Покажи мне бабочку

Когда я вернулась в медпункт, всё внутри будто замерло. Комната стала чуть темнее - за окном клубился снег, и солнце не пробивалось сквозь плотные облака. Чашка с недопитым чаем осталась на месте, но пар с неё уже не шёл. Кушетка была всё такой же прохладной, жёсткой, с тонким покрывалом в серо-голубую клетку. Запах аптекарской мази стал навязчивее, он впитывался в кожу, в одежду, в мысли. Медсестра куда то ушла даже не дождавшись меня. Я положила вещи у кушетки и обратно забралась на неё, разбувшись и подтянув ноги к груди. Я села и обняла себя за плечи. Всё, что было за дверью, и разговор с Лилией Павловной, и взгляд Ромы, и Петров, и класс, казалось, происходило не со мной. Будто я смотрела кино, в котором себя не узнала. Я положила лоб на холодную стену и закрыла глаза. Хотелось исчезнуть. Раствориться в шуме вентиляции и далёких школьных звуках. Казалось что я больше не могу доверять реальности. Я уже не могла понять сплю ли я, или может все и правда на яву. А может на самом деле и с родителями все хорошо? Может все это просто очень сильно затянувшийся сон от которого я никак не могу проснуться? Как бы не так. Через несколько минут, может, пять, может, двадцать, а может и даже час - дверь вдруг щёлкнула. Я обернулась, ожидая снова увидеть медсестру. Но вместо неё в медпункт вбежал Бяша. — О! Ты и правда тут, на — выдохнула он и широко улыбнувшись. Его щеки горели от бега, волосы чуть прилипли ко лбу. — Ребята у гардероба, я сказал, что проверю здесь ли ты, на. Сейчас подтянутся. — Зачем? Я и сама дойти могу. — спросила я слабо, удивлённо, почти боясь поверить. — Мы вообще то нашей докторяшке, на, сказали что в целости и сохранности до дома доведём. — Он подошел ближе и сел рядом на кушетку, часто дыша. Видимо и правда бежал. — Не оставим одну. А нас то че, по делом там, на. Я улыбнулась краем губ, как тут в кабинет один за другим вошли остальные. Антон в синей куртке, с красной шапкой, с надпью СПОРТ; Полина ‐ аккуратная, в оранжевом пальто, со скрипкой в руках; и… Рома. Он стоял последним, чуть в стороне, и не произнёс ни слова. – Подождите, но ведь у вас ещё урок после этого ведь должен быть. – вопросительно оглянула я всех присутствующих. — Мы подумали, — начал Бяша, почесав затылок, — раз уж уроков у тебя сегодня больше нет, а ты всё равно в школу не вернёшься, — он на секунду замялся, — то может… просто прогуляем? — Проулять?.. — переспросила я, всё ещё не до конца веря в это, смотря прямиком на Полину и все же не понимая то как же эти 3 уговорили ее. — Да, — подтвердила Полина и подняла скрипку. — И не смотри на меня так. Урок после уроков, а до этого у меня есть ещё время. Иж ты, думаешь мне самой нравится ходить на это ОБЖ? — И короче, долго она не соглашалась. — хмыкнул рядом стоящий Антон. — Ты видела, как валит? Грех просто на уроках сидеть, а тебе тут. Я не знала, что сказать. Сердце стучало как-то не в такт, не от радости, нет. От неожиданности. От хрупкой, едва зарождающейся надежды, которая может разбиться в любой момент. — Ладно, — выдохнув, встала я с кушетки. Бяша что ли от радости хлопнул в ладоши, но тут вышел Рома и протянул мне мою ветровку. Я опустила взгляд и не смотря на него, приняла ее и быстро натянула. Мы вышли из кабинета и направились в сторону школьного двора. Снег шёл густо. Он падал хлопьями, мягко оседая на плечах и волосах. Тротуар уже был белым, даже следов почти не оставалось - всё тут же заносило. Мы шли вдоль дороги, мимо лавочек и кустов, покрытых инеем. Вокруг было тихо, почти безлюдно - только редкие школьники из классов младше торопливо пробегали мимо, натянув капюшоны. — Помните, как в пару лет назад мы катались тут на крышках от кастрюль? — вдруг сказал Рома, указав на снежную горку у конца школы. — Полина тогда села на крышку и улетела в кусты. — Не напоминай, — фыркнула она, — у меня потом синяк на полспины был. Но признаю, весело было. Мы рассмеялись. Даже я. Негромко, но по-настоящему. Снег таял на щеках, превращаясь в холодные капли. Бяша первым скомкал снежок и швырнул в Антона. Тот увернулся и сразу отплатил. Закрутилось. Снежки летели во все стороны. Я сначала отступала, прижимая руки к телу, но потом сама не выдержала - слепила один, второй… Я промазала, конечно. Но Бяша нарочно сделал вид, что его «ранило», упал в сугроб и начал кричать, что ему нужна скорая. Смеялись все. Мы играли, пока дыхание не стало паром, а пальцы не онемели. Потом мы устроились на лавочке в парке - старой, скрипучей, с облупленной краской. Пальцы немного оттаяли от согревающего дыхания, лицо раскраснелось от мороза. — Хорошо, что ты пошла с нами, — сказала Полина. — Я волновалась. Мы все волновались. — Я… — я посмотрела на них. На каждого. Они жались ближе друг к другу, зябко кутаясь в шарфы, но никто не хотел уходить. И все - рядом. Настоящие. — Спасибо вам. Мы ещё немного посидели, потом двинулись по заснеженной улице. Фонари уже зажглись, свет пробивался сквозь метель мягко, тускло. Всё выглядело как в рождественской открытке - тёплый свет, снежные деревья, мокрый асфальт под ногами. — Эх, повезло же тебе, мы на последних 10 минутах урока писали контрошу по литре. Это кошмар просто был какой то. – мучительно простонал Антон, потирая глаза под линзами очков. Я фыркнула, покраснев. — Ага. А потом Лилия Павловна ещё сказала что оценки не пойдут в журнал. Так я ей и поверила. — добавила Полина. Мы все снова засмеялись. Эти моменты - мелочи, шутки, глупости - вдруг стали важными. Они будто собирали меня обратно из осколков. Вроде именно они помогали отличить сон от настоящего. И я тут же похолоднела. Нет. Не помогают. Меня словно облили холодной водой и я снова погрязла мыслями в прошлое пол года, которые даже не оказались реальными. Она ведь прожила уже это время. Полина покинула нас на пол пути, направившись в школу на урок скрипки, а мы продолжили свой путь, только уже 4. Когда мы дошли до моего дома, уже стемнело. Снег продолжал идти. Свет из окон моего дома не было. Оно и не удивительно. В отличие от моих одноклассников, которые не знали о том что дома никого нет и посмотрели на мой дом, как то странно. Я остановилась у двери, не зная, как попрощаться. Что сказать. Не хотелось уходить, потому что вместе с этим закончится что-то важное. Ненадолго, но всё равно. — Спасибо, что пришли. Что пошли со мной, — прошептала я. — Чего-чего говоришь? – довольно громко переспросил Бяша, который ранее пихался с Ромой, что то обсуждая свое. Я улыбнулась. – Говорю спасибо что проводили. – вновь повернувшись на ребят я окинула свой взгляд. Снова. Снова глаз не вольно остановился на Пятифане. Он смотрел так будто хотел что то спросить, что то сказать, но не мог. Не время. Не тут. Он тоже смотрел на меня. Мы зависли. Мне казалось время во круг остановился, даже снег перестал на мгновение перестал падать. Сердце пустило удар, и мир снова продолжил жизнь. А я нет. Я так и стояла и продолжала умирать глядя в его зелёные глаза. Я слышала что Антон с Бяшей говорили мне что то на прощание, а я их слышала как из под воды. Парни уже развернулись и пошли, услышав от меня какое то прощание, а Рома остался. Но через многновение сделал шаги ближе ко мне, просто подошёл ближе, на расстояние дыхания. Смотрел внимательно, серьёзно. — Все нормально? — тихо сказал он. Нет. Конечно не нормально. Хотела бы я так ответить. Как можно назвать это состояние нормальным, когда только от одного твоего взгляда все внутри перемешиваеться, а мир становится на паузу. Как будто он и был моим миром. — Да, — ответила я, чувствуя, как в груди нарастает что-то круглое и колкое. — Я позвоню если что. – слабо улыбнувшись, выдавила я из себя. Он кивнул. И ушёл. Я смотрела, как они удаляются, шли по снегу, смеясь, споря. И даже когда скрылись за углом - их смех ещё слышался. Он оставался в воздухе. Я поднялась по лестнице, открыла дверь. В доме было темно и тихо. Но в этой тишине я уже не тонула. Я знала: за дверью, есть мир, достаточно реальный. Где меня ждут. Где кто-то держит за руку. Где снег - это не просто холод, не часть воображения. Я положила рюкзак, села на пол прямо в прихожей. И просто сидела. Поджатые коленки у груди и обнимающие руки за собственные плечи, не давали покоя. Ничего не согревало. Казалось внутри сквозная дыра где гулял сквозняк. Все рухнуло так странно и в один момент. Словно карточный домик. Друзья уже не те друзья. Словно они чужие люди. Родителей просто нет и теперь я одна, ведь Аня поехала решать дела по этому поводу. А больше ничего и нету. И никогда не было. Я всегда была. Так почему же сейчас так больно? Так не приятно сидеть на полу? Глаза метнулись по тёмному коридору. Включив свет, я стала и наконец нашла в себе силы снять карту и потащив за собой рюкзак, прошла в глубь дома. Казалось кто то прятался в темных частях дома, там где мне было лень включать свет. Может та девочка в маске лисы где нибудь сидит и пирует, от счастливой мысли что мне так плохо. Может где то волчок сидит и теперь наблюдает из далека. Может все звери из моих снов, что танцевали у трупов детей где то притаились за моей спиной и только и ждут чтобы напасть. Растерзать меня так же как и тех бедных детей. Я уже не знала верила ли я в это или нет. Какая к черту разница, если я не могу доказать ни то, ни другое. Альбом. Меня словно окинуло ведром холодной воды. Я тут же перевернула рюкзак, высыпая все содержимое на пол. Мы точно его нашли. Мне ведь сказали что я отключилась как только взяла его в руки. Значит он был. Остаётся только вопрос, где он теперь. В школе, я собирала вещи быстро и особо не смотрела что уже было в рюкзаке и что туда складывала. Мои мысли были забиты на тот момент гораздо более важными вещами. Пальцы лихорадочно раздвигали тетради, листики, учебники, чтобы в середине всей этой груди учебных пренадлежностей найти его. Ключ к осознанию правоты. Либо я свизнулась. Либо мир свихнулся. Я начала смеяться. Истерично. Громко. Сейчас могло оказаться что я психически больная и если там и впрямь будет пусто, то это будет билет в 1 конец. Но с другой стороны это могло бы помочь с расследованием детей. Я открыла. Страницы, будто судебные и не хотели дать мне найти нужную страницу, останавливали меня. Будто знали что в пословице "меньше знаешь - крепче спишь" было больше смысла, чем я придавала. И вот. Я долистала до своих рисунков уже как сюда приехала. Руки дрожат. Я переворачиваю страницу. Меня оглушает. Словно мир остановился. Тот корявый и испорченный рисунок с надписями был на месте. Это были не мои бредни. Не уж то это и было то самое проклятие дедушки быть в эпицентре какой то паронормальщины. Меня всю трясло. Я была права. Я была права во всем. Перевернув страницу, я увидела записку. Где то она видела этот подчерк, но не помнила чей он. Тоже зривой, тоже звиринный. Сравнив его с надписью с угрозой, я поняла что писало это два разных человека. Или существа. Прочитать было тяжело, но усевшись за стол и включив нормальное освещение, я принялась вчитываться в каждую букву. "Если ты это читаешь, то ты сама себе вырыла яму. Я старался тебя оберегать, но ты словно сама молила всех выучить тебе в руки лопату. Они придут. С каждым разом они будут все ближе и ближе. Когда они будут дышать тебе уже в спину, ты даже не заметишь. Если будут вопросы, то ищи ответы на чердаке. Там спрятано много чего более важного чем просто мусор. Они идут за вами. И если они не дышут тебе в спину. Не будь уверена что не ты будешь следующая. Сладких снов, олененок." Я знала. Я знала, но не хотела признавать. Я более чем уверена что это был Волчок. Моя спина покрывать холодным потом и в порыве страха я вырвала обе страницы с доказательствами что все что она видела и было в за правду. Положив листики на столе, я взявшись за голову, откинулась на спинку стула. Сегодня мне так просто не уснуть.

***Рома***

Даже когда проводили Антона до его калитки, мы с Бяшей, оставшись вдвоём, шли как-то по-особенному. В старом ритме, который помнился ещё со школьных прогулок домой после уроков. Как в те дни, похожие на эти, когда за окном уже глубокая зима. Только были он и я, а у нас в руках - пакет с батоном и дешёвыми пряниками из магазина, и весь путь домой мы больше болтаем. Снег под ногами хрустел тихо и мерно, как будто сам подстраивался под наши шаги. Фонари над пустой улицей расплывались в лёгком тумане, и жёлтые круги света падали на белый, ещё нетронутый снег. Ветер то и дело пробегал между домами, принося запах дыма из чьей-то печной трубы. Небо над нами было не чёрное, а скорее глубокое серо-синее, и от этого весь вечер казался чуть приглушенным, будто накрытым мягким одеялом. Бяша нёс свою обычную чушь, на этот раз о том, что девчонки в школе обсуждали новый слух, который принесла Катя. Он говорил быстро, с теми самыми странными интонациями, которые выдавали в нём и балагура, и подстрекателя, и просто человека, которому скучно без лишних разговоров. Я слушал вполуха. Его слова смешивались с ровным поскрипыванием снега и еле слышным гулом ветра. Иногда мне казалось, что всё это, и мы, и наши разговоры, и эти пустые улицы - уже было когда-то, и сейчас мы просто повторяем старый маршрут, который давно выучили наизусть. Я не вмешивался, только изредка хмыкал, а сам больше смотрел на то, как его сапоги оставляют глубокие отпечатки на белом снегу. Они шли параллельно моим, и от этого шёл какой-то странный уют. Мы были не просто друзьями, а чем-то вроде старого дуэта, которому не нужны слова, чтобы понимать настроение друг друга. Но внутри у меня было неспокойно. Словно там, где обычно у меня в голове полный порядок, вдруг что-то шевелилось, скреблось, тревожило. Я пытался понять, в чём дело, и всё время возвращался к одному и тому же моменту, к тому, как Даша посмотрела на меня, когда мы прощались. В её взгляде было что-то другое, не то, к чему я привык. Ещё утром она, хоть и витала где-то в своих мыслях, всё равно была как бы с нами, вплетена в реальность. А теперь… что-то изменилось. В её глазах появилось странное, чуть отстранённое выражение. Как будто она ушла куда-то далеко, не физически, а мысленно, и я понятия не имел, куда именно. Может, за то время, что она была без сознания, произошло что-то, о чём мы не знаем. Эта мысль не давала покоя, и я даже пропустил половину того, что говорил Бяша. – Ну, и я теперь думаю, звать ли потом Кристинку на хату, на, – вдруг сказал он, пнув ногой небольшой ком снега в сторону забора. Снежок, ударившись, распался на несколько белых хлопьев, которые медленно осели на землю. – Для чего? – я на секунду потерял нить разговора. Имя Кристины звучало знакомо, но лицо никак не всплывало в памяти. Пришлось покопаться в голове, вспомнить пару вечеринок, пару смазанных силуэтов. Один из них точно был её. – Тьфу, бляха! Я для кого тут распинался, на? – закатил глаза Бяша и отмахнулся, будто я его чем-то сильно обидел. – Та я на секунду задумался. Ты же с Кати на Колю перескочил, а теперь уже и Кристину вспомнил. За тобой просто не поспеваю, – пожал я плечами, чувствуя, как холодный воздух обжигает щеки. Мы шли мимо старого забора, доски которого были наполовину прикрыты снегом. За забором, в полутьме, чернели стволы деревьев, а издалека доносился лай собаки. – Катьке кто-то сказал, что Коля, на, с Кристиной спал. Ну та, которая с… – он руками сделал жест, будто держал перед собой два больших шара. Я тут же понял, о ком речь. – И что, нам теперь всех с половым опытом к себе звать, что ли? – приподнял я бровь, стараясь, чтобы это прозвучало максимально сухо. – Так она ему сиськами подрочила, на! Ты прикинь? Может, позвать и разок? – на последних словах он почти перешёл на шёпот, но в глазах у него плясала та же озорная наглость. Я даже остановился на секунду, повернувшись к нему. Нет, святым я никогда не был, да и переспал с доброй частью посёлка, но от этой фразы почему-то стало неприятно. Может, дело было в том, что вечер казался слишком спокойным, а такие слова нарушали этот хрупкий баланс. Мы уже подходили к моему дому. Фонарь у ворот слегка мигал, отбрасывая на снег рваные тени. Я пнул его по ноге, оставив на его штанине крошки снега. – Херню не неси, – твёрдо сказал я и начал рыться в карманах в поисках ключа. Мороз обжигал пальцы даже сквозь перчатки, и ключи почему-то упорно прятались где-то на самом дне. Ветер усилился, заставив нас оба немного сутулиться, прикрывая лица. Где-то за соседним домом снова залаяла собака, и этот звук странным образом вернул меня в привычное ощущение зимнего вечера. Мы замолчали. И эта тишина не была неловкой. Скорее наоборот - она была как та самая пауза в старой песне, когда знаешь, что скоро снова зазвучит мелодия. Бяша, видимо, тоже почувствовал, что разговор лучше оставить. Он просто откинул капюшон, вдохнул морозный воздух полной грудью и выдохнул, создав перед собой облако пара. Я, наконец, нащупал ключи и вставил их в замок, чувствуя, как металл холодит руку. Но даже когда дверь уже была открыта, я не спешил заходить. Обернулся на улицу - всё вокруг было в мягком, тёплом свете фонарей, а снег, падающий медленно и лениво, словно пытался успокоить все мысли. – Ладно, пошёл я, на, – сказал Бяша, отступая на шаг назад. – Шуруй, завтра жду тебя. – ответил я, уже почти скрывшись за дверью. Когда она за мной закрылась, тишина внутри дома показалась слишком громкой. Но мысли о Даше и её странном взгляде не ушли. Они, как тот снег за окном, продолжали тихо падать и накапливаться где-то глубоко внутри. Мать уже как неделю уехала в город, снова по каким то делам. Я не знал когда она вернётся, но обычно она уезжает не меньше чем на несколько недель, а когда возращась то все равно особо не виделась со мной. То уходила на роботу, то запералась в комнате. Повезет если я вообще во время ее присудтсвия пересекусь на улице. Словно соседи. В коридоре пахло пустотой, будто воздух здесь застоялся. Я включил свет, и лампочка ярко вспыхнула, высветив знакомые стены. Ничего не обычного. Я бросил рюкзак у двери, снял кроссовки, бросил около выхода кожанку. Несколько секунд просто стоял, вслушиваясь в тишину. Дом не шумел, не жил своей обычной жизнью, без шагов, без их разговоров и хлопанья дверей. Даже холодильник, казалось, гудел тише. Обычно он жил здесь с Бяшей. Или звал просто людей и закатывал тусовки, если было настроение или повод. Однако сегодня мама Бяши собиралась провести наконец вечер с ним, так как отпустили с работы по раньше. Не могу же я лишать друга того, чего сам не имею. Я прошёл в гостиную. В окне отражалась жёлтая улица, и капли на стекле искрились под фонарями. Комната встретила его холодом и пустыми тенями. Селв на диван, вытянул ноги и уставился в потолок. Всё вокруг будто наблюдало за мной - шкаф, занавески, часы на стене, которые тикали слишком громко. Я вдруг почувствовал, что этот вечер будет длинным. Как и вся эта неделя. Чтобы отвлечься, я поднялся и пошёл на кухню. Открыл холодильник - там лежали остатки вчерашнего ужина, несколько бутылок воды и ничего больше. Взгляд зацепился за тарелку с макаронами, но есть совсем не хотелось. Налив себе стакан воды, сделал пару глотков и вернулся в гостиную. Телевизор включать не хотелось, он только бы усилил ощущение пустоты, когда звук заполняет пространство, но ничего не меняет. Музыка тоже не спасла бы. Я просто сел, обхватил голову руками и тихо вздохнул. Странное чувство: я всегда думал, что остаться одному - значит почувствовать свободу. Но сейчас свобода была похожа на пустоту. Дом без матери, друзей, знакомых и Бяши стал слишком большим, а он сам, слишком маленьким. Телефон, стоявший на столике у стены, внезапно зазвонил. Тишина треснула, как стекло. Я чуть ли не подскочил от неожиданности. От вопроса того кто это может быть, сначала поколебался. Однако не найдя лучше способа дать себе ответ подняв трубку не нашел. Всхлип заставил сердце пропустить удар. Он не успел сказать даже слова, просто слышал что кто то шмыгает носом и плачет. Я моргнул, не сразу поверив. Ему вообще редко кто звонил. Было похоже на женский плачь, а если так то кто? Обычно его разговоры ограничивались с девушками которые от куда то доставали его номера, тем что когда они предствалялись кто они, он сразу вешал трубку если не звинтересовался. А сейчас, звонок, да ещё в этот вечер, когда дом казался самым одиноким местом на свете. Пальцы дрогнули, когда он уже думал положить трубку. Он боялся узнать кто это. Губы дрогнули и проморгавшись, все таки произнёс: — Алло? — голос прозвучал чуть тише, чем он хотел. На том конце послышался её смех, лёгкий, чуть неуверенный, но настолько живой и тёплый, что комната будто сразу наполнилась дыханием. — Привет, это я.. Олифирова. — Сердце замерло, когда я услышал знакомую фамилию. — Ты дома? — Да, — я сглотнул. — Только что вернулся. — Я ничего не понимал, я был уверен в том что слышал что то схожее на плачь. — Не отвлекаю? — в её голосе была осторожность. — Нет, что ты. — Я почувствовал, как уголки губ сами собой поднимаются. — Ты как раз вовремя. — Вовремя? — она засмеялась. — Да. Что то случилось? – Но после вопроса ответа не последовало. Я уже начал себя накручивать и снова заговорил. — Все нормально? — Нет. — Последовал твёрдый ответ. — Забери меня от сюда. — А родители где или Аня? — спросил я тут же после паузы. Хотя совсем не понимал к чему был вопрос, если знал что был готов сорваться словно пёс с цепи. — Ром. Пожалуйста.. — снова послышался всхлип с той стороны. — Дом будто не мой. Я будто вообще не там где должна быть. Мне больше не к кому обратиться... Я не знал что ответить. Ком встал поперёк горла, не давая даже слова произнести. — Когда никого нет, стены как будто чужие. Они молчат, даже если ты с ними говоришь. Понимаешь? — Да.. — На выдохе, произнёс он. Она замолчала на мгновение, а потом сказала тихо. — Забери меня от сюда или побудь тут со мной.. прошу.. Мое сердце сжалось. — Жди, я буду через пятнадцать минут, нет, через шесть. — только и ответил я. Повисла пауза. Но это была не та тишина, которая мучила его раньше. Это было в разы хуже любой пытки из кино. Я посмотрел на окно: за стеклом ночь разливалась по улице, фонари отбрасывали жёлтые круги на мокрый асфальт. В соседних квартирах горели окна, там была жизнь. А у меня, только её голос, а неё мой. Я прикрыл глаза. Хотелось ответить чем-то большим, важным, но слова застряли. Я так и хотел сказать ещё что то. Хотел уже прямо сейчас сорваться с места и побежать на своих двоих к ней. Сердце не слушало его мозг. Он утверждал что это странно, ведь они познакомились всего неделю назад. Да и пусть. Хоть день, хоть час, да хоть не разу бы не виделись, его сердце говорило само за себя Когда звонок наконец прервался, оставив меня одного в густой, вязкой тишине, будто в чернильном омуте, я сорвался с места. Сердце в груди билось как будто сильнее и громче, чем сам звук звонка, который только что колотил по стенам и по моим нервам. В коридоре тусклый свет лампочки дрожал, будто боялся собственного существования. Я, сбивчиво дыша, натягивал обувь - криво, наспех, не попадая ногой в задник, спотыкаясь о край коврика. Куртку я даже не надел, а лишь схватил за край, и, толкнув плечом тяжёлую дверь, выбежал наружу. На улице воздух ударил в лицо так резко, что я на секунду ослеп. Холод резал дыхание, будто тысячи невидимых осколков стекла вонзались в лёгкие при каждом вдохе. Я бежал, пытаясь на ходу натянуть кожанку. Криво застёгивая молнию, то и дело рвал ткань движением, будто сам на себя злился. Ноги скользили по насту: лёд прятался под тонким, грязноватым снегом, и каждый шаг мог обернуться падением. Почему я бегу? - эхом метнулось в голове. Почему так рвусь к ней, как бездомная собака к единственному тёплому двору? Почему мне кажется, что если я остановлюсь, то задохнусь? Мысли выжгли ритм, и бег замедлился сам по себе. Я остановился посреди пустынной улицы. Морозное безмолвие было настолько плотным, что даже мой парящий выдох казался единственным движением в мире. Я стоял, согнувшись чуть вперёд, и глядел в серый асфальт, прикрытый неровным слоем снега. И вдруг понял, что я ищу там ответ. Смешно - глазами, как будто правда можно найти объяснение между пятнами грязи и крошками льда. Я не узнавал себя. Всё, что происходило внутри, напоминало электрический сбой. Пальцы рук начали неметь, и в тот момент по ним пробежала острая дрожь, словно ток. Она ударила в ладони, побежала по венам к локтям, к плечам и дальше, охватила всё тело. Я закусил щеку изнутри, почувствовав терпкий вкус крови, и сжал кулаки так, что ногти впились в кожу. Казалось, сама зима требовала остановки, но я вдруг резко сплюнул это оцепенение куда-то в сторону. И ноги, будто чужие, сами понесли меня вперёд. Перед глазами вставали обрывки образов: её лицо, осунувшееся и беззащитное; её плечи, дрожащие в слезах; глаза, которые ждут. Ждут - но не кого то другого. Ждут меня. Эта мысль полоснула сильнее любого ветра. Но мне было плевать. Плевать на то, как я выгляжу сейчас, бегущий по пустынной улице, запыхавшийся, с красными руками, с глазами, в которых лишь она. Я чувствовал, что если не добегу, если не увижу её, что-то оборвётся. В груди горело, словно невидимая верёвка тащила меня вперёд, прямо к Даше. Её имя внутри звучало, как удар. Твёрдо, громко, без жалости. Подбежав к её дому, я остановился. Задыхался, ловя воздух ртом, как после долгого заплыва. Я смотрел на фасад, на занесённые снегом окна, в которых не горел свет. Дом был нем, пуст, глух. Тишина нарастала внутри, сердце будто срывало удары, останавливалось и проваливалось вместе с каждым моим шагом к калитке. И вдруг раздался резкий скрип - отворилась калитка рядом. Я вздрогнул от этого звука так, словно меня застукали за преступлением. Шаг за шагом, с осторожностью, будто земля могла исчезнуть из-под ног, я двинулся к двери. Мир вокруг будто растворился. Ни ветра, ни снегопада, лишь гул крови в ушах и стук сердца. Став перед дверью, я потянулся к ручке. Холод металла пробил до кости. Набрав в грудь воздух, почти с болью в рёбрах, я резко открыл её. И тут же ослеп. Коридор, который казался тёмным, мёртвым, встретил меня неожиданным, неестественно ярким светом. Я прищурился, почти зажмурился, и только через секунду различил её. Она сидела на полу, прислонясь спиной к стене. В руках у неё был скомканный плед, который она натянула на плечи, будто пыталась спрятаться в нём от всего мира. Глаза её были красными, веки опухшими, но даже сквозь это усталое, болезненное выражение я видел живое. Я видел Дашу. Всё, что было холодным снаружи, вдруг сменилось на жгучее. Мороз, что ещё секунду назад впивался в кожу, превратился в жаркий, невыносимый поток воздуха. Я не знал, как дышать. Я не знал, что сказать. Я стоял в этом дверном проёме, и впервые осознал: всё, что гнало меня сюда, всё это не было просто жалостью, не было просто дружбой, не было привычкой заботиться. Оно было больше. Оно горело в груди так сильно, что хотелось закричать. И в то же время это осознание било тревогой: что я опоздал, что я лишний, что всё это не моё право. Ведь её близкий человек не я, а Антон. Я не сразу понял, как сделал шаг внутрь. Под ногами хрустнул снег, принесённый мной в дом. Она подняла взгляд, медленно, как будто её веки были тяжёлыми, а сам этот взгляд мог разрезать меня пополам. И в этом взгляде не было радости. Не было облегчения. Там было что-то другое, пустота, в которую я всё равно тянулся, как к свету. Я поймал себя на том, что снова дышу слишком часто, будто только что бежал. Хотя я уже давно стоял. Я не знал, зачем пришёл. Но теперь уже не мог уйти. Даже не был уверен что смогу сдвинуться если она попросит.

***Даша***

Я сидела у стола, прямо на холодном полу, подогнув ноги и вжимаясь спиной в ледяную стену. Ее шершавость давила на мою кожу, будто стены были не камнем и штукатуркой, а чем-то живым, дышащим, чуть влажным. Они будто подрагивали, едва ощутимо пульсировали в такт моему сердцу, и эта иллюзия с каждой минутой сводила меня с ума. Я специально прислонилась к ним, надеясь, что холод остудит мысли, соберёт, даст хоть немного сил. Но вместо этого, казалось, что они вытягивают из меня последние остатки тепла, и чем дольше я сидела, тем глубже впадала в какое-то липкое оцепенение. Я не смела закрыть глаза даже на миг. Каждый раз, когда веки тяжелели и тьма подступала, туда, в эту темноту, сразу же рвались картины - кровавые, выворачивающие нутро, настолько яркие, что я уже не понимала, где сон, а где явь. Передо мной вставали образы мертвых, искалеченных тел. Мама, папа, те самые дети. Все перемешивалось в сплошной поток гниющих лиц, рваной плоти и черных провалов глазниц. Я знала, головой знала! - что звери не могли быть причастны к их смерти. Но мозг словно специально дорисовывал ужасы, додумывал невозможное. Разум превращал воспоминания в кошмары, а кошмары, в реальность. Меня неотвратимо клонило в сон, тело сдавало. Веки тяжело падали вниз, как ржавые ворота, и я позволила себе лишь секунду слабости. Секунду. Этого хватило. Сначала пришла темнота. А затем - крик. Душераздирающий, звериный вопль матери разорвал мои уши, и вслед за ним - хруст костей отца. Этот звук ломал меня изнутри, будто ломали мои собственные ребра. Казалось, время не двигалось вперед, оно застыло и вытянулось в бесконечную мучительную петлю. Я увидела, как передо мной вырастает фигура ребенка. Мальчик, не выше меня, нелепый костюм медведя висел на нем, будто чужая кожа, но именно это делало его еще страшнее. Шерсть костюма была мокрой и темной, будто пропитана чьей-то кровью. Он с диким хрипом вгрызался в отца, разрывая его на части. Я слышала, как лопаются жилы, как рвутся сухожилия, как выскальзывают внутренности. Медвежонок ловил их ртом, как лакомые куски, жадно заглатывая и чавкая так, что я почти физически ощущала вкус сырого мяса у себя во рту. А рядом - сова. Огромная, изломанная, с глазами-фонариками. Она сидела прямо на груди матери и своим острым клювом безжалостно тыкала в уже пустые глазницы, дробя кости черепа. Каждый удар отзывался глухим звуком, словно кто-то раскалывал камень об камень. Я задыхалась от этой картины, горло перехватывало, в животе всё переворачивалось. Сухой, мучительный спазм подступал всё ближе, и я не выдержала. Сорвавшись с места, я почти побежала - споткнувшись, едва не упав, и влетела в санузел. Там пахло сыростью, плесенью и какой-то химической затхлостью. Свет мигал, лампочка будто дышала, тускло моргала, как око умирающего чудовища. Я рухнула на колени перед унитазом, но вместо облегчения ощутила новый приступ ужаса. Унитаз тут же был переполнен мерзкой жижей. Она была густой, тягучей, как болотная слизь, и от нее шел запах гнили и тухлых яиц. Я не понимала, что это - я ведь почти ничего не ела за весь день. В животе не было пищи, только пустота и спазмы. Но тело предательски выдавливало из себя что-то. Оно вытекало рывками, будто само нутро мое превращалось в грязь и вырывалось наружу. Я чувствовала, как эта мерзкая субстанция с силой прорывается из меня, жжет горло, сдирает слизистую. Рвота хлестала в унитаз, брызги попадали мне на руки, на одежду, и я с отвращением замечала, что жидкость словно шевелится, будто в ней копошатся крошечные личинки. Я отшатнулась, но снова согнулась пополам, очередной спазм согнул меня дугой. И я поняла: конца не будет. Сколько бы я ни корчилась, сколько бы ни выплевывала в эту жижу, она все равно не заканчивалась. Казалось, что я изрыгала собственные кишки, что внутри меня давно не осталось ничего живого, только эта мерзкая слизь, которая хочет выбраться наружу. В прошлый раз пришла Аня. Тогда её холодные руки поддержали меня, тогда я услышала её сдавленный голос, полный испуга и жалости. Но сейчас - тишина. Никто не откроет дверь, никто не поднимет меня с пола, не вытрет лицо влажной тряпкой. Я была одна. Совсем одна. И это "одна" было самым страшным. Стены туалета начинали давить, сжиматься, будто живая клетка. Я слышала, как в трещинах кафеля что-то шевелится. Шорохи. Сначала тихие, как дыхание крысы, потом громче, словно когти царапали камень. Я подняла взгляд на зеркало, висящее над раковиной. Оно было мутным, покрытым разводами, но всё равно отражало меня. И в этом отражении я почти не узнала себя. Лицо бледное, мертвенное, под глазами синяки, губы потрескались и обескровели. Но хуже всего были глаза. В них не осталось жизни. Они казались пустыми, выжженными, и я не сразу заметила, что в глубине зрачков - движение. Крошечные силуэты. Как будто кто-то стоял там, по ту сторону зеркала, и шевелился внутри моих глаз. Я зажмурилась, но картина не исчезла. Я знала: если закрою глаза снова, они вернутся. Медвежонок, сова, лиса, родители. Их крики, хруст костей, запах крови и кишок. Они рвались из тьмы ко мне, в мой мозг, в мои легкие. Я сидела на холодной плитке, тряслась, уткнувшись лбом в собственные колени, и понимала: выхода нет. Комната живая, дом гниёт изнутри, мои сны вырываются наружу. А я… я всего лишь кусок мяса, который ещё дышит. Пока. Судя по записи в альбоме. Рука дрожала, словно налитая свинцом, и с трудом потянулась к раковине. Пальцы, онемевшие и слабые, нащупали холодный кран. Щёлк - и вода заговорила гулко, с хриплым эхом, будто из глубины колодца. Я не поднимала глаз, смотрела в пол, боясь случайно поймать в зеркале своё отражение. Казалось, если увижу, то оно снова будет смотреть иначе, чужим взглядом. Опустившись на колени, я плеснула в лицо ледяной водой. Она обожгла, как мелкие иглы. Я терла лицо, будто старалась содрать с кожи невидимую маску, но ощущение грязи становилось только сильнее. Капли скатывались вниз, и каждый удар о кафель отзывался в голове гулом, словно стены ванной комнаты эхом повторяли каждый звук, искажали его, растягивали. Я сорвала с себя затхлую кофту и, перекрыв кран, почти рухнула в ванну. Она встретила холодом, пустотой. Обхватив колени, я утопила лицо, лишь боком нащупав кран душа. Вода сорвалась вниз резким потоком. Она била по телу, по волосам, по затылку - не вода, а будто холодный дождь, идущий внутри замкнутой коробки без выхода. Я старалась чувствовать только её, думать, что она смывает с меня всё это напряжение. Но тяжесть не уходила. Она копилась внутри, давила на рёбра, на грудь, и каждый вдох становился короче. Казалось, что вода не очищает, а наоборот - вбивает этот осадок глубже. И тут руку обожгло неприятным щипком. Я подняла ладонь и замерла. Бинты напитались водой, налились, и красное пятно медленно расползалось по ним, словно живое. Оно шевелилось, разрасталось, как будто ткань дышала. С трудом я размотала бинты. Они липли к коже, отрывались с тупым, влажным звуком. Когда холодная вода ударила прямо по открытой ране, я зашипела, но звук вышел чужим, словно не моим. И тут же эхом отразился от стен, повторился - будто в ванной со мной кто-то ещё. Я резко перекрыла воду. Тишина обрушилась, но она не была полной. В углах комнаты слышался шорох, будто вода продолжала течь, хотя кран был закрыт. По стенам скользил свет, отражаясь от капель, и на миг мне показалось, что тени двинулись, шевельнулись, как будто наблюдали. Я вылезла из ванной, ступив на коврик, и стояла, пока с меня капала вода. Каждый кап-кап звучал слишком громко, отдавался в висках. В груди стало тесно. Сняв мокрую одежду, я с раздражением бросила её в раковину и на миг мне показалось, что она шевельнулась, будто ткань дышит сама по себе. Ванная вдруг стала слишком тесной. Стены будто наклонялись внутрь, сдавливали. Воздух густел, становился вязким, и мне приходилось втягивать его рывками. В зеркале что-то блеснуло, но я не решилась поднять глаза, мне казалось, что если увижу, то там будет не моё лицо, а что-то иное, безмолвное и внимательное. Я застыла, слушая, как в голове нарастает звон. Я наклонилась к полке под раковиной. Дёрнула дверцу - она скрипнула, и этот звук пронзил тишину так резко, что я вздрогнула. Внутри аптечка. Маленькая белая коробка с красным крестом. Руки дрожали так сильно, что я едва не выронила её, когда вытаскивала. На кафель я опустилась почти без сил, поставила коробку рядом. Металл замка холодно кольнул пальцы, когда я открыла её. Внутри бинты, вата, пузырьки, ножницы. Всё разложено ровно, но мне казалось, будто всё это смотрит на меня, ждёт. Я достала вату, смочила антисептиком. Запах спирта ударил в нос, резкий, отвратительный. Когда я коснулась им раны, меня перекрутило от боли. Я взвизгнула сквозь зубы, но не остановилась, будто пыталась наказать себя этим жгучим прикосновением. Рука дрожала, и капли красного падали на белый коврик у ванны, расплывались, как кляксы. С трудом я перебинтовала руку. Бинт всё время сползал, рвался, казалось, не хотел ложиться как нужно. Но наконец я кое-как закрепила его, и всё внутри обмякло от усталости. Я встала и, шатаясь, пошла в комнату. Каждый шаг отдавался в голове гулом, будто полы были пустыми и полыми. Открыв дверь, я сразу наткнулась на полумрак - шторы закрыты, воздух тяжёлый и затхлый. Всё было чужим, давящим. Я дошла до кровати и рухнула на неё всем телом, даже не одеваясь. Подушка мгновенно стала влажной от капель, что стекали с моих волос. Я вжалась лицом в неё и вдруг почувствовала, как всё напряжение, что я так старательно держала, рвётся наружу. Сначала тихо - дрожь, сдавленные рыдания. Но потом голос сам сорвался, и я начала плакать громко, надрывно, так, что грудь сжимала боль. Слёзы текли без конца, я задыхалась, хватала ртом воздух, но он казался густым, липким, будто не доходил до лёгких. Я сжимала одеяло пальцами, почти рвала его, пока тело скрючивалось в судорогах. Крик то вырывался, то глох, превращаясь в хрип. Всё слилось в одно - плач, кашель, дрожь, звуки собственного сердца, которое билось слишком громко, слишком быстро. Казалось, что вся боль, всё напряжение, все тени из ванной комнаты теперь прорвались сюда, в мою комнату. Они сидели вокруг, слушали меня, и чем сильнее я кричала, тем плотнее они сжимали кольцо. Истерика накатывала волнами, я тонула в ней, не находя дна. Всё тело тряслось, внутри всё рвалось на части. И только один звук был постоянным - мой собственный плач, отражавшийся от стен, будто я слышала его не только из себя, но и откуда-то со стороны. Я вцепилась в подушку и закричала так, что сорвала голос. Но в этой кромешной тьме казалось никто не услышит. Вдруг всё внутри замерло. Сердце будто споткнулось о само себя и повисло в груди на тонкой нитке. Перед глазами промелькнули силуэты - неуловимые, как тени в тусклом кинозале. Кадры, сшитые из памяти: как мы идём с ребятами домой после уроков, как я лежу у Полины в комнате, в полумраке, смех смешивается дымкой и странным сладким туманом, Антон за партой - его вечная привычка крутить ручку в пальцах и теребить очки, и Рома. Рома под светом фонарей, когда его лицо будто растворялось в оранжевом свете, и только глаза оставались живыми. "Если вдруг станет одиноко или случится что... звони." Эти слова, упавшие вглубь памяти, вдруг всплыли на поверхность так ярко, что я словно услышала их заново. Меня кинуло обратно в тот момент: в холодный воздух спортивной площадки, где дыхание вырывалось облачками, а рука Пятифана крепко держала мою ладонь, будто не давая мне исчезнуть. И это тепло - чужое, но такое спасительное - снова разлилось по телу. Я судорожно вытерла лицо об одеяло, не разбирая, то ли слёзы, то ли остатки угнетения. Всё вокруг казалось зыбким, ненастоящим, но одна мысль горела внутри: нужно. Я поднялась с кровати, босые ступни тихо коснулись пола, и каждый шаг отзывался дрожью. Подойдя к столу, я распахнула тетрадку, страницы дрожали в пальцах, как если бы бумага чувствовала моё волнение. Там, наискосок выведенные ручкой цифры, переписанные когда-то с собственной руки, теперь глядели на меня как маленькая дверца в прошлое. Сжав зубы, я направилась в коридор. Тёмный, прохладный, с хрипловатой тишиной ночного дома. Телефон стоял на столике, немой и тяжёлый. Я набрала номер, пальцы цеплялись за кнопки, будто боялись ошибиться. Потом последовали гудки. Каждый удар в трубке отдавался в груди. Я держала её в руках и не решалась поднести к уху. Казалось, если сделать это - оттуда вырвется что-то живое. — Алло? — его голос прозвучал чуть тише, чем я помнила. Будто он пытался скрыть что-то, но всё равно выдавал себя. У меня вырвался смешок - лёгкий, неловкий, не к месту. Но он спасал. Я так боялась, что голос дрогнет и он услышит, как всё внутри трещит. — Привет, это я... Олифирова, — сказала я, стараясь звучать ровно, но сердце тут же упало вниз. — Ты дома? — Да, — он сглотнул, и мне показалось, что в трубке зашуршал воздух. — Только что вернулся. Я опустила глаза в пол, босые ступни впились в ковёр, и почему-то стало холодно. Я знала - он слышал. Я не могла до конца скрыть, что плакала. — Не отвлекаю? — осторожно спросила я, будто боялась, что он скажет «да» и трубка оборвётся. — Нет, что ты. Ты как раз вовремя. «Вовремя»... Это слово больно задело. Вовремя для чего? Чтобы спасать? Чтобы слушать меня в слезах? Я не выдержала и рассмеялась - тихо, но в смехе было столько дрожи, что я сама себя узнала в нём с трудом. — Вовремя? — Да. Что-то случилось? – спросил он, и я замолчала. Ком подступил к горлу, я пыталась проглотить его, но он только рос. Я молчала слишком долго, и он заговорил снова: — Всё нормально? — Нет, — вырвалось у меня твёрже, чем я ожидала. — Забери меня отсюда. После этих слов я зажмурилась. Воздух стал вязким, и я вцепилась пальцами в телефон, будто от этого зависела моя жизнь. — А родители где или Аня? — тут же спросил он. Мне захотелось крикнуть: «Какая разница?», но я только выдохнула. — Ром. Пожалуйста... — голос снова сорвался, и я всхлипнула. — Дом будто не мой. Я будто вообще не там, где должна быть. Мне больше не к кому обратиться... Я ждала осуждения, неловкой паузы, тишины. Но слова шли дальше, будто сами собой. — Когда никого нет, стены как будто чужие. Они молчат, даже если ты с ними говоришь. Понимаешь? — Да, — он сказал это тихо, на выдохе. Этого «да» хватило, чтобы внутри что-то надломилось окончательно. Я прижала трубку крепче, так, что пластик больно врезался в щёку, и едва слышно прошептала: — Забери меня отсюда или... побудь тут со мной. Прошу... В ответ прозвучало то, что заставило меня впервые за весь день почувствовать, что земля под ногами ещё есть. — Жди, я буду через пятнадцать минут, нет, через шесть. Я замолчала, не зная, что сказать. Между нами повисла пауза. Но это была не та пугающая пустота, в которой я захлёбывалась ночью. Это было ожидание, натянутая струна, дрожащая между двумя голосами. А после я положила трубку дрожащими руками. Встав с места, я на секунду задержалась, словно сама не верила, что действительно только что говорила с Пятифанов по телефону. Но ноги уже вели меня обратно в комнату. Я открыла дверцу шкафа, и скрип её петель в тишине показался слишком громким, будто разоблачал меня. На ощупь достала первые попавшиеся вещи - какие-то штаны, свитер, чуть вытянутый на локтях. Натянула всё на себя поспешно, почти не думая, не выбирая - было всё равно, лишь бы одеться, лишь бы занять руки и не дать себе замереть в этом странном ожидании. Я верила. Я цеплялась за каждое его слово, повторяла их внутри себя, как заклинание. Верила, что он придёт. Не просто надеялась - знала. Эта уверенность держала меня, как невидимая ниточка, не позволяя сорваться. С краю кровати я подхватила плед. Он был тяжёлый, шероховатый, пахнул чуть-чуть пылью и чем-то родным, домашним. Накинула его на плечи, торопливо укуталась, будто сама себя обняла, и только тогда снова вышла в коридор. По пути выключала свет в каждой комнате - щёлк, щёлк, щёлк. Каждый щелчок отдавался в груди, и с каждым шагом темнота плотнее обволакивала меня. Но теперь она не пугала. Я чувствовала её рядом, но не враждебной, она была фоном для моего ожидания, как чёрный холст, на котором должен был появиться он. Я уселась прямо на пол у двери, поджав ноги под себя, плед плотнее натянула на голову и плечи. Села, как будто заняла пост, как часовой, которому доверили самое важное. И ждала. Ждала так, как ждут верные собаки - всем телом, каждым нервом, вслушиваясь в каждый звук за дверью. Я знала, что это выглядит странно, нелепо. Но что мне ещё оставалось? Если бы я легла в кровать, темнота снова потянула бы меня вниз, в свою вязкую бездну. А здесь, на холодном полу, с глазами, упёртыми в дверь, я могла бороться. Я знала, или хотя бы думала, что знала: он придёт. И этого было достаточно, чтобы сидеть, не шевелясь, и дышать в такт тишине. Я сидела у двери уже так давно, что перестала чувствовать, где заканчивается время. Казалось, что часы в доме сломались и стрелки застыли. Сначала я считала минуты - пыталась отслеживать, но потом сбилась. Всё стало одинаковым: тишина, дыхание, редкие звуки за окном. Холодный пол постепенно пробирался сквозь штаны, будто крался снизу, медленно, осторожно. Я поджимала ноги всё выше, крепче закутывалась в плед, но от этого становилось только душнее. Плед тянул вниз своим тяжёлым запахом, пыль, немного шерсти, какое-то застоявшееся тепло. Я сжимала его в пальцах так сильно, что ногти впивались в ткань. Я ждала. Ничего другого я не умела. И самое страшное что мне казалось, что в этом ожидании было больше смысла, чем в любой попытке уснуть, отвлечься или просто уйти отсюда. Всё, что было вне коридора, вдруг потеряло ценность. Весь мир стянулся до этих темных дверей, до этой тонкой линии, за которой должен был появиться он. Иногда темнота начинала двигаться. Я чувствовала, как тень в углу становится плотнее, как будто готова шагнуть ко мне. В такие моменты сердце подскакивало к горлу, дыхание сбивалось, и я хваталась за плед, как за спасение. Но потом я снова вспоминала - он придёт. Он сказал. И это было как будто единственным светом, который держал меня в этой ночи. Я даже не заметила сразу, что снаружи что-то изменилось. Сначала тихо, почти неслышно. Скрипнул снег. Потом резче, отчётливее, будто треснула ветка. Я замерла, напряглась, даже дыхание задержала. И в этот миг услышала калитку. Звук этот был таким резким, что я дёрнулась, как от удара. Сердце сорвалось и заколотилось так громко, что я испугалась: он услышит его раньше, чем увидит меня. Я вцепилась в плед, сжалась в комок. В голове вспыхнула паника - вдруг это не он? Вдруг кто-то чужой? Вдруг я зря верила? Но шаги становились ближе. И в глубине себя я всё равно знала. Это он. Дверь скрипнула. Я почти закрыла глаза, как перед вспышкой молнии. И не ошиблась, свет ударил резко, болезненно. Я вскинула руку к лицу, моргнула, глаза заслезились. После такой долгой темноты всё вокруг показалось нереально ярким, даже стены коридора резали взгляд. И тогда я увидела его. Он стоял в проёме, будто и правда вывалился из другой реальности. На нём был снег, волосы растрёпаны, дыхание рвалось так шумно, что казалось он всё ещё бежит, даже стоя на месте. Глаза его были устремлены прямо на меня. И от этого взгляда у меня внутри всё сжалось. Я чувствовала себя нелепо. Я сидела на полу, как потерянный ребёнок, закутавшись в тяжёлый плед, с красными глазами, с опухшими веками. Я знала, как выгляжу. Знала, что это не та «я», которую можно увидеть и сказать: «Всё хорошо». Это была изломанная, пустая версия меня самой. И всё же он смотрел. Не отводил взгляда. Я не могла пошевелиться. Не могла заговорить. Слова застряли в горле, пересохшем и болезненном. Я чувствовала только, как сердце снова бьётся слишком быстро и как воздух выходит из лёгких рывками. Хотелось спросить: «Почему?» Но вопрос застрял внутри. Я боялась ответа. Боялась, что всё окажется жалостью. Что всё, что он чувствует - это обязаность из за просьбы спасти. Боялась услышать то, чего не выдержу. Но вместе с тем я понимала: если он сейчас уйдёт, я не смогу остаться одна. Не этой ночью. Он сделал шаг вперёд. Под ногами у него хрустнул снег, который он занёс в дом. Этот звук прозвучал так громко, что я даже вздрогнула. Он был живым, настоящим, как доказательство того, что он действительно здесь, что я его не выдумала. Я подняла на него взгляд. Медленно. Тяжело, словно веки были сделаны из камня. И в этот момент мне показалось, что я открыла перед ним всё - всю пустоту, всё бессилие, всю слабость, которая во мне накопилась. И в этом взгляде не было радости. Не было облегчения. Там была только пустота, но пустота такая, в которую тянуло, в которую хотелось шагнуть, чтобы перестать бороться. А он смотрел. И я чувствовала, что он не уйдёт. Я вскочила на ноги так резко, что сама удивилась, но ноги тут же предали меня. Они были ватные, дрожали, и я почти пошатнулась, сделав едва ли полшага. Но прежде чем успела осознать своё бессилие, он оказался рядом. Он подлетел ко мне, как будто и не было той тяжёлой тишины, не было расстояния, которое только что разделяло нас. Его руки уверенно подхватили меня, крепко, но осторожно, будто я могла рассыпаться от любого неверного движения. Его ладони обвили мою талию, и в этом движении было больше тепла, чем во всех одеялах, в которые я пряталась. Я почувствовала, как он слегка приподнял меня, будто удерживал от падения, и плавно опустил на колени. И сам опустился рядом, не разрывая объятий. Его дыхание было тёплым, частым, и я ощущала его на своей щеке, на волосах, на шее. Моё сердце билось не там, где должно - оно било в горле, так громко, что я боялась: он услышит. Я старалась дышать тише, медленнее, как будто боялась спугнуть его этой хрупкой близостью. В глазах темнело, но не от усталости, от того, что я утопала в его взгляде. Я смотрела в его глаза и не находила дна. Они были как ночная тайга - дикая, бесконечная, и я терялась в них, как путник без дороги. – Ты как?.. – его голос прозвучал почти шёпотом. В нём не было ни приказа, ни давления - только забота и робкая осторожность, будто он боялся задеть мою боль. Я сглотнула. Горло было сухим, слова давались трудно. – Теперь да… – выдохнула я так же тихо, и голос мой прозвучал хрипло, как треснувшая струна. Он кивнул, едва заметно. Но в этом кивке было больше, чем в любых обещаниях. Я почувствовала, как внутри разлилось тепло, будто от этого простого движения он стал ближе, роднее, надёжнее, чем весь мир вокруг. И темнота, которая только что давила, пряталась в углах, казалась густой и враждебной, вдруг отступила. Будто её и не было вовсе. Будто мы вдвоём создавали свой свет, невидимый, но живой. Я прижалась к нему ближе, и на миг показалось: если я сейчас закрою глаза, то почувствую его целиком - его сердце, его дыхание, его силу и дрожь, которую он, возможно, пытался скрыть. Всё, что раньше мучило, вдруг перестало иметь значение. Была только эта тишина, эта близость, эти руки вокруг меня, которые не позволяли упасть.