, словно я была чем-то хрупким, хрустальным, что нельзя даже резко вдохнуть рядом — иначе разобьёшь. Моё дыхание сбилось. Я буквально растворялась — будто сахар на тёплом языке. И мне стало так… тепло. Словно внутренний огонь зажгли в груди. Всё, чего я хотела в этот момент — остаться в его руках. Не возвращаться. Не открывать глаза. Просто быть с ним, вот так, как сейчас — бесконечно. Мои губы сами собой дрогнули в ответ, приоткрылись, принимая его нежность, отвечая на поцелуй. Это был мой безмолвный ответ: да. И в этот самый миг, между двумя ударами сердца, я поняла, что это не было игрой. Не было просто частью какого-то странного плана Смирновой. Это было настоящим. Таким простым. Таким страшным. Таким прекрасным. К сожалению только для меня.