Покажи мне бабочку

***Рома***

Я сидел на верхней перекладине турника, курил, держа сигарету плонто сжавшимися губами. Пальцы замерзали, держаться на металлический поручень, было весьма неприятно, но отпусти его, сразу вниз полечу, а слазить не хотелось - слишком уж тихо было, спокойно. Зима будто застыла - ни звука вокруг, кроме редкого скрипа качелей, на которых она раскачивалась. Металл жалобно тянулся в тишину, а я делал вид, что мне всё равно. Я рассказывал про Полинку. Сам не знаю зачем. Не помню чтобы она спрашивала, просто проперло когда идти сюда начали. Просто потянуло. Может, потому что я вступил в этот омут непонятных чувств ещё в пятом классе, когда мы с ней ржали над какой-то фигнёй на перемене. А может, просто голос хотел выговориться, даже неважно кому. Даша молчала. Не перебивала, не вставляла ни слова. После компании Бяши, в какой то мере даже страннобыло. Нет, он конечно все просто чудесный слушатель, однако иногда задавал вопросы и мог что нибудь выкинуть в монолог, а она... Сидела, смотрела куда-то в сторону, будто не совсем здесь. Я мельком глянул, ресницы у неё в инее, лицо напряжённое. Промёрзла? Или... не знаю. Мне какое, в конце концов, дело? Она сюда идти согласилась только из за денег. Продолжил рассказывать уже подходя к настоящему времени. Чуть замявшись, я понял что дальше в истории пройдёт уже часть про траву и как я её подсадил. Но стоит ли посвящать Олифирову в это? Знает ли она. Однако язык меня не слушал и я продолжал говорить. – А потом я ей дал попробовать траву. – тут же замолкнув сказал я, выдохнул дым из рта. – Кто ж знал, что ей так понравится… – выдохнувший, дым ушёл вверх, в мороз. – Хотя, если честно, вины вообще не чувствую. Мой взгляд снова меткнулся к ней. Казалось еще чуть чуть и она прямо тут на этой качеле отключиться и уснёт. Спросил её - слушает ли. Она кивнула как во сне. Что у неё там в голове творится - понятия я не имею, но спросил. Не знаю зачем. Наверное, чтобы хоть как-то зацепиться за что-то. Чтобы вытащить из неё хоть какие то слова. От всего этого монолог уже становилось не по себе. Потом заговорил про то, как Полинка букетом мне по башке врезала. Хоть момент не самый приятный во всей истории, но сказал, как есть. И голос мой как будто сам вернулся - тот, обычный, не этот весь размазанный и глухой. Она даже улыбнулась. Это было странно. А потом подошла ближе. Встала рядом с турником, закинула руки. Глядела на меня снизу вверх, будто что-то искала в лице. Неловко стало - будто я тут голый стою. И тут она это сказала: – Если честно… я знаю. С первого дня, как приехала. Что-то щёлкнуло внутри. Не громко, но чётко. Я отреагировал по-дурацки - бровь поднял, язвнул: – Да ну? Хотя вы девчонки, наверное и не такое обсуждаете. – перевел я в сакастичном тоне вспоминая как случайно однажды подслушал разговор одноклассницы как те обсуждали каким размером члена трахали их подружку прошлой ночью. Так что дело с букетом были буквально цветочки в океане их обсуждений наверное. Она в свою очередь не рассмеялась. Просто продолжила. Рассказала, как тогда уже была в селе. Как видела. Как узнала. И только сейчас до меня дошло. Он знает и понимает то что мне нравится Полина, и от этого было как нож в бок. Не от боли. От того, что слишком всё по-настоящему вдруг стало. Все стало каким то нереальным. В глазах поплыло, однако я продолжал поймать фокус и разглядеть её в темноте. Всё как то стало не так. Кончено она знала, именно по этому она и пошла мне помогать, но я осознал это только сейчас. И на душе стало как то странно от этого. Я стоял, снег падал на плечи, и ничего не говорил. Только потом - спросил. Как бы между прочим, как бы легко: – А ты не в курсе, что она сейчас ко мне чувствует? Зачем спросил - чёрт его знает. Не хотел же слышать ответ. А может, наоборот. Она сказала - ничего не знает. Уверенно так. И я понял - врёт. Но притворился, что поверил. Потому что признай я, что важно её мнение, это значит, что она не просто девчонка с соседней парты. А я пока к такому не готов. Пошутил, как обычно. Про деньги, про телефон. Сыграл дурака. Но она смотрела как-то по-другому. А когда спросила: – А ты бы с меня деньги просил? Я чуть не сбился с ритма. Я забыл как дышать, казалось сердце остановилось. Я забыл как говорить, как думать, я забыл как существовать рядом с ней. Я не понимал что происходит. Руки дрогнули. Ответил тихо, почти не своим голосом: – Да что мне с тебя деньги брать… Тут другое надо… Другое. Слово вырвалось, как сигаретный дым - и сразу пожалел. Сделал шаг назад, спрятался за привычную мимику. Зажигалку чиркнул - хоть на миг отвлечься. Глаза не поднимать. – Мне к Бяше надо. Время поджимает. Тебя проводить? Она отказалась. А я вдруг… вдруг подумал, что не хочу, чтобы она одна шла. Чёрт, не хочу. Но промолчал. Потом просто спросил - знает ли, где я живу. Она покачала головой. А я не нашёл ничего лучше чем оставить своего номера. Взял её ладонь - маленькая, холодная, и написал цифры прямо на кожу. Почему-то было важно, чтобы она запомнила. Чтобы позвонила. Хотя сам себе объяснял это всё иначе: пусть будет на всякий случай, просто по-дружески, вдруг что. – Это мой номер. Если вдруг станет одиноко или случится что… звони. Скажу, куда идти. Подмигнул, как обычно с ухмылкой, с бравадой. Но внутри было не смешно. Повернулся, ушёл. Шёл и чувствовал она всё ещё смотрит. И ладонь у меня почему-то жгло. Не та, где сигарета. Та, которой её держал. Снег хрустел под кроссовками глухо, вязко, будто и он не хотел, чтобы я куда-то шёл. Снег вообще в этом селе как будто всё знал. Лез под воротник, в лицо, в глаза, а теперь в мысли. Я шёл по узкой тропке между засыпанными сугробами и чувствовал, как постепенно отпускает. Будто выныриваешь из горячей воды в холод. От неё. От этих глаз. От этого «звони, если станет одиноко». Что за чушь, Ром? Сам не понял, зачем сказал. Будто кто-то другой говорил, но уж точно не я. В голове крутилась её фраза: «С первого дня знала». Вот так просто. Смотрела и знала. Наблюдала. И не сказала. Не полезла. Не выдала. А я дурак всё думал, что все под контролем и никто левый не узнает. Ни хрена. Она всё это время сидела тише воды, ниже снега. И знала и понимала все лучше всех. Сигарета в пальцах почти догорела, даже не заметил, как выкурил. Бросил в снег, наблюдая, как огонёк исчезает, как будто и не было. А ведь я про Полинку начал. Сам. Зачем? Хотел напомнить себе, что всё ещё про неё думаю? Или хотел, чтобы Даша верила и думала так? Потому что если не Полина… то кто тогда? Скулы свело. Смешно. Я, блядь, 16 лет, в кожанке и с пустыми карманами, стою под фонарём и размышляю, как какой-то герой из фильма. Надо было бы поржать. Но не смогу. Идти стало холодно. Не от ветра, от того что мысли не греют. Только путаются под ногами, как провода под столом. Она… Она же просто девчонка. С Питера. С чётким лицом и голосом, как лёд по стеклу. Она ничего не сказала прямо. Ни слова. Только смотрела. Только молчала. Только стояла рядом так, будто… будто знала, куда мне больнее всего. А я - что? Ушёл. Свалил. Сделал вид, что всё в порядке. Потому что если остаться - придётся что-то говорить. А у меня для неё нет слов. Только это тупое: «Звони, если станет одиноко». А одиноко уже. Даже сейчас. Дом Бяши замаячил вдалеке. Окно на кухне светится. Наверное, сидит с чашкой чая и телек смотрит. Сейчас зайду опять ржать будет. Или начнёт умничать. А я… я просто сяду. Сделаю вид, что всё нормально. Что ничего в этом вечернем разговоре не значило. Что не вспоминаю, как её рука была тёплая. Как она смотрела. Как не смеялась с моих тупых шуток, а просто слушала. Слушала меня. Сука. Что со мной не так? Ветер ударил в лицо. Зажмурился. Вдохнул глубже. Пахло дымом и зимой. И чем-то, чего раньше не было. Может, теперь это просто она. Тряхнул головой. Нет. Нельзя. Не сейчас. Не самое подходящий момент чтобы пытаться докопаться до истины в своих чувствах. Всё это - просто зима. Просто вечер. Просто качели. Просто разговор. А сердце стучит, как молот. Я стоял под дверью и почему-то никак не мог решиться постучать. Уткнувшись лбом в шершавое дерево, я вздохнул. Казалось, будто только что пробежал марафон, и теперь холодный воздух разрывал лёгкие, а сердце грохотало внутри, будто пыталось пробить грудную клетку и убежать назад, туда, к ней. Я придерживал себя за грудь, словно это могло хоть как-то удержать этот бешеный ритм. Стоило закрыть глаза и вот она: стоит под фонарём, ресницы усыпаны снегом, а глаза - те самые, голубые, как зимнее небо, чуть запотевшее от мороза. Не просто смотрела. Смотрела, как будто я не человек, а волк. Настоящий. Только не со страхом. А доверием и благодарностью. И что я могу быть кем-то важным. Для неё. Я снова выдохнул. В воздухе повис пар. В голове её голос. В руке ощущение её ладони, тёплой, живой. И это дурацкое сердечко. Что это вообще было? Какой-то выкидон. Как будто я не Рома, а какой-то герой девчачьего романа. Ещё чуть-чуть и начну стихи писать. Только поднял руку, чтобы постучать, как дверь резко распахнулась. Бяша вмазал мне ею прямо в лоб. – Ой, а чего ты тут стоишь, на? Я себя сижу жду, а ты тут. Где был? – выпалил Бяша, делая шаг назад, впуская меня в тепло. – Да так... с Дашкой встречаться ходил, – пробормотал я, потирая лоб и нос. – Должна была помочь с Полиной. – И как? — на лице Бяши тут же расплылась ухмылка, в которой смешались скепсис и хитрость. – Помогла? Сам-то хоть веришь, что пошёл туда ради Полинки, на? – А ради чего ещё тогда? Не ради тебя же мне туда идти надо было, – проворчал я, скидывая куртку и ботинки. Комната была натоплена, и от жары куртка тут же стала мешаться. Я прошёл вперёд, будто дома, плюхнулся на кресло у окна, а Бяша – на кровать. – А она что, просто так согласилась? – спросил он тише, хмурясь. Я молчал. В голове снова всплывал тот момент как она смотрела, как подошла ближе, как тихо сказала: "С первого дня знала". Как будто у неё внутри целый мир, и мне на минуту позволили туда заглянуть. – Ну? – не унимался Бяша. – Не знаю. Нет.. я ей заплатил – Я почесал шею. – Мы сидели, болтали. Я ей... всё рассказал. – Про Полинку? – Угу. – Пауза. – И вроде как всё нормально. Только не чувствуется нормально. Понимаешь? Бяша посмотрел на меня чуть серьёзнее, чем обычно. Отложив чайную ложку, которую беззвучно крутил в пальцах. – А ты что хотел почувствовать, на? – спросил спокойно. – Да откуда я знаю. Облегчение. Типа выговорился. А может и совет какой получить какой смогу. И дальше жить можно. А вместо этого, блин, внутри только хуже стало. Будто... будто не тем делился. Не тем, не с тем и не про ту. Он молча слушал, не перебивал. Только кивнул. – Ты хоть понял, зачем ты к ней пошёл? – тихо спросил Бяша, словно знал и понимал что то, чего не понимал я. Я пожал плечами. Это был самый честный ответ. Я сам не понимал. Просто ноги несли туда. К ней. Потому что рядом с ней вдруг можно было не держать спину прямой, не острить, не строить из себя героя. Просто сидеть, молчать, дышать и этого хватало. – Ты её боишься, – вдруг сказал Бяша. – Кого? – Да обеих. Полинку – потому что там всё давно, глубоко, запутанно. А эту... Дашку... – он задумался. – Потому что с ней всё чисто. Пока. И ты боишься испоганить. Сердце ёкнуло. Он попал. – С ней всё как-то... просто, – сказал я. – Но страшно. Потому что если я к ней привяжусь, а потом всё сломается будет не "ну и ладно", как с Полинкой. А будет… будет… – я не мог подобрать правильного слова, чтобы сказать максимально близко к тому что было на самом деле. – Так ты уже привязался? Значит все таки признать смог! – Он усмехнулся, но в голосе было не насмешка, а тепло. Я прикрыл глаза. В груди защемило. – Да я даже не знаю, что это, Бяш… как я могу признать то что я еще не понял? – Да всё ты знаешь, на, – мягко сказал он. – Просто не готов себе признаться. Не до конца. А она? Как она смотрела? Я молчал. – Вот именно, – добавил он. Мы посидели в тишине. Только за окном зашумел ветер. Бяша встал, налил нам чаю, дал мне кружку и сел обратно, подогнув ноги. – Знаешь, – сказал он после паузы, – не всё надо решать сразу. Иногда достаточно просто понять, что тебе важен человек. Без ярлыков. Без признаний. Без "навсегда". Просто - важен. Я кивнул. Горячий чай обжигал язык, но было хорошо. – Знаешь, что странно? – спросил я. – Что? – Я не хочу, чтобы она с кем-то другим это обсуждала. Ни Полинку, ни вечер, ни меня. – Я посмотрел на кружку. – И от этого становится ещё страшнее. – Потому что тебе не пофиг, – кивнул Бяша. – Вот и вся математика, на. Я не ответил. Просто сидел, чувствуя, как по капле возвращается дыхание. Как сердце всё ещё бьётся, но уже без боли. Как будто кто-то понял меня. Первый раз за долгое время. И это был Бяша. – Спасибо, – пробормотал я. – Всегда, – отозвался он просто. На моем лицо невольно поскользнула улыбка и я заправил волосы наверх. – Ты свое пособие по понятия чувств еще не написал? – тащи сюда что то покрепче, сегодня чая судя по всему нам не хватит.

***

Стоя под окнами, я теребил в пальцах зажигалку и наблюдал, как изо рта вырываются облачка пара, тут же растворяясь в промозглом утре. Небо еще не проснулось до конца, но снег уже ярко отбивал рассеянный свет уличных фонарей, словно сам светился изнутри. Мороз покусывал пальцы, воздух был свежий, колкий, до хруста в легких. В голове крутился ночной разговор с Бяшей. С одной стороны, казалось, мы пришли к какому-то решению: я - одиночка, волк среди равнин, которому не до отношений. С такой установкой можно было спокойно идти по жизни, не отвлекаясь на лишние чувства. Но почему тогда Бяша, разбудил меня с утра пораньше и посоветовал поговорить с Полиной? Вот я и стоял теперь, упираясь носком ботинка в снег и вспоминая что же он хотел, чтобы я ей сказал? Слов у меня не было. Как обычно? Попросить шанс? Но я же сам понимал, что больше не хочу этого. Не горит внутри. Совсем. Осталась только пустота и лёгкая тревога от того, что не знаю, какие слова подобрать. Зажигалка вдруг выскользнула из замёрзших пальцев и со звоном упала в снег. Нагнулся, чтобы её поднять пальцы моментально заледенели от соприкосновения с холодной коркой. Только сунул обратно в карман за спиной раздался голос. Тихий, сонный, но сразу узнаваемый. – Чего делаешь тут? Я обернулся наполовину, не удивившись. – Поговорить пришёл, – ответил, вытаскивая из кармана мятую пачку сигарет. – Закурим? – У тебя есть время пока она не закончится. – достав один стик, девушка поднесла сигарету к губам, глянула на меня, будто говоря: ну давай, зажги. Молча достал обратно зажигалку. Щёлк. Небольшой огонёк мигнул и осветил её лицо: глаза сонные, спокойные. И безразличные. Ни гнева, ни грусти - как будто между нами никогда ничего и не было. И в этот миг почему-то перед глазами всплыла Даша. Как она смотрела на меня, когда я сидел на турнике, как смотрела на меня, когда я писал номер на её ладони… От этого воспоминания внутри сразу стало теплее, будто кто-то подкинул дров в костёр души. Я даже едва не улыбнулся. Полина же спокойно прошла мимо, как сквозь меня, и села на лавочку у двора. Снег под её ногами тихо заскрипел. – Ну, Пятифан, выкладывай. Что да как, – сказала, кивнув на место рядом. Я присел, а она закуталась в шарф, вдохнул морозный воздух и откинул голову назад. Небо светлело, где-то за домами начиналась зима в её утреннем великолепии. Серебристый иней на ветках, укутанные снегом крыши, тишина, нарушаемая только редким щелчком упавшего снега с деревьев. – Я не люблю тебя, – выдохнул я, принимая у неё сигарету и затягиваясь. – Я знаю, – спокойно сказала она, и в голосе не было ни боли, ни упрёка. – Я видела. – Ты о чём? – я удивлённо поднял бровь, выдыхая дым, возвращая сигарету обратно. — Когда вы с Дашей целовались. Ты смотрел на неё… не как на ту, кого тебя заставили целовать, — усмехнулась она, слегка щурясь от дыма. — Да ну?! — чуть не вскочил. — Клянись. Она кивнула, её лёгкая улыбка растопила моментальные комки напряжения. Лавочка под нами поскрипывала, будто подслушивала. — Значит, не заставляли, — тихо усмехнулась она, поглядывая на сигарету, что тлела у неё между пальцев. — Это была… вынужденная мера, — буркнул я, снова затягиваясь. — Уверена, что если бы никого рядом не было, ты бы не отвернулся и не ушел бы. Я не знал, что ответить, поэтому просто смотрел, как в воздухе растворяется её выдох. Дым плавно уходил вверх, скручиваясь в лёгкие спирали. — К чему клонишь? Говори нормально, — нахмурился я, потеряв нить. — Ты понял, почему больше меня не любишь? — вставая с места, она стряхнула с куртки прилипший снег, глядя перед собой. Видимо диалог уже подходил к концу. Я пожал плечами: — Не знаю. Просто... сколько лет ты меня отвергала? Ну... не вечно же чувствам жить. — Эх, Ромочка, Ромочка... Узнаешь правильный ответ - скажи мне, ладно? Она сделала последнюю затяжку, бросила окурок в сугроб, раздавила носком и, не оборачиваясь, пошла в сторону школы. Снег под её шагами был мягким, как вата, и каждый шаг будто уносил с собой остатки прошлого разговора. Я остался сидеть, кутаясь в кожанке и глядя на поднимающееся над домами солнце. Утро начиналось, и снег, скрипящий под ногами, казался теперь не таким холодным. Из всего услышанного я понял лишь одно - она поняла что-то, чего пока не понял я. Но у меня было ощущение, что скоро пойму. Поэтому я стоял и смотрел ей в след словно пытаясь вытащить из неё ответ на загадку. Отвлек меня уже подошедший Бяша. Хотя и не отвлек он меня, в голове пусто было, а на душе легко. — Ну как, на? - спросил тот меня, смотря в след Полинки что через секунду скрылась за поворотом. — О чем нам надо было говорить? — нахмурив брови я повернул голову на того желая все таки узнать ответ на свой вопрос. — Значит о правильном. — чуть задумавшись и кивнув, выдал он ответ. За все эти загадки и не досказоности всех во круг хотелось дать пинка и заставить их говорить прямо. — Так бы и пизданул. Чего же вы нормально говорить то не можете. — раздражённо сказал я, пойдя в сторону школы, зная что друг пойдёт за мной. — А надо свои мозги использовать хоть иногда, на! — усмехнувшись и чуть ли не идя в приприжку, сказал тот, закинув руку мне на плечо. Сейчас всё можно было описать словом хорошо и в компании друга мы дошли до школы достаточно громко, словно чуть ранее у меня не было разговора с нашей скрипачкой. Уже подходя к школе, Бяше прямо в голову прилетел снежок. Мы уже с ходу разгорячившийся были готовы закидывать человека глазами льда, как обернувшись увидели довольной бегущего к нам Антона. — Пацаны, я вам кричу, кричу, а вы как глухие. — остановились уже возле нас оперевшись руками о колени,начал тот жадно хватать воздух ртом. — вы это, по берегите меня, а то я так и откинуть скоро с вами. — Эх ты, все, решено, Антошка, как снег сойдет будем вместе бегать и твою физуху качать, на. — смеясь и дружески хлопая белобрысого по спине, говорил Бяша. Антон же такому физическому контакту рад не был и тут же закашлял. — Все, пошли во внутрь войдем. А то больного Антона нам еще не хватало. — позвал я тех, уже заходя на территорию школы. Бяша на радостях подхватил под руку Петрова и как можно быстрее стал догонять мне и одновременно стараясь не поскользнуться. Парни все время шли чуть сзади меня и обсуждали про то что впервые наш умник Антон со времен как пришел в школу опаздывает. — Как тебе вообще школа, нравится? — спросил я у одноклассника, снимая кожанку с шапкой и повесил в гардеробе. — Честно говоря, думал что все будет гораздо хуже. - поправив очки сказал тот. – Ну отличненько, на, теперь точно кентиками будем! — рассмеявшись сказал Бяша, снова вприпрыжку поскакал в сторону класса. Теперь мы шли на оборот. Я сзади как мамка приглядывал за бездарями, а они пинаясь и смеясь добирались до класса. Зевнув, я поправил чуть влажные волосы от растаявшего снега. Когда те уже хотели зайти в класс, я ускорил шаг и положил свои руки им обоим на плечи. Когда мы с Бяшей и Тохой ввалились в класс, я почти физически ощутил, как воздух в кабинете дрогнул, будто мы расплескали по нему мороз, смех и запах мокрой куртки вперемешку с утренним адреналином. Кто-то фыркнул, кто-то зашикал, кто-то зевнул, закатывая глаза. Всё как обычно. Но наша зона была задние парты, где тетрадки исписывались не задачами, а бессмысленными каракулями и шутками на полях. Я уже тянулся снять рюкзак, когда взгляд сам собой зацепился за неё. Она сидела чуть склонившись над партой, поправляла ручку, аккуратно выравнивала тетради. Словно не услышала наше бурное появление, но по чуть напряжённой осанке было видно - услышала. И ждала. Может, даже нас. Может, меня. И тогда я не удержался - глянул прямо, спокойно. Просто взгляд. Просто лёгкая улыбка. Тёплая. Без всего. «Привет» - без слов. Просто дружеский кивок. Даша на секунду замерла. Глаза у неё - ясные, но в тот момент будто вспыхнули. Не от страха. Не от смущения. Просто… что-то в ней дрогнуло. И я заметил. А ещё заметил, как она чуть съёжилась и склонилась к столу, будто от холода. Хотя в классе было жарко: батареи шипели, как чайники, а от курток у входа тянуло влажной шерстью и чем-то сладким, то ли мандариновая жвачка, то ли чай из учительской. — Ты видел? — шепнул Бяша, наклоняясь ко мне, будто сообщая тайный план. — Она прям вся в краску. Ну, ты крут, Ромыч. Я фыркнул, не отрывая взгляда от окна. Снег за стеклом шёл лениво, крупными хлопьями, такими, что хочется ловить их ртом, как в детстве. Он ложился на перила, на заснеженный двор, где вдалеке маячил какой-то одинокий физрук с метлой. Привычная картина. Приятная. Я чувствовал себя… не то чтобы счастливым - просто на своём месте. Как будто весь этот день, несмотря на бессонную ночь, мутные разговоры с Бяшей и внутренний сумбур - всё это было нормально. Рядом друзья. Спереди доска с мелкими трещинами. В воздухе запах графита и снега. А через проход - она. И этого как будто было достаточно. Я снова скользнул по ней взглядом, теперь осторожнее. Не хотел спугнуть. У неё на лице всё ещё оставался румянец, но она уже старалась выглядеть равнодушной. Плохая попытка. Я не особо умел разбираться в людях, но что-то подсказывало она сейчас с собой борется. И что-то, может, даже из-за меня. Усевшись все на свои места, Бяша начал говорить про то что видел какой то прикольный журнал и там можно было найти гигантские плакаты с любимыми персонажами какого то фильма, от которого он начал тащиться последнюю неделю. Ближе к середине урока я заметил, как Даша слегка поёрзала на месте, будто искала удобное положение, и опустила руку под парту. Та самая, с перевязанной ладонью. Меня это смутило, ведь точно помнил что ещё буквально вчера вечером, с рукой все было нормально. И это была не та на которой он вчера писал. И вот тогда, сам не зная зачем, я написал на клочке бумаги: "Чего с рукой?” Ничего больше. Просто вопрос. Не из жалости. Скорее... из уважения. Потому что с виду она держалась крепко, но я помнил, как бывает иногда больно. Я не хотел лезть. Просто дать знак, что вижу. Бросил записку - ловко, не слишком заметно. Бумажка прыгнула по парте, как лёгкий мячик. Она открыла её, чуть задержала взгляд. А потом написала ответ. Одно слово. "Потом" Без точки. Без эмоций. Но я почему-то почувствовал, что это как доверие. Маленькое, но настоящее. Я кивнул ей, даже не думая - просто как будто это был не жест, а часть дыхания. Сам не знаю почему, но в душе как будто зима переменилась на весну.

***Даша***

Судя по всему, я задремала прямо на уроке, уткнувшись лицом в скрещённые на парте руки. В классе стояла полумгла, зимнее солнце едва пробивалось сквозь мутные стёкла, на которых узорами застыла изморозь. С потолка лениво капала вода с подтаявших сосулек, и в воздухе витал запах мела, старых батарей и мокрой одежды - типичный запах школы зимой. Меня разбудило лёгкое прикосновение к плечу. Сонно открыв глаза, я увидела склонившуюся надо мной улыбающуюся Полину. От нее в воздухе пахло морозом и духами с запахом еживики. — Не выспалась? — спросила она, поправляя тёмные волосы и разглядывая меня с сочувствием. Я потянулась и слабо улыбнулась в ответ, чувствуя, как ладонь чуть побаливает, от того как я лежала. — Глаз ночью не смогла сомкнуть. Вот сейчас хоть чуть-чуть поспала - и то радость, — тихо ответила я. — Ты же с Аней живёшь... Повезло тебе, — с лёгкой завистью вздохнула Полина и на мгновение отвела взгляд в окно, где снежинки неспешно крутились в воздухе. — Идём за альбомом? — подал голос Антон, вдруг поднявшись со своей парты и убрав тетрадку в рюкзак. Он напомнил о себе так, будто весь этот разговор происходил не при нём. Я кивнула, поднялась и направилась к двери. Проходя мимо доски, на которой кто-то на перемене дорисовал к графику синуса снежинки и смайлики, я обернулась. Мои друзья болтали между собой, неторопливо следуя за мной. Всё было как обычно, но внутри меня уже копилась тревога. — Где можно найти потерянные вещи? — спросила я у Полины, дождавшись их. — Пошли, покажу, — отозвалась она и повела нас вниз по узкому коридору, где лампы мигали от перепадов напряжения, а воздух был плотный от пара, влетающего из раздевалки. Мы шли мимо столовки, откуда пахло чем-то сладким, но чуть подгоревшим. Под подошвами скрипел растаявший снег. Возле охраны пахло старыми куртками и ещё чем-то резким, может это был клей или линолеум. У двери сидел охранник - сутулый, хмурый, с нахмуренными бровями и седыми, густыми усами, торчащими в разные стороны. Его лысина была прикрыта тёмно-синей шапочкой с гербом школы. Он ничего не сказал, когда мы подошли. Просто бросил взгляд и снова уставился в какую-то старую газету. — Как он выглядел? — спросил Антон, присаживаясь на корточки у большой, потерянной коробки и заглядывая внутрь. — Светло-зелёный… По краям уже серый, потертый. Такой… изрисованный немного, — села я рядом и заглянула в груду школьного хлама. Тетради, пеналы, старые сменки, чьи-то забытие перчатки с оленями, сломанный плеер и даже мягкая игрушка с оторванным ухом. Мы молча перебирали всё это, слыша, как в коридоре где-то наверху звенят шаги и тихо играют динамики радио - какую-то заезженную зимнюю мелодию. — О! Нашёл! — раздался голос Антона. Он торжественно поднял мой альбом, будто вытащил клад. — Он? Я кивнула и с радостью схватила его из его рук. На ощупь альбом был холодный, как будто только что из снега. Обложка потрёпана, но всё было вроде на месте. — Покажешь рисунки? — услышала я голос Полины, которая стояла рядом и с интересом тянулась к альбому. — Не стоит… — начала я, но она уже листала страницы. Я резко похолодела изнутри. Я ведь искала альбом для того чтобы убедиться и быть увернной что еще не поехала крышей. Там был мой рисунок и те странные надписи. Хотела остановить её, вырвать из рук альбом, но не решилась. Однако... когда она дошла до той страницы, она была пустой. Совсем. Даже рисунка не было. Ни следа, ни следов от выдранных листов. Просто белая бумага. Я моргнула, не веря глазам. Полина восхищённо смотрела на мои работы, говорила, как красиво, и что она так не умеет. Рядом с ней Антон уже присоединился, вместе перелистывали страницы. А я стояла чуть в стороне, растерянная. Не из-за их похвалы. Просто… всё исчезло. А вместе с этим исчезли и доказательства. Теперь никто ничего не увидит. Ни странных надписей, ни теней между штрихами. — Дайте, я кое-что гляну, — я почти выхватила альбом и начала быстро листать, проверяя каждый разворот. Рисунки были. Но страницы - те самые - были чисты. Даже сгибы и структура бумаги выглядели так, будто никто их никогда не касался. — Что-то не так? — спросил Антон, поправляя очки, которые снова съехали на нос. — Да нет, неважно… — натянуто улыбнувшись, я закрыла альбом. — Пошли обратно? Они кивнули и пошли впереди, обсуждая что-то тихо между собой. Я осталась позади, переваривая произошедшее. И вдруг - будто из-под земли послышалось бурчание. — Простите… вы мне? — обернулась я, услышав голос за спиной. Охранник поднял на меня взгляд. Его лицо было хмурым, но теперь в глазах было что-то странное. Будто знал больше, чем должен. — Ты ведь знаешь, что всё не так, — пробурчал он с хрипом. — Простите?.. Я не понимаю, о чём вы… До свидания, — проглотив ком в горле, я поспешила отвернуться. — Врёшь. Всё это… нереально. Ты ведь знаешь. Я почти бегом пошла по коридору, вышла к лестнице. Сердце билось в горле. На губах остался привкус пыли и страха. Но я заставила себя не думать. Просто не думать. Вернувшись в класс, я села за парту. Как по команде прозвенел звонок, одноклассники притихли, а в класс вошёл учитель геометрии, шлёпая мокрыми подошвами по линолеуму. На доске остались не стерты снежинки. Урок начался, и всё вроде бы стало обычным. Я делала вид, что слушаю, что что-то рисую в тетради на полях. За этим шли перемены, новые уроки, снова звонки. Но всё, что сказал охранник, как снежный ком катилось где-то в глубине моего сознания. Я это запомнила, хоть и не хотела признавать. После конца уроков на этой неделе, мы с ребятами пошли гулять. Уже начинало темнеть, и фонари мягко рассыпали свет по белоснежному снегу. Воздух был свежим, морозным, но не слишком холодным. Мы ходили по тихим улицам, смеялись, обсуждали уроки и глупости, которые натворили учителя. Рома тихо шел рядом и иногда касался моей руки - неуверенно, как будто случайно, но в этом была какая-то нежность. Он проводил меня до дома, и, прощаясь, немного замялся, будто хотел что-то сказать, но передумал. Когда я зашла домой, дом показался особенно тихим. Всё было будто заколдованным - пустые стены, чуть пыльная полка, мягкий свет из кухни. Я просто разделась, легла на кровать, и, не переодевшись, сразу уснула. На утро я проснулась одна. Ани все еще не было. В комнате пахло чем-то едва уловимым, может быть, её духами, может быть, солнцем, которое уже пробивалось сквозь тюль. Полина позвонила с самого утра и позвала гулять, и через час мы уже стояли у школы, где к нам подтянулись Антон, Бяша и Рома. День пролетел незаметно. Мы болтались по селу, ели жареные пирожки с картошкой у бабки в магазине, смотрели и обсуждали у стен с граффити, думали кто что будет делать летом. Вечером я осталась ночевать у Полины - мы долго лежали под пледом и рассказывали друг другу всякие истории, от школьных сплетен до странных мыслей перед сном. Когда я вернулась домой утром, Аня уже была там. С хорошим настроением, почти светящейся. Она что-то пела на кухне, разогревая блины. Мы провели день вместе: разбирали старые коробки, где нашли старую фоторамку с нашими родителями, смеялись над смешными записями в блокноте мамы. Аня казалась живой. Не той замкнутой тенью, какой она была пару дней назад, а по-настоящему собой. Потом всё завертелось. Дни шли быстро. Каждое утро - как маленькая глава. В школу, уроки, перемены, столовка с вечно пересоленым борщом, звонки, и обратно домой, где ждали чаепития, тетрадки, Аня и мысли перед сном. Сны стали обычными. Порой их не было вообще только темнота и спокойствие. Январь пролетел, как поезд. Мы с ребятами становились всё ближе. Настоящая компания. Пятёрка. Смех. Тайные посиделки в коридоре школы. Вечера, когда никто не хотел расходиться. Иногда я думала, что именно этого мне всегда не хватало - ощущения принадлежности к чему-то теплому и важному. 14 февраля стало для меня неожиданным праздником. Рома позвал на крышу гаражей, где мы встречали закат. Он достал небольшой термос с какао, и, немного волнуясь, протянул мне открытку с нарисованным сердцем. Сказал: «Мне кажется, мы с тобой давно уже вместе, просто не признались себе». Я кивнула, и тогда впервые поцеловала его. Без лишних слов, просто - потому что так было правильно. С этого момента всё стало другим. Не резко, не драматично. Просто рука в руке, взгляд чуть дольше, забота, тепло. Он стал частью меня. Март пришёл с весенним запахом - снег таял, стекал по асфальту ручьями, и в воздухе пахло сырой землёй. В школе началась подготовка к 8 марта. Мальчики репетировали сценку, которая больше напоминала хаос. Мы с Полиной писали сценарий, Антон заучивал стихи, хотя постоянно сбивался. В итоге было мило. Цветы, открытки, смех. После праздника мы пошли всей компанией в гости к Антону и кушали пирог, который приготовила его мама. Было много фото, глупых видео и разговоров «про будущее». Весной начались субботники. Мы убирали территорию школы, но по факту просто валялись на траве, играли в мяч и разбирали чьи-то старые дневники, найденные в подсобке. Однажды Полина осталась после школы с Антоном - они рисовали плакат для какой-то школьной акции. Мы с Ромой подглядывали в окно и смеялись, глядя, как они спорят из-за цвета маркера. Вечером она вышла счастливая, с краской на щеке, а Антон, кажется, впервые посмотрел на неё иначе. Апрель пришёл с дождями. Мы стали чаще встречаться у кого-то дома. Читали комиксы, пили чай с вареньем, иногда просто молчали. Я начала замечать, что боюсь окончания школы - не потому, что не хочу сдавать экзамены, а потому, что боюсь потерять это ощущение - что всё стабильно, что всё рядом. В конце апреля Аня сказала, что у нее свадьба и мы все приглашены. В тот день было всё: слёзы, смех, тосты, дурацкие конкурсы, весёлые родственники. Но я запомнила другое: как стою у окна второго этажа, на меня падает солнечный свет, и Рома подходит, обнимает, и мы просто молчим, наблюдая, как взрослые смеются и танцуют. Было ощущение, что мы на границе между детством и чем-то большим. Май был насыщен. Последние школьные недели. Репетиции к Последнему звонку. Мы делали коллаж из детских фотографий, и, пересматривая их, я вдруг ощутила, как сильно все изменились. Были сцены прощания, прощальные письма, песни под гитару в школьном дворе. Потом начались экзамены. Жара. Душные аудитории. Антон с таблицами в тетради. Полина с ананасовым леденцом «на удачу». Я всё чаще просыпалась раньше будильника от напряжения. Мы сидели в библиотеке, перечитывая билеты. Рома однажды принёс мне кофе, и я чуть не расплакалась от заботы. Июнь прошёл под знаком облегчения. После экзаменов мы устроили пикник. Было всё - арбуз, гитара, брызги из бутылки, смех, разговоры о будущем. Все по итогу решили идти в 10 класс, так как мы с Полиной и Антоном, правда просто хотели школу полностью закончить, а Рома с Бяшей что мы без них там не как не протянем ещё целых 2 года В конце июня мы поехали к озеру. Ночевали в палатках, пекли хлеб на костре, сидели у воды до утра. Там был наш первый серьёзный разговор с Ромой о будущем. И первая настоящая ссора, которую мы потом долго обсуждали, лежа под звёздами. А вот уже и июль. Мы не замечали, как время летит. Иногда мне казалось, что что то не так. Но я не хотела это признавать. Тёплые вечера, утренняя прохлада, первые ночные грозы. Иногда мы гуляли до рассвета, иногда просто молчали вместе - и этого было достаточно. За эти полгода всё стало другим. Я стала другой. Все стали другие. И я в этом всём находила другое объяснение. Наступил конец июля и Рома одолжил у Бяши велик и предложил поехать в одно «особенное место». Сказал, что мне там точно понравится. Его голос звучал обыденно, но в нём будто что-то дрожало, как неуверенность, тщательно припрятанная за фальшивой жизнерадостностью. Мы выехали за пределы села. Колёса шуршали по свежему асфальту, и дорога казалась слишком ровной, слишком правильной, как будто её только что для нас выкатили из сна. По бокам тянулись поля, засеянные чем-то светлым, почти белёсым. Под палящим солнцем они мерцали, будто снежные, но дышали жаром. Воздух дрожал, как перед бурей, хотя на небе не было ни облачка. Только безукоризненно чистый купол голубизны, похожий на стекло. Я ехала и улыбалась. Чисто механически. Эта улыбка не имела ничего общего с радостью. Внутри - пусто. Будто меня вынули, высушили и засунули обратно в тело, чтобы я доиграла роль. Ветер, казалось, не приносил прохлады, а обдирал кожу, словно пытался стереть с лица мои эмоции. Спустя какое-то время Рома резко притормозил. Я тоже замедлилась и остановилась в нескольких метрах от него. Поставила велосипед и подошла ближе. — Чего-то случилось? — спросила я. Голос прозвучал глухо, чуждо. Как будто он не от меня. — Устал просто, — сказал он с натянутой улыбкой и сел на огромный валун, что торчал прямо у обочины, как надгробие. Похлопал рядом, приглашая сесть. Я села. Скрипело седло под нами, камень был тёплым, но неприятным, как труп, пролежавший день на солнце. Положила голову ему на плечо. И снова почувствовала эту странную отстранённость - как будто моя голова легла не на человека, а на пустую куклу, набитую чем-то мягким и сухим. Мы должны были поговорить. Я знала это давно. — Всё хорошо? — спросил он, и в голосе проскользнула слишком точная интонация. Словно он прочитал мои мысли, как страницу. — Нет, — честно сказала я. И его плечо под моей щекой моментально напряглось. Всё его тело напряглось, как струна, готовая порваться. — Что такое? — отстранился, глядя мне прямо в глаза. Лицо напряжённое, бледное. Я не отвечала сразу. Слова застряли в горле. — Ты ведь… не Рома, — выдохнула я. Глядеть в глаза не решилась. Молчание. Он не ответил. Но я чувствовала, как всё в нём застыло. Внутри меня что-то оборвалось. Сердце сжалось в кулак. — Ты чего несёшь? — голос стал грубее, он пытался казаться раздражённым, даже испуганно-насмешливым. — Перегрелась, что ли? — Он приложил ладонь к моему лбу, но я тут же сбросила её. Его прикосновение обожгло, как ток. — Ты не Рома, — повторила я, и в этот раз твёрдо, будто это было заклинание. Лицо его изменилось. Как будто маска дала трещину. Он пытался удержаться, собрать осколки. Но всё было видно - глаза, полные растерянности и страха. Пойман. Он понял, что я знаю. Что всё раскрылось. — И как давно? — наконец выдохнул он. Больше не отнекивался. Лицо стало мрачным, спокойным, слишком спокойным. А во мне - зияющая дыра. Словно я всю весну собирала пазл, пытаясь понять, что не так, а теперь мне просто показали коробку с полной картинкой. Вся та боль, попытки разобраться, бессонные ночи - оказались ненужными. — Месяца три-четыре. С середины марта, может… — прошептала я. — И ты жила так? С марта? Всё знала? — его голос взорвался. — Я не знала, что ты можешь во снах менять облик. Волчок… — когда я произнесла это имя, он словно потемнел. Просто кивнул. Подтвердил. — Сначала надо было убедиться. А потом… потом стало страшно. Всё казалось настоящим. Слишком настоящим… — я подняла глаза к небу. Оно всё ещё было голубым. Слишком ярким. Нереальным. — А потом? — резко спросил он, встал и начал метаться, не глядя на меня. — Когда ты всё поняла? — В начале месяца. Уже точно знала. Всё стало… неправдой. Не так, как было с Ромой в самом начале. Это был не он. Всё было не оно… — И молчала. Месяц. Просто жила тут… — голос его дрожал. — Я боялась. — Кого? — Тебя, — прошептала я, почти не слыша сама себя. Он посмотрел на меня. В этом взгляде было слишком много: жалость, гнев, отчаяние… Или что-то ещё. Нечеловеческое. — Там тебе не выжить, — глухо произнёс он. — Они или убьют тебя, или заберут всё, не дадут жить нормально. И ты даже не поймёшь, когда это случится. Я ничего не ответила. Он хлопнул в ладони. И всё - замерло. Мир, ещё секунду назад обжигающий солнцем и полями, застыл. Потом начал распадаться. Медленно, по краям. Как старая киноплёнка, обугленная огнём. Сначала дорога, потом облака, солнце, поле, сам Волчок, велики - всё стало рассыпаться на песок, исчезая в пустоте. Мир оказался хрупким. Искусственным. Я стояла в пустоте. Не было ни неба, ни земли. Я - нигде. И стало холодно. До ломоты в костях. Воздуха не хватало, грудь сжигало изнутри. В ладони разгорелась боль, словно под кожу вбивали иглы, и всё тело начало рваться. Я не могла стоять, ноги не держали. Упала. Полетела. Бездна, темнота, падение. Когда я ударилась, мир взорвался болью. Я вскрикнула. Глаза распахнулись. И я очнулась. Над мной я увидела лицо встревоженной тётеньки. В глазах ещё плыло, поэтому я не могла до конца понять кто это был перед мной. — С ней точно все хорошо? — прозвучал голос где то со стороны. Он то был знакомый, но я не могла понять кому именно он предналежал. — Если глаза открыла значит да, сможете её до дома довести? — она говорила с кем то из присутствующих в палате, но я не могла даже посмотреть в ту сторону. Кто то сказал да, а после прозвучал звонок на урок. — Все, бегите, после уроков зайдите ко мне. — улыбнувшись сказала она и те кто был тут покинул помещение. Проморгавшись, я медленно приподнялась на локтях. Всё было расплывчато, будто я смотрела сквозь тонкое стекло, заляпанное дождём. Воздух пах лекарствами, мятой и немного пылью. Тихий тик-так часов на стене пробивал тишину, и я наконец поняла, где нахожусь. Медпункт. Белые стены, чуть пожелтевшие под потолком, шкаф с пузырьками и бинтами, аккуратно сложенные пижамно-зелёные простыни на соседней кушетке. Возле окна старая батарея, горячая, шершаво-ребристая, будто специально созданная для зимнего дремотного тепла. Моя спина чувствовала её тепло сквозь ткань рубашки. Окно мутное, но видно - на деревьях за стеклом лежит снег. Такой, рыхлый, с ледяной коркой. Небо - глухо-серое, как будто кто-то натянул сверху мокрую простыню. В медпункте пахло ещё чем-то уютным. Я повернула голову и увидела медсестру - кудрявая, круглолицая, с мягкими движениями и лёгким шарканьем тапочек. Она разливала чай по кружкам - две. Одна явно для меня. — Ну как ты себя чувствуешь? — спросила она, подходя ко мне. Голос у неё был мягкий, как у старой учительницы, которая давно устала ругаться и теперь только сочувственно смотрит. — Не знаю… — сказала я хрипло, почувствовав, как горло сдавило изнутри. — А что вообще произошло? Я села, ноги повисли с кушетки, ступни слегка коснулись холодного линолеума. Пальцы дрожали. — Твои друзья прибежали ко мне в начале прошлого урока. Говорят - тебе плохо, нужно срочно помочь. Мы тебя сюда принесли, — она поставила чашку рядом. — Они рассказали, что вы в коробке потеряных вещей какой-то, альбом искали. И как только ты взяла его в руки - грохнулась. Без сознания. Я молчала. Слова отозвались неприятной дрожью в теле. Картинка из сна всплыла резко, будто кто-то включил проектор в голове: пол года, Волчок, пустота. Мне стало зябко. — А сколько я… была тут? — спросила я, обхватывая себя руками. — Уже полтора часа точно прошло. Думала, придётся тётю твою заставлять из города вызывать. А ты мне ответь — кушаешь ты как? Спишь как? — она осторожно протянула мне кружку с горячим чаем, накрыв мою ладонь своей. У неё были тёплые, сухие пальцы. Я посмотрела на чай. Он был чересчур крепким, почти чёрным. Запах - липовый с чем-то лекарственным. Я не знала, что ответить. Молчать было стыдно. Говорить - страшно. — Когда хочу - тогда кушаю. Когда хочу - тогда и сплю, — выдавила я, сделав глоток. Чай обжёг губы, но не согрел. — А скажи мне тогда, милая, когда ты в последний раз спала восемь часов подряд? — села на высокий металлический табурет возле кушетки. Голос её стал чуть строже, но по-прежнему без злости. Словно она разговаривала не с подростком, а с кем-то уставшим. — Не знаю… — пробормотала я. — У меня просто… небольшие проблемы со сном. Она ничего не ответила. Просто смотрела. В её глазах было понимание, но и что-то большее - тревога. — «Небольшие» - это когда на уроках зевается, а ты, дорогая, сознание теряешь прямо среди школьных коридоров. Твои друзья сказали, что ты и на занятиях иногда засыпаешь. А у тебя между прочим - контрольные на носу, программа непростая, конец девятого класса как никак, да и просто… нельзя себя доводить до такого. Я молча кивала. Хотела провалиться сквозь пол. Всё это звучало как приговор. — Я честно стараюсь… — сказала я, глядя куда-то мимо неё, в окно. — Вот сегодня, например… пыталась спать, но глаза как стеклянные. Не закрываются. — Угу, — вздохнула она и пошуршала бумагами на столе. Достала ручку, аккуратно вырвала лист из блокнота. Начала что-то писать. — Сходи к врачу. С родителями, тётей, бабушкой, кем угодно. Это не шутки. Молодая, а уже на грани. Со школы тебя пока отпускаю. Вот, — она протянула бумажку. — Передай своему классному. Потом вернись - тут посидишь, чай попьёшь. Ничего страшного, пусть уроки без тебя побудут. Тут подождешь лучше. — А… кого ждать? — не сразу поняв, зачем возвращаться, я посмотрела на неё в удивлении. Бровь сама собой поднялась. — Ну как кого? Друзей твоих. Они сказали, что домой тебя после уроков отведут. Не отпустят одну. А я им верю. У меня защипало в носу. Не от обиды, а от какого-то странного чувства, будто сон и реальность переплелись, но в этом простом жесте - сопровождении домой - вдруг возникла реальность, где я была не одна. Где кто-то ждал, волновался, искал. Сон рассыпался окончательно, но кое-что осталось. Тепло, пронзительно простое. Живое. Все таки основа сна была реальна, а значит я не все потеряла. Встав с кушетки, я осторожно поставила чашку недопитого чая на маленький, столик медсестры у окна. Я взяла из ее рук освобождение. Сжав его в пальцах, я глубоко вдохнула прохладный воздух медпункта, пропитанный запахом аптекарских мазей, и шагнула к двери. Щёлкнул замок, и я оказалась в коридоре. Было тихо. Не гробовая тишина, а такая - школьная, звенящая, когда сквозь неё иногда прорезаются приглушённые голоса за закрытыми дверями. Где-то, в глубине этажа, прогремел звон парты, кто-то неловко передвинул стул. Из кабинета биологии доносилось глухое бормотание преподавательницы, перекрываемое шорохом страниц. Я пошла по коридору, стараясь ступать неслышно, но доски под ногами всё равно скрипели. Этот звук был родным - он словно говорил: «Теперь это реальность.». Я чувствовала, как моё сердце отзывается лёгким эхом на каждый шаг. Остановившись у большого окна, я прижалась лбом к прохладному стеклу. За ним медленно, будто нехотя, падал снег. Белые хлопья кружились в воздухе, оседая на перилах пожарной лестницы и ветках безлистых деревьев. Это было... странно. До пугающей нелепости. Ведь, казалось, прошло всего ничего - какие-то полтора часа - с того момента, как я щурилась от палящего июльского солнца. Когда кожа горела от жары, а воздух дрожал над асфальтом. А теперь снова школа. Зима. Пахнет пылью, мелом, и в воздухе висит что-то знакомо-напряжённое - то ли от близкой контрольной, то ли от приближающейся перемены. Я тронулась дальше, по пустому коридору, в котором стены были исписаны прошлыми поколениями, где-то выцарапаны имена, где-то сердечки, кривые стрелки, цифры. Дойдя до нужной двери, я постучала, и едва раздалось «войдите», как я аккуратно повернула ручку и вошла в кабинет. Класс повернулся на шум, но почти сразу вернулся к тетрадям. У доски стояла Лилия Павловна - наш классный руководитель. В очках, с вечной стопкой книг и тетрадей, она легко повернулась ко мне: — Лилия Павловна, меня освободили от уроков, — тихо сказала я, подходя ближе и протягивая справку от школьной медсестры. Она прищурилась, надела очки и внимательно прочитала бумагу. — Хорошо, поправляйся, — кивнула она с мягкой улыбкой. — Так, а кто мне скажет, почему автор использует именно такое сравнение?.. — её голос снова ушёл к классу. Я кивнула в ответ и направилась к своей парте. Я начала складывать тетрадки и учебники в рюкзак, стараясь не греметь застёжками. Рядом наклонился Петров. Его очки поблёскивали в свете лампы, взгляд был настороженный. — Ты как? — шёпотом спросил он, изучающе глядя на меня. — Нормально, — ответила я с лёгкой улыбкой, хотя в груди уже снова сжималось что-то холодное. Застегнув рюкзак и закинув лямку на плечо, я повернулась, чтобы идти к выходу. Но в этот момент мой взгляд столкнулся с ним. Рома. Он сидел на своей парте, опершись локтем, подбородок в ладони, и смотрел прямо на меня. Не отводил взгляда. Будто знал. Будто чувствовал. Его глаза были точь-в-точь как во сне. Те же. Только… холоднее. Настоящие. Настоящие, но чужие. И тогда всё заиграло в голове кадрами - его смех, солнце сквозь деревья, прикосновения, наши разговоры до поздней ночи, первая ссора, первое примирение… Я ведь прожила это. Я любила его. И, возможно, всё было сном - иллюзией, всего лишь отголоском больного сознания. Но чувства были настоящими. Мои. И он этого больше не помнил. Точнее никогда и не знал. Я быстро отвела взгляд, потому что сердце не выдерживало. Оно билось не в ритм, будто пыталось сбежать из груди. Я сделала шаг, потом второй. И, не прощаясь, вышла из класса, прикрыв за собой дверь. Тишина коридора снова окутала меня. Я шагала обратно в медпункт, но уже не чувствовала пола под ногами. Всё плыло. Всё теряло смысл. Только в голове билась одна мысль: как теперь смотреть Пятифану в глаза?