Покажи мне бабочку

Я медленно раскачивалась на старой качеле, покрытой хрупким инеем, словно сахарной пудрой. Металлические цепи издавали глухой скрип, вязнущий в морозном воздухе, будто сам воздух не хотел тревожить тишину. Январский вечер был неподвижен и плотен, как ватное одеяло, натянутое над селом. Тусклый свет редких фонарей рвался сквозь снежную пелену, теряясь в мягком кружении снежинок, оседающих на ресницы, рукавицы и воздух между нами. Где-то вдалеке - за пыльным снегом, за серыми домами - хрустел лёд под шагами запоздалых прохожих. А здесь, на спортплощадке, стояла почти звенящая тишина. Только Рома сидел на верхней перекладине турников, в кожанке и с сигаретой в зубах. Дым стелился низко, быстро растворяясь в холоде. Он говорил, не глядя на меня, рассказывая о Полинке - начиная с каких-то дурацких разговоров ещё в пятом классе и заканчивая... настоящим. Голос его был тихим, не тем, к которому я привыкла - без привычной дерзости, без колкого юмора. Словно он сам потерялся где-то внутри себя, говорил в пустоту, и только снег его слушал. Я смотрела на него, щурясь от ветра - его силуэт на фоне бледного неба казался чуть размытым, будто вырезанным из старой фотографии. На моменте, где он рассказывал, как она встречалась с каким-то парнем в шестом классе, я отключилась. Просто смотрела на его спину и дышала - глубоко, так, чтобы мороз царапал изнутри. Было больно. Было непонятно. Лоб легонько коснулся промёрзшей трубы качели - металл будто прилип к коже. Хотелось остудить мысли, не дать им закипеть. Внутри кидало то в жар, то в дрожь - зимняя простуда на чувства. — Кто ж знал, что ей так понравится... — Рома выдохнул, и сигаретный дым потянулся вверх. — Хотя, если честно, вины вообще не чувствую. Он посмотрел на меня, словно сквозь снежную завесу. — Ты меня вообще слушаешь? — повернувшись на меня, тот чуть нахмурил брови — Ты в норме? Я кивнула - слишком медленно, будто бы во сне. Сама не знала, слышу ли я его, или просто надеюсь, что всё это только сон. Правда ли это? Нормально ли со мной всё? Смотря с какой стороны посмотреть... Он продолжал. Рассказ внезапно стал живее - как будто кто-то добавил света в кадр. — Ну и после этого всё сошло на нет. Представляешь, я потом хотел с ней поговорить, так она мне как букетом по башке! — голос его стал живее, появился узнаваемый тон, знакомый и тёплый, как старый плед. Я непроизвольно улыбнулась. Я встала с качели, снег хрустнул под подошвой. Подошла ближе, на шаг, потом на другой. Закинула руки на перекладину рядом с ним, глядя вверх, туда, где он сидел. Ловила каждый его силуэт в сугробах тени и света. — Если честно… я знаю. С первого дня, как приехала, — сказала я, почти шёпотом, будто признавала нечто большее. Он приподнял бровь, затянувшись: — Да ну? Хотя вы девчонки, наверное и не такое обсуждаете. — А вот и не совсем. Полина до сих пор не знает, что я знаю, — я чуть покачала головой, обвела взглядом пустую площадку. Воздух был будто застывший. — А откуда тогда? Бяша не мог… — он замер, обдумывая, а я решила просто сказать. — Забыл, что ли? Я уже тогда в селе была. Мы с Аней документы в школу подавали. Я случайно увидела вас… — я потёрла ладонь о ветровку. Металл под рукой начал неприятно холодить пальцы, и я быстро спрятала руку в карман. Я поёжилась, ладонь обожгла металлическая труба. Спрятала руки в карманы. — Вот как... — он замер. Снег падал на него, на меня, на эту сцену, как будто кто-то сыпал его из ведра прямо с неба. — Ну остальное ты точно так и так знаешь. Я кивнула. Неохотно. — А ты не в курсе, что она сейчас ко мне чувствует? — спросил он с вдруг робкой ноткой в голосе. Я знала. Конечно, знала. Но промолчала. Потому что говорить значило бы... значит, признать что-то своё. А я не была к этому готова. Пнула носком ботинка корочку льда, стараясь не глядеть ему в глаза: — Нет. Думаю, тебе лучше самому у неё спросить. Он вздохнул, глядя куда-то в сторону - туда, где фонарь освещал танцующую в воздухе метель. — Бляя, херово... — он тихо выдохнул и потянулся, чуть не соскользнув с турника. Просто... если я ей не нужен совсем, то... — голос его оборвался. Он посмотрел на меня. И в этот момент во взгляде появилась какая-то уязвимость. Как будто просил, чтобы его не добивали. Чтобы его просто поняли. — Попробую просто пережить это, — выдохнул он и снова натянул на лицо маску равнодушия. — наверное. Но я слышала - это была неправда. — Значит, надо придумать, как бы вам поговорить. Не случайно, не на перемене. Нормально, — сказала я, стараясь звучать ровно, будто не задело. Хотя где-то внутри вдруг опустело. Он не ответил, только пожал плечами и чуть кивнул. Снежинка всё ещё лежала у него на реснице. Я почти сказала об этом, но промолчала. — У тебя, случайно, нет часов? Ну или как у обычных городских мобильного уже? ты же вроде сама с Питера вроде как. — голос Ромы прозвучал весело, почти насмешливо. Он спрыгнул с обледеневшего турника, едва не поскользнувшись, и, отряхнув ладони, встал рядом. Его дыхание вырывалось в воздух белыми клубами пара, и от него пахло морозом, дымом и чем-то тёплым - словно он только что вылез из уютного пледа. — Думаю, если бы у меня был телефон, я бы с тебя денег за такую фигню не брала. Или, может, вообще с тобой не встретилась бы, — съязвила я, хотя изначально и не собиралась. Рома громко цокнул языком и закатил глаза, театрально, будто в школьной пьесе. — Ну, а вдруг ты просто прикидываешься бедненькой и несчастной? — он повернулся ко мне всем телом, хитро улыбнулся и чуть наклонился ближе. — Может, я вообще не у тех деньги требую. От его близости мороз вдруг перестал казаться холодным. Внутри, под курткой, резко стало жарко. Глаза сами собой скользнули по его лицу, остановились на губах - и в голове вспыхнула картина, слишком яркая для зимнего вечера: школьный двор за углом, снег, и его губы на моих. Сердце стукнуло так громко, что, казалось, Рома мог его услышать. Я быстро отвернулась к кустам, покрытым инеем. — А ты бы с меня деньги просил? — блестящий вопрос. Просто шедевр. Я тут же прикусила язык, проклиная себя за глупость. Но он, к моему удивлению, не усмехнулся. — Да что мне с тебя деньги брать… — тихо сказал он, почти шёпотом. — Тут другое надо… Мурашки пробежали по спине, по шее, по рукам под варежками. Он… он что сейчас сказал? Я подняла голову, но Рома уже отступил на шаг назад. В его руке вспыхнула зажигалка, и сигарета на пару мгновений осветила его лицо - сосредоточенное, с лёгкой грустью. Он смотрел куда-то в сторону, словно пытался улететь мыслями подальше отсюда, от меня. — Мне к Бяше надо. Время поджимает, чую. Тебя проводить? — спросил он, делая затяжку и не глядя на меня. — Нет, я ещё немного хочу пройтись, — ответила я и облокотилась лбом о холодную перекладину, пытаясь хоть как-то охладить раскрасневшееся лицо. — А ты знаешь, где он или я живу? — развернулся ко мне наполовину, и его голос вдруг стал тише, мягче. Я застыла. Сейчас, в этих мягких сумерках, он вдруг стал казаться другим. Не просто Ромой - школьным хулиганом, а чем-то… большим. Уличный фонарь недалеко от нас отбрасывал на него тёплый янтарный свет. Его лицо было чётким, как на фотографии: острые черты, волосы чуть намокли от снега и прилипли ко лбу, сигарета в губах, легкий дым вокруг, словно он часть зимнего пейзажа. И всё это - для меня. Я медленно покачала головой. Он молча сунул руку в карман, порылся и достал ручку. — Подойди. — Он кивнул, не дожидаясь, когда я сдвинусь. Я, как загипнотизированная, подошла. — Руку. — Он не спрашивал, просто взял мою ладонь в свои пальцы - тёплые, мозолистые. И начал писать. Чёрные цифры оставляли след на моей коже, будто навсегда. — Это мой номер. — Он поднял на меня глаза и чуть усмехнулся. — Если вдруг станет одиноко или случится что… звони. Скажу, куда идти. Он подмигнул - тепло, по-дружески, и в то же время… не только по-дружески - и пошёл прочь, оставляя за собой тонкий след дыма и отпечаток чего-то важного. Может, самого себя. А я осталась стоять, как дура, прижав ладонь с номером к груди, и глядя ему вслед. Внизу под цифрами было нарисовано кривое сердечко. Такое неровное, но живое и настоящее.

***

Аня была странно молчалива. Даже тишина в квартире, обычно уютная и мягкая, сегодня казалась глухой, словно накрытой тяжелым одеялом. Когда я вошла, то сразу почувствовала: что-то не так. На столе уже стояла еда - аккуратно разложенная, как будто всё делалось на автомате. Почти полностью остывшая. Она явно ждала кого-то, но не тепло, не заботливо - а как формальность. Как будто нужно было просто сделать, отметиться. Аня же скрылась в своей комнате и чем-то занялась. Ни приветствия, ни взгляда. Только тихий, почти неслышный скрип закрывающейся двери. Я решила не тревожить её. Села за стол, поела еду, оставленную для меня, без особого аппетита. Жевала медленно, прокручивая в голове сегодняшний день, как смазанную плёнку - серую, утомительную. Только сейчас, с ложкой, застывшей в руке, вспомнила, что после прогулки с Ромой собиралась пойти к речке. Но то что было перед прощанием... оно будто ударило по мозгам чем-то резким, выбило из меня все мысли. Я убрала за собой посуду, вымыла её в молчании. Вода из крана текла ровной, утомительно шумной струёй, и казалось, что этот звук тянется вечность. В тот момент раздался звонок телефона. Я только успела выключить воду, как из комнаты вылетела Аня - как будто вся эта тишина была только затишьем перед бурей. Она схватила трубку, что-то тихо промямлила, будто разговаривала с тенью, а затем резко отключила телефон от розетки. Больше ни звука. Я стояла в проёме кухни и наблюдала, как она молча уносит аппарат к себе в комнату. Через несколько секунд - снова хлопнула дверь. Она будто исчезла. Растворилась. Закрылась в каком-то своём мире, в который мне не было входа. Я вытерла руки о полотенце - машинально, как робот - и повесила его на спинку стула. Всё происходило как в каком-то замедленном сне. Или сне наяву. Я прошла мимо комнаты Ани и услышала, как она с кем-то говорила. Голос был приподнят, беспокойный, но слова не различались - только звуковая каша, глухой ритм чужого разговора. Любопытство, конечно, грызло. Но я знала: если Аня захочет - она расскажет. А если нет, то вытащить из неё что-либо будет как выжимать воду из камня. В любом случае - не моё это дело. Не сейчас. Я направилась в ванную. Открыла кран. Холодная вода, резкая и колючая, заструилась вниз. Я покрутила регулятор, дожидаясь, пока она станет более тёплой, почти горячей, - такой, чтобы можно было спрятаться в ней, раствориться. Вот пошла нужная температура, я заткнула пробкой отверстие и просто стояла, наблюдая, как чугунная ванна медленно наполняется. Пузырьки воздуха поднимались с дна, отражаясь в запотевшем зеркале. Всё это казалось гипнотизирующим. Почти медитативным. Хотелось выключить мысли. Перестать помнить. Я посмотрела на себя в зеркало. Долго. В глаза, цвет которых напоминал застоявшееся озеро в тумане - мутные, немного печальные. Пытались казаться глубокими, но выдавали только серость. Ту самую, с которой просыпаешься утром и не можешь понять - зачем. На нос, прямой, немного вздернутый, мамины черты. На пухловатые щеки. Я не была полной, но в детстве была крупнее девочек, которые танцевали или катались на коньках. Воспоминания о тех временах всплывали помимо воли - как язвочки, что вдруг снова открылись. Насмешки. Косые взгляды. Всё это тогда казалось пустяками, но след оставили глубокий. Пальцами провела по веснушкам. Кто-то считал их уродством, грязью на коже. А мне они казались чем-то живым. Настоящим. Даже милым. Скользнула взглядом к бровям - почти незаметным, светлым, как будто солнце выжгло их. Чёлка, только недавно подстриженная, лежала чуть неровно и закрывала их. Мой взгляд упал на губы. Сухие, немного потрескавшиеся. Но ещё тёплые. Симпатичные. Я облизнула их, чтобы смочить, и в тот же миг на них словно отпечаталась чужая память - вкус другого человека, его дыхание, его тепло. Это воспоминание пронзило. Горько-сладко. Я шлёпнула себя по щекам, словно пытаясь выгнать привидения из головы. — Да что вообще со мной происходит к чёртовой матери?.. — пробормотала я почти беззвучно. Поцеловались и поцеловались. Не впервой ведь. Как будто никогда не играла в «правда или действие». Посмотрела на ладонь. Чёрные чернила, как след чьего-то присутствия, напоминали о номере. Живом. Настоящем. Слишком настоящем. Я вздохнула. Пойдя к столу в моей комнате, нашла первую попавшуюся тетрадку из кипы на углу. Открыла её на пустой странице и переписала номер, стараясь не испортить цифры. Тетрадку оставила открытой. Пусть будет. Вернувшись в ванную, я заперла за собой дверь. Снаружи ещё слышались голоса Ани - будто кто-то спорил с ветром, но после того как дверь щёлкнула - всё, как будто в вакууме. Ни звука. Я быстро разделась. Вода почти доходила до края. Выключила кран и, затаив дыхание, осторожно погрузилась в горячую воду. Она обожгла кожу, но приятно. Приятно до дрожи. Тело медленно расслаблялось, уходя вглубь. Всё становилось далеким - шум, суета, собственные мысли. Я откинула голову назад, облокотившись на край ванны. Вела пальцами по ногам, медленно, будто проверяя, жива ли. Глаза начали закрываться. Хотелось уснуть. Просто раствориться в этой тёплой воде, забыть хоть на вечер. Но я смотрела в потолок - с облупленной краской, с пожелтевшими швами плитки. И мне казалось, будто потолок вот-вот обвалится. Как будто всё в этой квартире держится на честном слове. И на каком-то из последних вздохов. В голове начали всплывать кадры из детства - яркие, трепетные, будто солнечные лучи пробились сквозь густые облака сегодняшнего дня. В памяти всплыла бабушка, добрая и ласковая, с её усталым, но неизменно тёплым взглядом. Вспомнилось, как в детстве она купала меня в этой самой ванне. Только не в обжигающей кожу воде, в холодный, суровый январский вечер, как сейчас, а в прохладной, почти шелковистой водичке - среди зноя июльского полудня, когда солнце плавило асфальт, а с улицы доносился детский смех и запах нагретой пыли. Я вспоминала, как мы проводили дни на природе всей семьёй - с пледом, компотом в стеклянной банке, ароматом пирожков и беззаботными разговорами взрослых. Помню, как все были счастливы, как мир казался крепким, незыблемым, как ствол дуба - и ничто, казалось, не могло разрушить этот уютный круг, наш семейный мир. Перед глазами всплывали сцены, как мы с Аней и нашими приезжими двоюродными и троюродными братьями и сёстрами носились по детским площадкам, бегали, смеялись до колик, строили замки из песка и придумывали целые волшебные миры. Это были те безоблачные, золотые дни, когда счастье казалось чем-то таким простым и естественным, как утренний тёплый чай или запах маминых духов. Если задуматься, выходит, что я сейчас самая младшая в нашей родословной. Остальные пока не завели своих детей, и это делает меня последним ребёнком в цепочке поколений - как будто именно во мне на время остановилась история семьи. С большей частью родственников я уже не виделась много лет. Жизнь разметала нас по разным городам и судьбам. Интересно, вспоминают ли они меня так же, как я их? Вдруг особенно ярко вспомнилось, как мы все вместе играли в догонялки - босиком по мягкой траве, с лохматыми хвостами пыли за спиной, с криками, наполненными чистой, искренней радостью. Вспомнилось, как я дружила и играла с обычными деревенскими детьми - мы вместе мастерили луки из веток, катались на велосипедах и сидели под звёздным небом, рассказывая друг другу страшилки. И сейчас, среди этой тишины, напоённой запахом воды и далёкой памяти, внутри стало немного теплее. Как будто всё это до сих пор живёт где-то рядом. Как будто детство всё ещё шепчет мне что-то ласковое, бережное. Как лед по спине в памяти всплыла та злосчастная речка - серая, мутная, всегда пахнущая прелыми водорослями, особенно в тихую, жаркую погоду. Обычно летом там можно было купаться. Мы, дети, собирались на берегу, неся с собой резиновые круги, полотенца, выцветшие мячики и громкий смех. Помню, кто-то из мальчишек повесил тарзанку на старой ивовой ветке. Мы по очереди взбирались, цеплялись руками, замирали в воздухе и с визгом прыгали в воду. Тогда всё казалось весёлым, потому что за нами приглядывали взрослые. Мы строго следовали правилу: не лезь в воду без чьего-то рядом. Это правило было почти священным. Но потом случилось то, что стало пятном на этих воспоминаниях - тяжелым, липким, не отмываемым. В глазах вспыхнул тот момент, будто я снова там. Вода - мутная, зеленовато-бурая - обожгла глаза. Щипало так, словно в неё кто-то нарочно вылил моющее средство или кислоту. Я барахталась, пыталась выбраться, но стебли водорослей неожиданно обвились вокруг лодыжек, холодные, склизкие, будто живые. Они тянули вниз. В рот попала вода - горькая, с привкусом гнили и ржавчины. Я начала задыхаться. Речка была глубокой, намного глубже, чем казалось с берега. Дно исчезло из виду. Только чёрнота под ногами и вязкое чувство безысходности. Холод пробирал до костей, вода казалась ледяной, пронизывающей, будто мёртвой. Я медленно шла ко дну. Моё тело больше не слушалось. Лёгкие заполнялись водой, я чувствовала, как пузырьки воздуха вырываются наружу, а внутри расползается паника. Только теперь до меня дошло: я действительно под водой. Это не просто воспоминание, не иллюзия сна. Это настоящее. Я не могла дышать. Я металась, молотила руками, но что-то цепко держало меня за голень и волосы. Холодные, невидимые пальцы - будто сама речка не хотела отпускать меня. Я тянулась вверх, в никуда, надеясь зацепиться хоть за что-то. В голове не было мыслей - только инстинктивный, дикий страх. Лёгкие горели, грудь будто сжимало невидимыми тисками. Я пыталась закричать, но изо рта вырвались только мутные брызги. Тело обмякало, с каждой секундой я ощущала, как силы утекают из меня, как вода заполняет меня изнутри. Всё вокруг стало тусклым, звук исчез - осталась только глушь, вязкая, как сама эта вода. И вдруг - сквозь этот холод и тишину - я нащупала что-то твёрдое. Обожжённой ладонью я ухватилась за край - неведомо чего - и из последних сил потянулась. Мир качнулся. Я вынырнула, закашлялась, выплёвывая воду. Воздух показался шершавым, обжигающим, будто он тоже был ненастоящим. Грудь сжалась в судороге. Я снова была в ванной. Яркий свет лампы резал глаза. Дрожа всем телом, я лежала в воде - не ледяной, как в том кошмаре, а горячей, ещё не успевшей полностью остыть. Всё вокруг было реальным - и в то же время нереальным. Сердце билось где-то в горле, а кожа казалась чужой, холодной, липкой. Я медленно пришла в себя. Вода уже не приносила утешения. Она напоминала мне теперь не уют, а опасность. Оставаться в таком состоянии - небезопасно. Я почувствовала, как дрожь пробегает по спине. Было трудно различить, что именно я пережила: сон, воспоминание или что-то ещё. Но страх - липкий, застывший - остался со мной.

***

Сон всё никак не подступал. Комната дышала тишиной - густой, уютной, будто сотканной из теплых одеял и мягкого дыхания дома. За окном снежинки падали лениво и плавно, как в рождественской сказке. Воздух был прозрачный и неподвижный, будто сам мир заснул и укрылся светлой пеленой зимнего сна. Я лежала в постели, укутанная в мягкое покрывало, и чувствовала, как тепло медленно растекается по телу. Только вот волосы ещё были немного влажными - и, наверное, именно эта влага мешала телу полностью согреться. Я снова уставилась в потолок. Трещины в старой краске на нём казались не просто дефектом - они были картой. Я представила далёкую страну, где извилистые линии трещин - могучие реки, разделяющие земли королевств. Там, почти под самой люстрой, воображение нарисовало замок - белокаменный, окружённый садом, где гуляла девочка-принцесса моего возраста. Вокруг замка - деревушка с резными домами и мельницами. А дальше - горы, высокие, как великаны, оберегающие страну от бед. Казалось, мир был добрым. Волшебным. Но взгляд скользнул к дальнему углу потолка, где трещины сбивались в плотную сеть. Воображение тут же дорисовало тёмный лес - дремучий, глухой, как будто смотрящий в ответ. Там жили странные, пугающие создания. Тени, что шепчут. Тролли, медленно шевелящиеся в зарослях. Волки с глазами как фонарики... Мне стало немного не по себе. Волшебство словно потеряло свои яркие краски и потускнело. Вдруг - резкий звук. Что-то с глухим стуком ударилось в окно. Меня будто окатили холодной водой. Сердце подпрыгнуло в груди, и я резко села. В комнате стало непривычно темно. Звук был похож на то, как бросают камешек. Я медленно подошла к окну, стараясь не дышать слишком громко. За стеклом было пусто. Только темнота и снег, стелющийся по подоконнику. Но... там, снаружи, на подоконнике, что-то лежало. Бумажка. Я осторожно приоткрыла окно - морозный ветер тут же ударил в лицо, злой и пронизывающий, будто пытаясь заглянуть внутрь. Я схватила бумагу, уже припорошенную снегом, и быстро захлопнула окно, заперев холод снаружи. Вернувшись к столу, я включила лампу. Свет показался слишком резким. Я уселась, закинула ногу на стул, развернула бумажку... и в ту же секунду всё изменилось. Пространство будто пошатнулось. До этого момента я была уверена, что не сплю. Что это реальность. Пока не увидела строки, нацарапанные дрожащим почерком: «Не верь тому, что видишь. Не верь тому, что слышишь. Не верь тому, о чём думаешь. Не верь животным.» Холод пробежал по спине. Почерк... Я уже видела его. Он был точно такой же, как в том послании в моём альбоме. Нет... Нет, это не шутка. Это было по-настоящему. И сейчас тоже. Меня затрясло. Лампочка в настольной лампе замигала. Комната вдруг показалась чужой. Деревья за окном затаились. Я чувствовала, как стены медленно, почти незаметно, подбираются ближе. Нет... Нет... Нет. Я уставилась на листок, как будто он мог дать ответ. Но слова лишь молчали. Они будто дрожали - не чернила, а сгустки чего-то живого, прилипшего к бумаге. Чем дольше я смотрела, тем сильнее казалось: это не написано, это… вытекло. Я медленно положила бумажку на стол, как бомбу, которая может взорваться от прикосновения. Комната будто сжалась. Лампа отбрасывала длинные, искажённые тени, и даже знакомые вещи казались чужими. Шкаф - слишком высокий. Угол стола - слишком острый. Кровать - слишком тёмная. Всё было как раньше, но с каким-то странным уклоном. Как будто реальность стала скользкой. И тут я услышала это. Шаг. За дверью. Один-единственный. Прямо по паркету. Осторожный. Как будто кто-то специально ставил ногу, чтобы я услышала. Я не двигалась. Даже не дышала. Потом второй. Дальше - тишина. Только сердце билось так, будто хотело вырваться из груди и выбежать из комнаты первым. Я медленно повернулась к двери. Под ней - щель. И в ней - тень. Длинная, вытянутая. Ничего не двигалось, но я знала - кто-то там стоит. Смотрит. Ждёт. Я с трудом сглотнула. "Это сон. Это просто сон," - прошептала я, как заклинание. Но ничего не изменилось. Тень не исчезла. Она будто потемнела. Я резко встала, схватила бумажку и хотела её выбросить. Но рука застыла в воздухе. Она начала нагреваться. Бумага... была горячей. Нет - она становилась горячей. Медленно, но неумолимо. Как будто её кто-то нагревал с другой стороны. Я разжала пальцы, и она упала на пол. Не горела. Не дымилась. Просто лежала и пульсировала в свете лампы, как будто дышала. А потом в коридоре что-то зашептало. Голос был почти не слышен - хриплый, как шелест сухих листьев в промозглом ветре. Я медленно поднялась со стула, чувствуя, как холод сквозняка прикасается к ступням, будто что-то чужое и живое пробирается в дом. Стараясь не издавать ни звука, я подошла к двери. Пальцы, предательски дрожащие, сомкнулись на холодной металлической ручке. Она сопротивлялась, будто сама дверь не желала быть открытой. Скрип, хоть и едва различимый, отдался в груди глухим эхом. Я выглянула - и в проёме застыла темная фигура, неестественно вытянутая, как будто её нарочно исказил тусклый свет коридорной лампы. Он мигал - тускло, прерывисто, словно и сам боялся освещать происходящее. Страх вонзился в живот мгновенно, как лёд. Сердце вжалось, сжалось в узел, а воздух, казалось, сгущался - густой и вязкий, как чёрный дым. В ушах ударила тишина, будто кто-то вырубил весь звук в доме. Даже старые деревянные стены не скрипели. Всё вокруг будто затаило дыхание вместе со мной, прижалось к углам, прячясь от того, что стояло в дверях. Когда дрожащий свет, словно исподтишка, скользнул по лицу стоящей, что-то внутри дрогнуло. Страх не ушёл - он мутировал, стал липким, холодным тревожным ожиданием. Это была Аня. Но не та Аня, которую я знала. Эта женщина передо мной будто состарилась на десятки лет за один день. Её лицо было мраморным - бледным, будто вылепленным из пепла. Щёки впали, губы обескровились. Под глазами - фиолетовые, почти чёрные круги, как следы от чьей-то невидимой, жестокой хватки. Глаза опухли, налились яростной краснотой. Они выглядели так, будто она плакала не один час, а сутки - или целую вечность. В них не было слёз - только выжженная пустота. Она смотрела на меня - и от этого взгляда хотелось отвернуться. Не потому что он был жестоким. Наоборот - он был полон боли, которую невозможно было вынести. Ни мне, ни, казалось, ей самой. Взгляд, который не умолял, не обвинял, но всё равно резал - глубже, чем любой крик. Тревога обрушилась на меня, тяжёлая, как промокшее зимнее одеяло, пахнущее плесенью и тишиной. Её вес был невыносим - и от этого только страшнее становилось признать: да, что-то случилось. Это чувствовалось не умом, не логикой - телом, кожей, дыханием. Как перед бурей. Как перед смертью. — Извини… разбудила?.. — прошептала она. Её голос звучал так, будто проходил сквозь замёрзшее стекло. Слабо, глухо, будто доносился издалека, сквозь воду, сквозь время. В её голосе была забота. Но за ней - нечто большее. Темнее. — Нет… — я выдохнула, и воздух показался мне ржавым. — Я всё равно не могла уснуть. Взгляд метнулся к часам - и я вздрогнула. Уже давно перевалило за полночь, но стрелки, казалось, двигались по какой-то другой шкале. Они тянулись, как в замедленной съёмке, словно сами не хотели идти дальше. В комнате было слишком тихо. Даже за окном - ни ветра, ни шума машин. Лишь снег, мягкий и зловещий, падал в чёрную пустоту, как пепел на свежую могилу. — Что-то случилось? Аня отвела глаза. Медленно. Будто само это движение причиняло ей боль. Она набрала в грудь воздуха, словно собиралась прыгнуть в ледяную воду. — Днём звонили из Питера. Из Невского морга… — её голос надломился, дрогнул, как ветка под снегом. — Они погибли. Слова падали, как капли, но каждый - гвоздь. На глаза Ани наворачивались слёзы, но она не пыталась их сдерживать. Просто смотрела в пол, будто там, под паркетом, скрывался выход из этого кошмара. Внутри меня что-то оборвалось. Всё вокруг замерло. Стены, лампа, стрелки часов, я сама. Всё стало тусклым, немым. Словно кто-то нажал на «пауза» - и мир остановился. Даже снежинки за окном зависли в воздухе, не решаясь упасть. Воздух стал густым, как сироп, и таким же сладким - приторно-смертельным. Это был мой район. Там, где я выросла. Там, где жили они. Мама. Папа. — Кто?.. — я знала. Я знала. Но задала вопрос. Потому что, возможно, если не услышать ответ - он не станет реальностью. Аня подняла на меня глаза. Медленно. Мучительно. — Твои родители. Мир не рухнул. Он просто исчез. Без предупреждения. Без звука. Без прощания. В груди стало пусто - как после выстрела, который не услышала. Холод медленно растекался по телу. Губы стали чужими. Руки - бесполезными. Я опустилась на пол. Не упала - осела, как прах. Колени не чувствовали холода - он был везде. И в душе, и в воздухе. Слёзы не пришли. Только звон в ушах. Дальний. Как гул метро, где-то под землёй. Мамины руки. Папин голос. Стук каблуков. Запах корицы на кухне. Всё, что когда-то было - больше не было. И воспоминания об этом были еще более далекие на самом деле. Те мама и папа, которых я вспоминала умерли еще несколько лет назад. — Нет… — прошептала я. Голос был будто чужим. Как будто я услышала себя со стороны. Оттуда, где уже ничего не имело значения. Аня опустилась рядом, но я отодвинулась. Не нарочно. Просто не могла выносить тепло. Оно стало невыносимым, как и всё живое. Я сжалась. Внутри. В сгусток боли, такой плотный, что даже воздух не проходил. Меня не разорвало. Но это было хуже. Меня зажало - в безмолвии. В тишине. Настолько густой, что даже мысли не могли двигаться. Только ужас. Чистый. Ослепляющий. Без объяснений. Я закрыла лицо руками. Потому что если не видеть - может быть, не чувствовать? Может быть, мир отступит? Может, всё исчезнет вместе с ночью? Но нет. Он остался. Только уже без них. — Мне нужно съездить в город. Проблемы с юристом… и по поводу похорон, — сказала Аня. Её голос был другим. Пустым. Словно и она устала быть живой. — Я пыталась всё уладить из дома, но не выходит. Придётся ехать. Это займёт пару дней. Ты хочешь поехать со мной? Я покачала головой. Медленно. Без слов. Я знала, что там - в морге - мне придётся смотреть. Видеть. А я не могла. Не хотела. Я хотела помнить их тёплыми. Живыми. Хотя бы во лжи. — Я постараюсь вернуться в воскресенье. Но не уверена, что успею. Ты сможешь остаться одна? Я кивнула. Потому что выбора не было. Потому что в одиночестве, возможно, боль будет тише. — Хорошо. Как знаешь. Я выезжаю утром, — тихо сказала она, поднимаясь. Склонилась к спальне, оставив за собой след тепла, который тут же исчез. — Поспи, — добавила уже оттуда. Но её голос звучал так, будто и она знала: сна этой ночью не будет.

***

Я не смогла сомкнуть глаз. Ни на минуту. Ночь прошла под бесконечное мелькание образов - не снов, нет - воспоминаний. Я не вызывала их, они приходили сами. Как призраки. Как маленькие пытки, обёрнутые в сладкую обёртку прошлого. Мы с мамой на кухне, лепим торт на мой день рождения, она хохочет, вытирая крем с носа. Папа держит седло велосипеда, пока я впервые еду без поддержки. В лесу мы собираем грибы, и я теряюсь, а папа находит меня и крепко прижимает к себе, сердце его колотится, как у пойманной птицы… Почему же это так больно? Я ведь знала. Уже давно. Несколько лет назад я в каком-то смысле попрощалась с ними - с теми, кто был моими родителями тогда. Живыми, теплыми, настоящими. После того пожара, в нашей жизни всё пошло на убыль. Они изменились. Или, может, это я изменилась. Мы стали как тени друг друга. И всё же… всё же я надеялась. Что где-то глубоко под этой серой кожей быта, усталости, молчания - всё ещё были они. Мои. Родные. Надежда - вот что резало сильнее всего. Она умирала этой ночью, царапаясь и сопротивляясь, и в этом было невыносимо больше боли, чем в сухих словах Ани. Меня разрывало. Изнутри. Хотелось кричать в подушку, разрывать горло, выть, как раненое животное. Хотелось колотить по стенам - кулаком, лбом, чем угодно. Хоть чем-то отозваться во внешнем мире. Доказать себе, что я жива. Что что-то ещё болит. Около шести утра я встала. Не потому что хотела. Потому что больше не могла лежать. Тело двигалось машинально. Я прошла в ванную, словно по памяти, не видя ничего вокруг. Когда заглянула в зеркало - сердце дёрнулось. Меня встретила отталкивающая, почти чужая картина: глаза опухли, покраснели, нос распух, лицо всё было пятнистым, как будто меня кто-то бил. Может, я сама себя и била - не физически, но мысленно. Без остановок. Я умылась ледяной водой - настолько холодной, что от неё ломило кожу. С каждой каплей хотелось замёрзнуть, исчезнуть, соскользнуть в слив. Раствориться. Захлебнуться. Но для этого надо было решиться вчера. Сейчас было поздно. Сейчас всё уже просто было. Я смотрела в воду, льющуюся из крана. В капли, стекающие с моей чёлки, которую я не удосужилась убрать. Они били в белую раковину, и этот звук почему-то резал слух. Он был живым. А я - нет. Я не стала снова смотреть в зеркало. Не смогла. Просто на ощупь надавила на тюбик пасты, выдавила её на щётку, сунула в рот. Всё машинально, вслепую. Лишь бы не встретиться с глазами. С теми глазами. Вышла из ванной, прошла в кухню. Пространство будто изменилось. Свет от окна был серым, мертвенным. Стулья, стол, даже висящие на стене полотенца - всё выглядело чужим, как в доме после ограбления. Как будто кто-то забрал из него душу. И снова - воспоминание. Я, маленькая, сижу за этим же столом, ем хлеб с маслом и вареньем, запиваю сладким чёрным чаем с лимоном. Мама рядом, читает какую-то газету, щёлкает семечки. Бабушка на другом конце стола чистит зелёные яблоки. Те самые, любимые. Теперь здесь никого. Глаза метнулись к шкафчику с посудой - автоматически. Я открыла дверцу, и взгляд сразу упал на ножи. Кухонные. Острые. Один из них торчал из деревянной подставки - словно ждал. Щётка всё ещё была у меня во рту. И всё же рука - почти без моего ведома - потянулась. Медленно. Как во сне. Пальцы сомкнулись на холодной ручке. Сердце почему-то не забилось быстрее. Всё внутри было на удивление спокойно. Глухо. Как будто эта мысль давно сидела где-то на краю, а теперь просто решила сказать: «Привет». Пальцы сомкнулись на рукояти. Холод металла пронзил кожу, как игла, и от этого ощущения что-то защёлкнуло внутри. Щётка медленно выпала изо рта и с глухим стуком упала в кухонную раковину. Я не обратила внимания. Ни на звук, ни на пасту, растекающуюся по металу. Вся концентрация будто сжалась в точку - в моей ладони. В этом холодном, тяжёлом предмете. Я не поднимала нож. Просто держала. Взялась обеими руками. Руки были влажные, и он чуть скользил в пальцах. Я смотрела на него, как на ответ. Как на возможность перерезать не вены - нет - а тишину, боль, пустоту, всё сразу. Отрезать себя от этого утра. От этого мира, который предал меня. Но внутри не было решимости. Была... усталость. Тупая, вязкая, густая, как болотная вода. И под ней - страх. Не смерти. Не боли. Страх того, что даже если… ничего не изменится. Что я упаду, исчезну - а они всё равно не вернутся. Не встанут из морга. Не перестанут быть мёртвыми. Нож - не мост к ним. Он просто - конец. Точка. Молчаливая, бесполезная. И даже в этом не было утешения. Рука задрожала. В голове мелькнули моменты как я ранее уже так делала после побоев от отца, чтобы загладить обиду на родителей. Я опустила нож в раковину - резко, как будто обожглась. Металл звякнул, скользнул по металу, оставив царапину, - тусклый след моей слабости. Щётка валялась рядом, мятая, как и я. Я развернулась, тяжело оперлась руками о стол и просто стояла. Сгорбленная, будто под весом невидимого рюкзака. Всё внутри гудело. Не от мысли о смерти - а от её близости. Она стояла где-то рядом, в дверном проёме, и дышала мне в затылок. Я чувствовала её - не как страх, а как соблазн. Как тот голос, который шепчет, что ничего больше не важно. Но я сделала вдох. И ещё один. И ещё. Никто не пришёл. Никто не обнял. Никто не сказал, что я не одна. Потому что я была одна. И, наверное, именно это спасло. Потому что ждать чьего-то прихода - значит дать себе отсрочку. А пока есть хоть один вдох - ещё можно жить. — Ты же понимаешь, что ты за ними не скучаешь? — голос прозвучал позади, хриплый, будто пришедший из сырого подвала. Я знала, чей он, и странно - страха не было. Только тяжесть, как будто воздух вокруг сгустился и стал вязким. — Тебе-то какая разница, — буркнула я, не оборачиваясь. Передо мной, будто в театре теней, сидел Волчок, развалившись на скрипучем, перекошенном стуле. Его присутствие было неправильным, чужим в этой серой комнате, пропитанной затхлостью и чем-то прелым. — И нахрена ты вообще приперся? — голос дрогнул. Он сюда не вписывался. Как и я. Я уже почти забыла про порез - притуплённая боль затерялась в общей онемелости. Только когда кровь - тёплая, почти уютная - начала капать на пол, я почувствовала, что она живая. Что я живая. Маленькие алые пятна начали расползаться по тусклому линолеуму, как болезненные цветы. — Окак... и почему это мы такие агр-рессивные? — Волчок поднялся, как будто не спеша, как будто всё происходящее его не касалось, и направился к шкафчику, откуда начал что-то рыться. Металлические дверцы заскрипели, будто от боли. — Нормально, значит, сначала прислать ко мне своих дружков, потом эти чёртовы записки. Я уже не знаю - я сплю сейчас или схожу с ума! — голос мой сорвался, хрипел от накопленного напряжения. Комната будто сжалась, стены стали ближе, как будто слушали, как будто дышали мне в затылок. — Я никого к тебе не посылал. Никакие записки не писал. И нет, ты не во сне, — сказал он спокойно, почти устало. Он достал аптечку - старая, с облупленной краской, как будто давно никем не тронутая. Перекись, йод, бинты. — Давай р-руку. Если уже р-решила заниматься такой хер-рнёй - будь добр-ра, обр-рабатывай. Я смотрела на него. В груди что-то ворочалось - непонимание или раздражение, сама не знала. То ли из-за того, как он всё отрицает, будто и правда не причастен ко всей этой чёртовщине. То ли из-за того, как просто и обыденно он суёт мне аптечку, словно мы не среди кошмара, а на перемене в школе. Я смотрела на него пристально, выискивая фальшь, ловила его глаза - будто хотела застать момент, когда маска слетит, и всё встанет на свои места. Но он был чист. Спокойный. Реальный. Как будто действительно заботится. И это пугало сильнее. Как будто действительно чист от всей грязи, которую я к нему приписала. — Прямо как Рома… — вырвалось у меня, почти беззвучно. Только губы шевельнулись. — Что? — переспросил он, с лёгкой усмешкой, уже щедро заливая рану перекисью. Шипело, как масло на сковородке. — Неважно, — коротко бросила я. Щипало. Но боль была приятной - она вытягивала из тела страх. — Не больно? — спросил он, глядя на меня. Его глаза были не видны - в полумраке, но взгляд чувствовался. Знакомый. Нежеланный. Заботливый. Я мотнула головой. Мне было важно показать, что всё это - ерунда. Порез, он, все их голоса. Но вот он потянулся к йоду. Настоящая боль. Настоящая злость. — Думаю, этого достаточно, — попыталась я вырвать руку, но он ловко перехватил запястье. Сжал - не больно, но крепко. Слишком крепко. — Да что ты, — проговорил он, почти ласково, и прижал ватку с йодом к ране. Обжигающе. Я вскрикнула бы, но рот сжался. Он смотрел, и я не могла показать слабость. В воздухе снова потянуло гнилью. Снаружи казалось будто кто-то скрипнул по стене, словно когтем. Может и впрям его друзья решили к нам присоединиться. А он стоял рядом. Спокойный. Слишком спокойный. Словно ничего не происходит. Может и правда все только в моей голове. И наверное это было страшнее, чем кровь, чем йод, чем сон, из которого я не могла проснуться. Ну и пусть. Он не убирал руки. Йод жёг, как будто обнажил саму суть - оголил не рану, а ту часть меня, которая больше не могла притворяться невредимой. Кожа горела, но я не отдёргивала руку. Только смотрела в сторону, не моргая. Не из стойкости - скорее, из оцепенения. Всё казалось каким-то театром, где я играю роль: девочка, которая справляется. Даже когда кровь просачивается сквозь бинт. Он начал мотать ткань - туго, аккуратно. Слишком аккуратно. Как будто завязывал узел, а не перевязку. На секунду пальцы коснулись внутренней стороны моей ладони. Меня передёрнуло. Внутри что-то съёжилось. — Тише, — пробормотал он, будто это я виновата в собственном содрогании. — Осталось немного. Пальцы холодные. Или это у меня кожа ледяная? Вроде бы всё правильно делает: бинт ложится ровно, не сдавливает, не пропускает кровь. Но его присутствие… ощущалось как плёнка на глазах - липкая, мутная, чужая. Хотелось встать. Отойти. Забыть. — Так. Сейчас закр-реплю. Он достал заколку, или может булавку, и зафиксировал бинт. Всё. Ритуал окончен. Я отдёрнула руку раньше, чем он успел отстраниться. Пальцы вспыхнули болью, будто напомнив — я всё ещё здесь. В теле. В моменте. В себе. — Спасибо, — проговорила я - механически. Это нужно было сказать. Чтобы он отстал. Чтобы ушёл. Он кивнул. Медленно. Смотрел. Я не глядела в ответ. Я повернулась к раковине, всё ещё ощущая пульсацию в свежей повязке. Мгновенно взгляд упал на нож - он лежал там, где я его оставила. Лезвие было испачкано засохшей кровью, и капля алого, уже тёмного, застыла на самом кончике, готовая вот-вот сорваться. Я не могла заставить себя прикоснуться к нему. Внутри что-то сжалось, словно даже этот металл теперь знал слишком много обо мне. Он будто дышал собственной виной - за то, что был в моей руке в самый хрупкий момент. Аня, судя по всему уже не было дома, так как вышла бы на наши разговоры. И в этой звенящей пустоте нож выглядел особенно чужеродно. Я решила, что пока трогать его не стоит. Просто... не сейчас. Медленно опустив глаза, я заметила на полу щётку, та так и осталась лежать, где выскользнула изо рта. Рядом - маленькое бурое пятнышко. Кровь. Совсем немного, но оно бросалось в глаза, как пятно на белой простыне. Я машинально взяла со стола тряпку, села на корточки и, стараясь не думать, начала вытирать пол. Движения были монотонными, как будто я вычищала не пятно, а сам момент - как будто, если достаточно сильно надавить, можно стереть то, что произошло. Но след всё равно оставался - в мыслях, в ладони, в доме. Я выпрямилась, бросила взгляд туда, где стоял Волчок. Он исчез. Просто ушёл, будто никогда и не приходил. Ни звука, ни скрипа двери, ни тени на стене. Будто растворился в воздухе, оставив за собой только ощущение тепла и слабый запах леса. Но я знала - он был. Реально. Не плод моего изломанного разума. И теперь, стоя одна среди тихого, застывшего дома, я чувствовала его присутствие в деталях: в чуть согнутом уголке ковра, в лёгком дуновении прохлады из приоткрытой двери. Я улыбнулась. Небольшая, тусклая, но искренняя улыбка. Смотрела на свою перевязанную ладонь - бинт уже начал немного темнеть в месте, где была повязка, но боль ушла. Осталось только странное, тёплое покалывание, будто рука знала: кто-то заботился. Кто-то понял. И это было новым. Слишком новым, чтобы поверить, но слишком настоящим, чтобы игнорировать. Теперь я знала наверняка: Первое - я всё ещё здесь. Живая, несмотря ни на что. И пока не собираюсь это изменять. Второе - этот парень, Волчок... Он сам того не понимая, подлатал не только кожу. Он коснулся чего-то глубже. Той части, что болела тише, но дольше. И третье - я не схожу с ума. Это всё реально. До жути, до боли, до правды - реально. Мир изменился. Или просто перестал прятаться.

***

Коридор школы, как всегда по утрам, гудел - кто-то догонял одноклассников, кто-то обсуждал домашку, пахло влажной курткой и чуть-чуть пиццей из буфета. Я уже подходила к двери нашего класса, когда вдруг сзади раздалось радостное: — Эй! Подожди! Я обернулась. Полина. Я бы узнала её голос среди тысячи - звонкий, солнечный, как будто сама весна кричала мне сквозь унылый линолеумный коридор. Она, вся в цвете и сиянии, буквально впрыгивала в школу, будто бы не пришла, а прилетела на радуге. Волосы распустила, рюкзак на одно плечо, улыбка во все тридцать два - и в глазах огонь. Я остановилась у двери класса, подождала её. Она практически на бегу подлетела ко мне и сразу же обняла, по-дружески с шумом и хлопком. — Рому будто муха укусила! — выдохнула она с искренним возмущением и одновременно азартом, схватила меня за здоровую руку и уже тащила внутрь. — Я в шоке, в приятном, если что. — Удивительно… — сдерживая улыбку, кивнула я. — И что же случилось такого? Мы зашли в класс - тот был ещё полупустой: только несколько ребят болтали у окна, кто-то листал какой то журнал, а в углу одноклассница писала списанную домашку. Полина, не сбавляя ни шага, подвела меня к моей задней парте и уселась, нагло заняв место Антона. — Ну, слушай! — заговорщицки зашептала она, явно смакуя свой рассказ. — Он! Пришёл! Ко мне! По дом! — Под дом? — переспросила я, сделав вид, что спокойно достаю из рюкзака учебники и пенал, но на самом деле уши развесила не хуже соседей-бабушек в подъезде. — Да! Я сначала подумала: ну всё, хочет вернуть, начнёт эту свою романтичную чушь, типа "у нас всё ещё есть шанс, я без тебя не могу, бла-бла-бла" — Полина даже руками изобразила кавычки. — А он… — она придвинулась ближе и округлила глаза, — ...а он говорит: "Полина, мои чувства к тебе прошли. И вообще я думаю, что мы можем остаться друзьями". Она так это произнесла, будто он ей на чистом японском что-то объявил. — Ого… — выдавила я, всё-таки бросив взгляд на неё. — И ты у него не спросила, почему вдруг? — Спросила! — тут же загорелась Полина. — Он сказал, что, мол, давно чувствует, как чувства у него ко мне увяли, но вот появилась "та, которая открыла ему глаза". Представляешь? Я молча мотала головой, стараясь выглядеть равнодушной, но внутри всё похолодело. Буквально вчера он просил меня помочь ему с Полиной. А теперь с утра стоит под её окнами и вещает, что чувства исчезли, потому что какая-то другая «открыла глаза». Да что с ним вообще творится? — А он… — я немного напряглась, — ...имя этой "просветительницы" случайно не называл? Полина вдруг замолчала и прищурилась, явно почувствовав подвох. Она лукаво склонила голову и издала протяжное: — А чего это мы так интересуемся, а? — Ой, всё, — тут же отмахнулась я, — дуй на своё место, пока Антон не пришёл. Ещё будет ныть, что его выгнали с "трона". Я чуть подвинулась в сторону, а она встала, поигрывая бровями. — Фу, какая ты грубиянка! — наигранно обиделась Полина, но при этом хихикала. — Ладно-ладно, ухожу. Она прошла в свой ряд, уселась, всё ещё оглядываясь и подмигивая, а я смотрела ей вслед, будто впервые задумалась — а что если та девушка, которую он упомянул… это была..? Нет. Бред. Меня это не должно волновать. Правда? Я только успела выдохнуть, поправив ручку в пенале и выровняв стопку тетрадей, как вдруг дверь в класс со звоном распахнулась. С хохотом, громкими возгласами и каким-то нескладным топотом влетели трое - как ураган, как пыльная буря из школьного коридора. И кто же это, как не наша легендарная "Команда Вольтрона"? Так они себя и прозвали - Антон шепнул мне это как-то на перемене с важным видом, будто раскрыл государственную тайну. Они направились прямиком к задним партам - туда, где я сидела одна. Я оторвалась от мыслей и скользнула взглядом по их троице, задержавшись на Роме. И тут он посмотрел прямо на меня. Его глаза, тёмные как лесная тайга, вдруг поймали мой взгляд. Он чуть наклонил голову и мягко, по-дружески улыбнулся. Приветственно. Обычное дело. Ничего такого. Но по моему телу вдруг прокатилось что-то… тёплое. Как будто кто-то невидимый налил мне в грудную клетку немного горячего чая. Никаких сердечек, никаких вздохов, просто… приятно. И одновременно странно. Ведь это же обычное действие, да? Привет. Улыбка. Что тут такого? Я рефлекторно перевела взгляд на Полину. И как назло, она тоже смотрела на меня - взгляд у неё был слишком уж понимающий, слишком уж весёлый. Она подмигнула. Опять. После этого она будто невзначай отвернулась, начав листать тетрадь, но я знала - всё видела. И всё поняла. Моё лицо вспыхнуло. Неожиданно, как спичка. Как будто меня кто-то сдал с потрохами, и я теперь сидела под софитом внимания. Я даже не знала, от чего больше - от взгляда Ромы, подмигивания Полины или собственных мыслей, которые стали подозрительно громкими. Чтобы хоть как-то спрятаться от этого жара, я резко склонилась к парте, уткнувшись лбом в прохладную деревянную поверхность. Пыталась дышать ровно. Мысли понеслись куда-то в сторону бабушкиных блинов и моря из детства. Всё, что угодно - лишь бы не анализировать, почему от обычной улыбки я вдруг почувствовала себя как в сцене из какого-то подросткового фильма. Прошло всего несколько минут, но мне удалось успокоиться. Лицо, кажется, немного побледнело - я даже проверила это, слегка прикоснувшись пальцами к щеке. Вроде не пылает. В этот момент Антон наконец уселся рядом со мной, с шумом швырнув рюкзак на парту и потянувшись за пеналом. Он что-то бубнил про то, как надоели контрольные, но я слушала в полуха - всё ещё мысленно где-то между смущением и теплом, оставшимся после той самой улыбки. — Доброе утро, не спящая принцесса, — с усмешкой произнёс Петров. Я слегка вздрогнула от его голоса, хотя он звучал вполне по-доброму, с привычной ленивой интонацией. За окном хрустела январская вьюга, ледяные иголки ветра царапали стекло, а в классе было тепло и пахло мандариновыми жвачками и мелом. В воздухе висел еле уловимый аромат кофе из учительской, перемешанный с влажным запахом зимних курток, которые не успели высохнуть на вешалке у входа. — Чего в этот раз не спала? — продолжил он, щурясь сквозь запотевшие очки. Он не мог знать, и вряд ли догадывался, насколько этот вопрос был для меня сейчас неподходящим. Наверное, просто из вежливости спросил, или от скуки. Я невольно бросила взгляд на свою перевязанную ладонь - свежий бинт белел предательски ярко. Почувствовав, как сердце стучит быстрее, быстро спрятала руку под парту, словно это могла стереть из реальности то, что было ночью. — Бессонница, — коротко ответила я, стараясь сделать голос ровным. Это ведь не ложь. Я действительно пыталась уснуть. Просто... не вышло. Я устало потерла глаза ладонью, и, не сдержавшись, зевнула. Петров усмехнулся - не зло, скорее с лёгким сочувствием. — У меня тоже иногда бывает, — кивнул он, лениво вращая в пальцах свои очки, — сядешь рисовать, и вдруг замечаешь, что уже утро... А потом только начинает в сон тянуть. Но сначала вдохновение, конечно. Я хмыкнула - что-то в его спокойствии согревало. Присутствие друга будто немного сглаживало острые углы утра. Класс постепенно заполнялся другими ребятами - слышался стук сапог по линолеуму, кто-то смеялся у двери, кто-то жаловался на замёрзшие руки. А мы будто всё ещё были в своём отдельном, тихом уголке этой школьной зимы. — Кстати, спасибо, что напомнил, — я оживилась, вспомнив про потерянное. — Альбом! Хочешь пойти со мной в угол забытых вещей? Я ещё Полину позову - она вроде знает где он и проведет. А ты будешь искать. — Я чуть улыбнулась, надеясь, что голос звучит бодро. — Нууу, давай, — протянул он с лукавым прищуром. — Только с одним условием: дашь глянуть свои рисунки. — Ла-адно, — закатила глаза, наигранно вздыхая. — Только не смей потом критиковать мои эскизы, словно я психбольная, как в хорроре. Мы рассмеялись почти одновременно. И в этот момент мороз за окном, сонливость и тяжесть утра отступили хотя бы на время - под натиском школьной суеты, тёплой лампы над доской и присутствия тех, кто рядом. Нашу тихую, уютную гармонию смеха с Антоном неожиданно и жестоко прервал звонок на урок. Он прозвучал, как выстрел в морозном воздухе - холодный, резкий, с намёком на приближающееся страдание. Геометрия. Моя личная школьная немезида. Я скривилась. Мы быстро притихли, как это всегда бывает в январских утрах - вялых, промозглых, с хрустящим снегом за окнами и оседающим на ресницах недосыпом. Я, не особенно спеша, устроилась поудобнее: положила голову на согнутую в локте руку, а перебинтованную - ту самую, которую всё ещё побаливало, - аккуратно спрятала вниз, под парту. Пусть висит - главное, не задеть. В класс вошла Марина Степановна, как всегда в своей шерстяной юбке и со стопкой тетрадей, пахнущих бумагой и зимним улицам. Голос её, натренированный годами преподавания, тут же наполнил пространство. Она начала с того, что в конце месяца у нас будет контрольная. Я слушала вполуха, рассматривая узор трещинок на столе, будто в нём было зашифровано что-то важное. Судя по интонации, преподавательница уже не питала иллюзий относительно успехов класса. И, если честно, мне было всё равно. — Хоть бы до четвёрки дотянуть... — пробормотала я почти беззвучно. — Уже бы радость была. А если тройка - так я и благодарить готова. Геометрия никогда не отзывалась во мне. Она была как чужой язык, на котором говорят слишком быстро и без желания, чтобы ты понял. Совсем другое дело - алгебра. В ней была логика, спокойствие, даже некий ритм, как в музыке. Я могла нервничать, злиться, но всё равно знала - в ней есть ответ, если копнуть глубже. И да, я была готова чуть ли не в истерику впасть, если вдруг угрожала «четвёрка» в семестре. Алгебра- это порядок. Геометрия - хаос. Мысленно я начала проваливаться куда-то глубже. Урок шёл мимо, как фоновый шум. Я смотрела в окно - не на учителя, не на доску. За стеклом падали белые, почти прозрачные снежинки. Они ложились на ветки школьных елей, на забор, на старенькую машину завхоза. Я вглядывалась в эти маленькие кружочки холода, и мысли уносились дальше, чем хотелось бы. Куда я вообще иду? Что будет потом? Заканчивать школу, поступать... Но куда? Зачем? Я так углубилась в раздумья, что не сразу поняла, что на меня кто-то смотрит. Глаза, почти машинально, соскользнули с окна и встретились с тёмными глазами Ромы, сидящего в соседнем ряду. Он не отвёл взгляд сразу. Но и не улыбнулся. Просто смотрел - внимательно, спокойно, будто пытался угадать, о чём я думаю. И всё же я не испугалась. Напротив - внутри стало немного тише. Спокойнее. Снег где то там всё так же медленно опускался с неба, словно кто-то бережно ронял его с ладоней. Но я была где то там, за школой, вдалеке, будто в другом мире, в тайге. Тёмно-зелёная, густая. Я представляла себе, как иду там одна - и почему-то не чувствовала ни страха, ни тревоги. Лес не пугал. Он звал. Он обещал укрытие. Надёжность. Тишину. Или это так его глаза на меня влияли? Взгляд Ромы скользнул по моей физиономии - не навязчиво, но достаточно долго, чтобы я это заметила. В нём не было ни осуждения, ни жалости, просто немой интерес, будто он пытался собрать из моего лица и молчания какую-то картину. Через пару секунд он вернулся к своей тетрадке, щёлкнул ручкой и принялся делать вид, что конспектирует. Я же торопливо отвела глаза и попыталась хотя бы притвориться, что слушаю Марину Степановну. Но слова, которыми она объясняла задачу, казались мне не словами, а звуками из-под воды - глухими, идущими издалека. На доске уже не помещалась формула, но учитель продолжала писать, будто на автомате. Мой мозг медленно скользил обратно в туманное состояние дремоты, когда прямо под нос мне упала сложенная вдвое бумажка. Я чуть вздрогнула и бросила взгляд в сторону - Рома с Бяшей сидели в своём углу, как будто ни при чём. Катались на стульях, грызли ручки, перешёптывались, перегибаясь через тетради. Ничего подозрительного. Совсем. Я развернула записку - аккуратный, чёткий почерк. Не Бяшин. Он писал жирно, криво и всегда с рисунками на полях. А тут — чего с рукой?. Просто. Без лишнего. Конечно, это был Рома. Я на секунду задержала взгляд на его затылке. Он вроде бы не смотрел в мою сторону, но я чувствовала, что ждёт ответа. Не думая долго, перевернула бумажку и простым карандашом, вытащенным из пенала, нацарапала всего одно слово: потом. Ни точки, ни подчеркивания. Только это - короткое обещание на будущее, выданное без сроков. Скомкала бумажку как будто случайно, чтобы не привлекать внимания, и метко кинула в его сторону. Бумажка мягко шлёпнулась на край его парты. Он подцепил её пальцем, будто не спеша, даже лениво. Прочитал. Ничего не ответил. Только чуть кивнул - почти незаметно, но я увидела. Понял. И всё - момент прошёл. Учитель продолжала что-то объяснять, мел скрипел по доске, а за окнами снег падал так же тихо и уверенно, как всегда. И в этом белом, невесомом мире, сквозь сон и цифры, кто-то просто спросил: что с рукой? - и мне от этого стало чуть теплее.