Поля́рность

— В одиннадцатом классе нужно об экзаменах думать и поступлении! А вы в новую школу переводитесь!!! — такая, казалось, приятная на лицо учительница, но стоило ей только рот открыть и предыдущие ассоциации с ней по ветру улетучились с мгновенной скоростью и оставили после себя неприятную горечь на языке. Будто он виноват, что торчит в этой богом забытой Тайге. Сам он прекрасно знал и без неё, что сейчас экзамены на носу! Но разве отец это учёл, когда повёз всю семью в чёртову глушь? А ведь ещё пару лет назад они держались на плаву, но сейчас их маленький плот пошёл ко дну, стремительно и верно, с каждым днём захлестывая волной проблем всё яростнее. И как она может говорить такие вещи, не зная ничего?! Не знает даже и крупицы их историй… не знает… Ни черта она знать не знает, а раскидывается тут нелестными замечаниями, да похлеще, чем бабки у подъезда и ещё нос воротит от белесой макушки. Очень-то дружелюбное у неё приветствие. Сразу подметив что школа кардинально будет отличаться от предыдущей — от городской — не только программой, но и учителям и сверстниками, он не решился вступать в какую-то перебранку с женщиной, что возвышалась на своем, — затертом до дыр, — стуле, словно королевна! Олька бы так и сказала про неё, но её здесь нет. И слава богу. Не хотел бы чтобы она оказалась заперта здесь, словно в клетке с голодными львами. Он-то взрослый, решит все трудности сам, а она… Ребёнок, нет, котёнок ручной! Беззащитная, наивная и совершенно не созданная для этого жестокого мира. — Садись уже, Господи! Урок срываешь в первый день! — С каждой гласной буквой голос её звенел громче. От крепких стен слова отскакивали, словно тысячи малюсеньких попрыгунчиков, от которых нужно вовремя успеть увернуться. Ну и мерзость она, правда? Вот так же и Антон думал, даже не давая шанса ей загладить как-то своё сумбурное поведение, да и она явно пытаться не будет. Зачем? Оправдываться перед каким-то гиком, что здесь первый раз? Ей за это не доплачивают, так что точно нет. Петров понял, что даже место своё не знает, а спрашивать не хочется. Лишний раз будоражить своим её вопросом нет настроя. Желание отпадает сразу, как он только мажет взглядом по уставшим карим глазам, что обрамляли синеватые мешки из-за плохого режима. Хоть в чем-то они похожи. Только у неё возраст, а у него?.. И идёт он между парт, не спеша, взглядом провожая портфели, что валялись на полу, — именно валялись, — никто не додумался что ли повесить их на крючок на парте? А они все разные: цветные, старые, однотонные. Но ни один в памяти не заседает, все они какие-то… примитивные, вроде? Как и пустые глаза-стекляшки одноклассников, что с таким презрением глядели в его спину и прожигали бледную кожу сквозь выглаженную донельзя рубашку. Приветствие учительницы точно отразилось на их лицах. Будь может она снисходительнее с ним, то вдруг, смотрели бы все уже иначе — с теплотой, с приветствием. Но видать этой мымре плохо жилось, если она день не испоганит чей-то или ни день… Ближайшие месяцы точно. Пару лет назад у него бы что-то дрогнуло, но не сейчас, не сегодня. Когда у него жизнь медным тазом накрывается со стремительной скоростью, — будто опережая скорость света — все кажется таким никчемным и незначительным. Даже Олькина с утра истерика, что она тоже хочет в школу, не засела надолго в голове, а испарилась с первым клубом пара в морозное утро. Плохое настроение сестры это меньшее сейчас, ведь в их семье — раздор. Пока раздор, но позже — развод. Антон чувствует, что их отношения летят к чертям; в тартарары; в бездну. И уже морально готов к этому. Пытается быть готов, но разве может быть в этом уверен шестнадцатилетний ребёнок? Под осуждающие взгляды и громкие вздохи, он всё же находит несколько пустых мест здесь и стремительно занимает одно из них. Но парт как-то пустых много, смущает его это, но долго переживать не будет, сразу забывает, как только в голове проскальзывает такая освежающая мысль: места для изгоев заняты, можно начинать урок. Но даже для него прошло все гладко, не смотря на грубое приветствие и громкое цоканье ровесников, чует он — не конец. Его тихие мысли прерывает громкий топот за картонными стенами кабинета. Слышит он каждый шаг, ускоренный, даже ловит себя на мысли, что у кого-то из них берцы надеты были, уж слишком чопорные шаги эхом раздавались от деревянного пола, отточенные, солдатские словно. А перед глазами заиграл марш на день победы, мужчины, что шагали так идеально и завораживающе, их форма красивая… Только вряд ли за стеной солдат окажется, так, оболтус, что сменку забыл дома. Не только Антона потревожили звуки в коридоре, но и учительницу, что словно ошпаренная спрыгнула со своего трона и скрылась за стенами кабинета. Лишь тихое, но четкое «Заходите уже, Господи!» послышалось где-то в глубине. Они так и сделали — зашли, но почему этой стервы нет с ними? Может за журналом убежала? Ему же лучше, что такая ненавистная алгебра не начиналась еще несколько минут. — Эй, Смирнова, — громко, будто мать чадо своё ото сна будит, выронил узкоглазый парень. Да-да, узкоглазый и тот самый обладатель тех берцев, что были запримечены Петровым минутой назад, — Что за очказавр на Сёмкином месте, на? Антон глаза лениво поднимает выше, на уровень их голов: осматривает эту троицу, что сами его взглядом поедали. Каждую деталь из вида не упускает: царапину и шрам запоминает на их открытых участков тела. Замечает дешёвые берцы, спортивный костюм адидас на другом, бабушкин свитер какой-то на жирном подмечает, а самому смеяться захотелось от его нелепости. Так ядовито хотелось усмехнуться, так… Да так, чтобы стереть эту ухмылку с его лица, где сияли зрелые прыщи. — Да как же, не знаете? — не менее зычный голос подала девочка, что сидела почти рядом. Она на них похожа не была. Вся такая из себя кукла. Накрахмаленная рубашечка, сарафан утонченный и сама она соткана, будто из самого дорого шёлка. Красивая, но на лицо лишь. Голос омерзительный, правда, крикливый, как у Ольки — детский. — А так, бля, пацаны, — рыжеволосый парень, что слегка выше тех двоих, продолжает: — новенький же это! Ан-то-шка. Голос он кривит, словно девичий изображает, а от этого приятнее не становится, наоборот. Тянет в полушепоте каждую букву, имя коверкает по-клоунски и фальшивую улыбку демонстрирует всему классу, а Петров замечает с последней парты , как его зубы, — гнилые, жёлтые, точно ржавчина — поблескивают вдали. Ему даже так мерзко не становится при виде свеженьких червяков, — что Оля во дворе собирала после дождя и крутила перед Антошкиным носом — как мерзко стало от его физиономии. — Похуй, хоть старенький. Ты хули место наше занял? — голос этого юноши изрядно отличался от двух предыдущих, словно он был единственный кто перешел рамки переходного возраста и стал полноценным мужчиной. — Написано где-то? — Антон игриво огляделся на парту, словно юла, закрутился в поисках таблички «место для быдло», но как он был удивлен, что такого, увы, нет. В попытках отыскать хоть какую-то подпись, кроме чернильного члена на столешнице, он даже не заметил, как этот свин в свитере сократил дистанцию между ними до неприлично-близко и уже вовсю возвышался над невозмутимым юношей. Остальные не стали подходить, словно давая полную свободу действия этому недоразумению. — Убежал. Нахуй. Отсюда. А что он ждал? Уже по учительской рожи можно весь спектр отрицательных эмоций уловить, всю чернуху в глазах встретить. Украдкой можно заметить в глазах её разбитые детские мечты, травмы и слёзы, которые она оставила всем учащимся здесь, вплоть с пятого класса. А лучше тут нет! Нет, не так — хуже здесь есть. И ему ещё повезло, что он не попал в параллель, прямиком в лапы яростному физику, что в силу своего возраста крышей поехал окончательно. К сожалению, Антон понимал почему всё здесь так — зарплаты маленькие, нехватка образованных педагогов и сама жизнь. Последняя из перечисленных точно не сахар. Кто будет счастлив живя здесь? Здесь, где круглый год суровые зимы; где нет ни хороших магазинов, ни училищ. Рыжий парень не даёт увязнуть в пучине своих раздумий, словно тисками вытаскивая из медовых мыслей: — Сдриснул отсюдава, — от последнего исковерканного слова уши в трубочку свернулись, — пидрила очкастая. — Мне сказали занять свободное место, ты опоздал. Улавливаешь логическую цепь? Антон ничуть не собирался сдавать, давать заднюю и просто по щелчку бежать прочь от них, как остальные, что смотрели на их перепалку и ни одна душа не хотела их остановить. Неужто цирк увидели? Мясо хотят? Крови?! Он может им дать это, правда, свиную только. Устроит этих гиен такой расклад? Думаю, что да. Ведь для таких как они — все равно кого побьют после уроков, будь это новенький или жирный, который тут тоже отчужденный был. Им же только зрелища подавай, новостей для свежих сплетен. Животные. Хотя у него хоть и есть тысяча и один аргумент своему оппоненту, но от чего-то и не хотелось нарываться на совсем большие неприятности, да и он со своей шайкой могут подлянку устроить, а это меньшее, о чём он сейчас должен беспокоится. Одна мысль, что осталось учиться с ними всего каких-то полгода пробудила его от ярости, что за пару мгновений пребывания со своим собеседникам в диалоге била через край, срывая крышу. Антон уже не слушал, что визжит этот свинтус в таком нелепом свитере, будто пробки в ушах спасали его от нелестных комментарий в свой адрес. Он встал наконец-то с этой возлюбленной хулиганом партой, резко ещё так, что рыжий пошатнулся на мгновение другое. Он не ожидал, что этот "пидрила очкастый" окажется совсем ненамного ниже, чем он. Даже в глазах сомнения притаились, мол: на того-ли он наехал? Кто знал — вдруг спортсмен недоделанный, что шайку эту раскидает на раз-два. Но хлипкий вид и круглые линзы кричали обратное: не спортсмен — задрот! Гик! Именно так его именовали в прошлой школе. Петров уже нелепо поплелся за парту дальше, но грозный взгляд учительницы, будто ошпарил того. Пригвоздили гвоздями в пол точно. — Никаких последних парт! С Морозовой садись! — Знать бы кто это… — слова эти он произнес едва шёпотом, но учительница намёк поняла и протянула руку в призрачном жесте показывая девочку, чьи волосы напоминали самое тёмное ночное небо, смоль и настоящий черный. Её фигура невольно вздрогнула и это было заметно при свете пожелтевших ламп. Под гнётом осуждающих насмешек, он уловил краем уха обрывистую фразу « …уведёт, на!» И смутился от несуразной ситуации, но юрко занял место. Будто знал, что здесь его не тронут, ведь сама учительница занялась его рассадкой, а такой даме перечить будет только… Жирный? Но это и то из-за своего ограниченного склада ума, а не храбрости. С грохотом он уложил все свои учебники и уже подписанные тетради на край парты, точно противоположно учебникам Морозовой, а периферийным зрением заметил — смотрит на него, изучает. Бегает своими голубенькими глазками-пуговицами на его белесые волосы; на его бесцветные ресницы. Вряд ли она в своей деревне вообще видела альбиносов. Может и вовсе не знает о их существовании. Смотрит и не стесняется, как будто зверька увидела точно! Но он свыкся, что без внимания его внешность никогда не остаётся. Все таки его болезнь это редкое явление не только в Тайге, но и в больших городах. Так почему сейчас его злит это детское любопытство? — Антон же? — девчонка решает сама начать неохотный диалог, скорее всего из-за вежливости. Но он не отвечает, а лишь молча кивает. Дал знать сразу, что она у него интереса не вызвала, как и все тут сидящие, но Морозова не сдаётся, не из робкого десятка, явно, и полушепотом молвит неразборчиво: — Полина! Ах, Полина Морозова, ну что за гладь для ушей? Подумал бы Антон, если ему было не все равно на неё. Такая приятная на вид, опрятная, но никакого интереса не вызывает у него, лишь сожаления, что она застряла тут здесь. С ними. От урока осталось совсем ничего, ведь первую половину они потеряли из-за поисков журнала и перепалок с одноклассниками. Сейчас его это не грызло, даже выдохнул с энтузиазмом, как только звонкая трель школьного звонка сообщила всем о долгожданной перемене. Выдохнув второй раз, Антон наконец-то вылез из своих знойных мыслей и уже хотел собирать учебники, как увидел силуэт своей соседки, что явно ждала, когда тот обратит на неё должное внимание. Он-то и томить её не стал: сразу понял в чем дело и мазнул сонным взглядом по её лицу, которое не удалось разглядеть полностью на уроке. А с нее, случаем, картины не писали? От чего же она такая красивая? Волосы шёлковые, словно водопад, струятся по таким хрупким плечам; глаза точно камни аквамарина и сияют ничуть не хуже. В них даже далеко, но заметно это ярче, чем у остальных, виднеется какая-то доброта и то теплое приветствие, которые не хватило Антону в его первый урок здесь. Этот взгляд мгновенно отпечатался в памяти, кажется, навечно и точно прочно. Почему-то хотелось только видеть её глаза здесь и дома, будто она солнце среди пасмурного неба. Петрову даже стыдно стало, что несколько минут назад он так же, как и остальных клал двухэтажном матом и пригребал её под одну гребенку с этим стадом, что толпились впереди, сбивая с ног младшие классы. Она его локтя касается, призрачно. Ждёт пока все выйдут из класса. — Игнорируй их, Антон, — девчонка свой ранец надевает на одно плечо и скрывается за дверью прочь. Её хрупкая фигура, словно в воздухе растворяется и не видать её больше нигде. Она так неожиданно покинула его, что Антон задумался: насколько она реальна была? Не была ли это у него паническая атака, что перешла на новый уровень — галлюцинации, а за ними — шизофрения? Но только тетрадь, — что забыла Морозова, — дала знать — настоящая. Долго думать он не стал — взял. Вдруг в этих страничках что-то важное? Контрольная или домашняя работа? Подобрал он её быстро, но в рюкзак прятать не стал, зачем? Найдет сейчас её, да и отдаст, сама не вспомнит. Антон шёл по нескончаемым коридорам, извилистым и длинным, ведущие каждый в свой кабинет. А Полины нигде нет, растворилась, словно сахар в кружке утреннего чая. Не только отсутствие Морозовой его напрягало, но и закуток, где он оказался по своей невнимательности. Хоть и выглядел он пустым, но чувствовал чьё-то присутствие, будто они его раньше увидели и затихли. Звери дикие, которые добычу свою поджидают из кустов, но только Петров — не добыча! Сам для кого хочешь охотником может стать. Тень в коридоре, точно легкая вуаль, легла где-то в конце, не давая и шанса разглядеть силуэты, что вились там в змеином клубке. Антон сквозь пелену темноты ощущал их ухмылки, запах пота, сигарет и присутствие. Может и в классе он не хотел заканчивать перепалку с местной шпаной, но сейчас, когда ситуация не на его стороне — хотел. Не то что страшно… Не выгодно. Антон достаточно умный и сообразительный, чтоб проанализировать ситуацию и понять — обстановка не на его стороне. — Вякнешь — прирежу, сучонок. Это не было адресовано Антону, но кому тогда? В голове, словно плёнка старого фильма заскакали картинки с беззащитным младшеклассником или хуже — девочкой, что точно в лапах их были. Где-то за ребрами сердце делает кульбит, как обрывки воспоминаний осколками впиваются в голову: его так же обижали, вплоть до двенадцати лет. Каждый день он приходил с синяками, рваными тетрадками и грязным ранцем, и никто, кроме Оли, не замечал его состояния или не хотели замечать. А сестра маленькая была, подумаешь — шесть лет, какой прок от неё будет? Для неё он всегда должен быть сильным, даже, когда слёзы льются по ночам на подушку перьевую. Медлить не стал — сразу к шуму подбежал и не ошибся — младшеклассник, который вот-вот захлёбнется в своих слезах, но животные, что окружили безобидного мальчугана — не давали никакой реакции на его медвежьи слёзы, на покрасневшее лицо и сбитое дыхание. Им нравилось. Восхищались они это картиной, даже могу поклясться, что будь на то время телефоны — снимали. Уж так они своим превосходством упивались и его не заметил, но мальчик увидел. А Антон на мгновение заметил в его глазах лучи надежды, крик о помощи и не мог просто развернуться и уйти прочь, но знал: после пацаненка огребать будет его очередь и вряд ли уже за него заступится кто-то старше или сильнее. — Найдите лучше себе ровесника, — Петров сквозь закрытые губы чеканит, а правую руку невольно в кулак сжимает, будто готовится ударить первым. — Бля, как он заебал меня, — Семён мигом младшего отпускает, а тот незамедлительно срывается с места и убегает прочь, одаривая Антона благодарным взглядом и облегченным вздохом. Он знал, что своего спасителя он уже не забудет. Жирный костяшками своими разбитыми хрустит перед своим носом, по актерски намекая, что сейчас пиздец и Антону. Но страха в нем ни грамма, только осуждение и гнев, что вырывались наружу горячим дыханием. Он вальяжно шагает навстречу новенькому, будто шагая по какому-то пьедесталу и представляя себя точно главным героем боевика, что смотрели их отцы по вечерам. Его попытки выглядит устрашающе — жалкие, ничего кроме смешинки не вызывают у Антона из-за чего тот на сумасшедшего походить даже стал. — Более чем взаимно, Семён, — имя он вытягивает, так сладко, будто произносит что-то приятное. Его подошва к полу приклеена была точно, иначе как объяснить, что на него шагает двухметровый амбал, а он стоять на месте продолжает? — Да давайте с этим очкастым уже разберёмся, на, — бурят тоже не церемонится, но выебывается меньше, чем рыжий, и поэтому не так сильно раздражает. Ответа его никто не ждет, хватают его за накрахмаленную рубашку и тянут вглубь, а Петров как игрушка летит в тень. Оглушающий удар спиной об стену приводит в чувства, незначительно, но весь адреналин мигом куда-то улетучивается. Позвоночник болезненно загудел, но он игнорирует это мерзкое чувство. Лишь улыбается, нахально крепкие зубы обнажает. — Ты че лыбишься, педик? — Бабурин зубами щёлкает почти перед носом, опаляя своим мерзким дыханием лицо Петрова. Ещё несколько таких выдохов и Антон с уверенностью скажет, что свинья ела на завтрак. — Да он ебнутый, на, — вступает вновь в перебранку и бурят, что привык отмалчиваться и лишь изредка вкидывает свои фразы в диалог между ними. Холод прошелся по ногам, словно утренний сквозняк зимой от открытого окна, и почувствовал это не только Антон. А веяло этим морозным чувством от парня, чьи глаза облепили всего Петрова. Болотные радужки в тени казались карими, даже черными и не сулили ничего хорошего. Зрачки заполняли все пространство радужной оболочки, что вскоре зелёный оттенок уже почти исчез, а где-то на их глубине виднелось что-то незнакомое Антону, холод, что бил сквозь одежду. Он смотрел на него, а другой в ответ. Это напоминало детскую игру, в которую от скуки играли и Антон с Олей — гляделки. Только сейчас победитель не получит вторую порцию сгущёнки. — Опа-на, это чё, Полинкина тетрадка? — из немого поединка Антон вышел проигравшим, ведь бурят его неожиданно за руку дёрнул, где и держал он зелёную тетрадь с каллиграфическим почерком и эстетичными завитушками на заглавных буквах. До этого он не замечал её стиль письма. Антон сквозь линзы заметил легкое движение в стороне: как брюнет оголил свои острые клыки, словно волчья пасть. Он слышал, как в немой тишине скрипит его кожа от того, как он сильно сжимает костяшки, улавливал легкий хруст фаланг, но действий каких-то не замечал. Несомненно, это его задело, но от чего-то он медлит, будто ждёт пока всю грязную работу сделают за него. — В подружки к ней набиваешься, пидрила? — Парень, чьё лицо напоминало разрез граната из-за своих красных прыщей, с энтузиазмом дул на свой кулак, так и намекая, что это сейчас встретится с его лицом. — Как ты что-ли, Семён? — Антон указательным пальцем приподнимает мост на очках выше, — Но мне, в отличие от тебя, группа поддержки не нужна. Он давно уже заприметил хлипкие отношения между ними и жирным, заметил, как его частенько стебут и то и дело шпыняют. Антон анализировал, он знал, что и у Семёна есть своя слабая точка, стоит лишь надавить и выдавится, как из его прыщей гной, вся желчь в них и в его дружках, но обрушится это всё ни на него. — Чё бля? Примитивный вопрос. Он ведь даже и не понял, что Петров имел в виду, но это-то и больше разозлило его. Антон чувствует, как воздух становится плотнее, осязаемый. Замечает, как он в лице меняется, как вена на лбу надувается в придурковатой форме паука и начинает шевелиться под толстой кожей, точно мозговой процесс его показывая. Цепляется глазами за свободную руку рыжего, увидел замах резкий, но среагировать не успел. Это не так быстро произошло, в силу его неуклюжести и веса, это скорее всего из-за таблеток, что Петров принимал. Кулак прошёл вглубь живота, почти касаясь солнечного сплетения, но мимо. Петров почувствовал, как костяшки Семена столкнулись через кожу с его органами и остановился благодаря крепким ребрам. Боль была не резкая — тягучая, как мёд и обжигающая, как свежеиспеченная выпечка. Только от резкой смены давления он услышал своё сердцебиение в ушах и почувствовал, как пуговка под кулаком неприятно впилась в кожу. Жжение и дискомфорт долго не беспокоили и тут же затихли, как Антон выдохнул, но знает — след красный точно останется. Удар слабый, неожиданный больше был. — Ха-а! Ну Сёма жгёт сегодня, на!!! — плотный парень с раскосыми глазами захлёбывается в своем гоготе. Ну и ну, гиены позавидуют его смеху. Да и ему самому от чего-то весело становится и не в силах сдержать какого-то щелчка в голове — растягивает губы в не менее мерзкой ухмылке. На секунду из-под зажатых губ показываются крепкие белые зубы, но тут же скрываются прочь обратно. Остальные, кроме бурята, — что до сих пор не мог успокоится, — замечают это. Теперь холодило уже не от патлатого, а точно сквозняк дул со стороны белесой макушки, вот-вот и метель поднимется от его гримасы. Семён не по своей воли стушевался, скорее всего представив в голове какого-то маньяка, и даже не заметил, как его рука, что точно в живот прилетела, до сих пор находилась на том же месте. — А? Теперь внимание обратили и другие, заметили: Антон мертвой хваткой держал кисть их дружка. Виднелись на его проблемной коже и следы полумесяца ногтей, что с каждой секундой кровью наливались, будто капилляры лопали от силы сжатия. Не отпуская, впился, как псина бездомная в кусок мяса, и смотрел точно в его глаза водянистые. А у него во взгляде что-то недоброе затаилось, что-то что треснуло внутри и как чернила осьминога, оно вытекало из глубин сознания, заполняя каждый миллиметр черепной коробки. — Отпусти, ебнутый, — рыжий пытался выдернуть свой руку, но лишь делал больнее себе, словно попал в медвежий капкан и острые зубцы с каждым движением впивались глубже, а ощущение было, что лезвие вот-вот раздробит его кость пополам. Только это не была титановая ловушка для животных, это была рука какого-то дохляка, чьё лицо растворялось в неприятной улыбке сильнее, — Да блять!!! Бурят уже дернулся на помощь своему псевдо-дружку, но почувствовал, как патлатый остановил его за рукав свитера. — Ты думаешь, если вас здесь трое, то я тебе ответить не смогу? Антон опустил макушку вниз и остановился глазами на слипшихся вместе рукам. Привлекли его бардовые дорожки от ногтей, что так наверное больно щипали под кожей. Он почувствовал, как сквозь приоткрытые губы шипит рыжий и мгновенно поднял голову одаряя того взглядом хищника, заставляя смотреть только в его глаза и лицезреть в них незамутненную ярость, концентрат злобы. Апогеем стал удар. Глухой, но ровный, а у рыжего тоже реакции не хватило вывернуться, но тот ему бы и не дал. Он в его хватке до сих пор. И только когда худощавый, но плотный кулак встретился с мясистой щекой, цепляя костяшками зубы сквозь щёку, он отпустил руку. Семён взвизгнул, что даже Антон себе не позволил сделать при ударе, и интенсивно начал тереть красный след ушиба. Его уже не интересовала рука, что была выделена яркими полосами и ныла ничуть не хуже, чем щека. Всё внимание переключилось к ноющим зубам, что он невольно прикусил при взмахе. И конечно же, к очкастому, что одной рукой придерживал живот. — Сука, если ты мне сломал зуб — молись, — шипит, как змея, но такое описание не для него — свинья. — Давно надо подправить твою улыбку и я рад, что сделал это первым. Антон не стал ждать, когда Семен соберется с силами и решит вновь напасть, ведь он чувствует, что дать отпор во второй раз не сможет. — Вот, там они были! В начале коридора раздался топот вперемешку с детскими криками. И звуки только приближались. В голове мысль появилась — мальчик, что спас Антон, позвал учительницу, не побоялся и пошел наперекор. Прямо как Петров! Видимо последовал его примеру. — Бабурин, Пятифанов, Будаев! — отчеканила учительница где-то недалеко. Белокурый мигом понял, что именно так звучат их фамилии, узнать бы ещё чья какая. — Оглядывайся, сучонок, это тебе сегодня повезло. Я тебя из-под земли завтра достану, — мямлит где-то в углу Семён и рожу свою неприятную кривит в ухмылке. Он сейчас себя ни капли не считал проигравшим, а так — фору дал. Петров не ведётся на его провокации, а лишь мерным шагом покидает убежище диких зверей. Когда за угол заходил, то с учительницей взглядом встречается, но сейчас, — как и в тот раз, — он ей неинтересен. Она спешит прямиком за теми, да и ещё под ручку ведёт того мальчика, что выглядел уже лучше и бодрее, что нельзя сказать про Антона. Физика. Сейчас же физика! Опоздать не хочется совсем, ведь придется опять на себя получать непрошенное внимание и стоять посреди коридора с дурацкими извинениями. Поэтому меньшее, что он может сейчас сделать — ускорить шаг. Но живот предательски ныл и отдавал глухой болью в рёбра и именно из-за этого идти быстрее не выходит. На последней минуте перемены он торопливо занимает свое место в классе… А есть-ли у него оно вообще? И достает он неуклюже свою тетрадку одинокую, подписанную ровным, но торопливым почерком в углу. Учебник не достаёт, ведь его и нет. Не выдали ему его, потому что кто-то с прошлого года не сдал свой и сейчас категорически не хватает книг, поэтому он заранее был предупреждён библиотекарем, чтобы просил соседей делиться некоторыми учебниками. Петров жалостливый, словно просящий, взгляд переводит на соседку свою, а та без слов понимает, что он хочет, и робко за край книжки двигает его на середину. И сама двигается ближе, теперь их бедра легко соприкасались между. Он не придает этому большого значения и лишь глаза потупил в строчках учебника, пытаясь заглушить бурю в голове и не вспоминать ни-че-го из прошедшего. — Анатолий Викторович! Семён Бабурин, Игорь Будаев и Рома Пятифанов опоздают, — выкрикивает с первой парты зализанная блондинка, чьи волосы в плотную косу завязаны, — у директора они сидят! Как только учитель в каморку заходит, чтобы найти журнал, то та блондинка вполоборота поворачивает голову, плавно и неспеша, будто выжидая. Ручки на груди своей скрещивает и ухмыляется глядя в глаза Петрову: — Какая-то крыса их сдала… Да-да-да! Дети, что сидели рядом и увидели этот жест — тоже решили обернуться на него. — Язык прикуси, — белесый едва шёпотом вытягивает каждую букву, но кто надо — услышал. Ведь фарфоровое личико изменилось мгновенно, исчезла та самая улыбочка и глаза уже блестели не настолько игриво. Хотел он ещё добавить в их диалог колкое, но многозначительное «гадюка», но видать и тот язык вовремя прикусил. Врагов он уже и так нажил на сегодня больше, чем надо. А Морозова глазами своими небесными хлопает, словно крылья бабочки в полете, и молчит в силу своей непросвещенности в ситуацию. Тетрадь… Он забыл про неё, где она? Он не клал её в портфель, ох… стащили. Кто-то из них забрал тетрадь, а увлекшийся Антон и не заметил. Явно бы Полина за такое по головке не погладит, да и с одной стороны: в чем он виноват? Нечего в облаках и ей витать! Больше к Петрову никто не обращался, никто не разговаривал и не обращал внимания. Цирк закончен — быстро. Сегодня было уроков мало, но на улице всё же успело стемнеть из-за зимы. Всю местность окутали сумерки, лишь редкие фонари возле школы освещали мелкие островки земли. Вся поляна была усыпана огромными и пушистыми хлопьями снега, что казалось каким-то волшебным и запоминающим в детской фантазии. Но только сугробы выглядели здесь приветливо, ведь деревья-великаны, — величественно раскиданные по все Тайге, — такими не казались. Ветви их застыли в уродливых зигзагах, словно напоминая замерзшие руки и когти звериные. Да и переплетались они ещё так, будто тюремные решетки. Снег хрустит под ногами так игриво и аппетитно, что голодному Петрову казалось это чем-то съедобным, как будто сахарная пудра! Тропинка была протоптана и следовать за ней труда большого не составит. Единственное, что смущает — пустота в лесах. Но и здесь он находит свою выгоду, ведь только тут можно обдумать всё, что тревожит его на сегодня: стычка с хулиганами, сестра и мать с отцом. Первое из перечисленных никакого энтузиазма не вызывает, а лишь тяготит настроение упасть на глубокое дно. Но вот остальным все сложнее. Хоть и это тоже ему настроение не поднимет, но от этого никуда не деться и уже стоит принять тот факт, что все, что он любит — рушится в неимоверных масштабах и с таким же быстродействием. И единственное, что сейчас его греет, будто майские лучи солнца, — Оля. Его младшая сестра, чья улыбка растопит даже вековую глыбу льда. Хотелось сейчас взять свежую и сладкую сгущёнку, теплый батон и смотреть мультики, как в детстве. Как тогда, когда было все хорошо и у них была семья, а не колючие воспоминания, что стирались с каждым годом в больной голове Антона. За пару присестов-размышлений он всё-таки дошел до дома, попутно загребая в свои зимние ботиночки неплохие горсти снега, что усыпан был везде. Дом его встретил радушно, делясь своим теплом и одаривая запахом вкусной еды. Несмотря на все ссоры, что произошли между ними, здесь он чувствует себя дома. Словно ощущая себя невинным ребенком Олиных лет, который так старательно закрывал глаза на горькую правду, запивая таблетками. Тут будто вакуумом, — что так крепко защищал его от назойливых мыслей, — ощущались стены. И всё плохое оставалось за дверью, только, вот, всё плохое как раз таки зарождалось внутри дома. Юноша неспеша разувается, попутно отряхивая хлопья снега из ботинок и торопится наверх — в свою комнату. Он громко топает по каждой деревянной ступеньки, словно оповещая родителей — вернулся. А лестница под ним так паршиво скрипит, напоминая мелодию несмазанных дверных петель и от стен звук расползается по всему пространству. Мама где-то на кухне подавленно цокает, но ничего не говорит больше. И хорошо. Он сейчас не хочет ни с кем разговаривать, он просто хочет выпить свои таблетки и лечь в кровать… И не проснуться, желательно. Слишком много хочет, да?

***

Завтра. Уже наступило это завтра? Да. Сегодня Антону предстоит тяжелый день, ведь вчера Бабурин клялся: Я тебя из-под земли завтра достану. И почему-то казалось, что он сможет выдержать его очередного набега, ведь уже однажды получилось. Почему сейчас должно быть по другому? Но мысль о том, что теперь с ним будут разбираться другие или вообще — вместе — его не покидала. Собрав в ранец все нужные книги, Антон заметил что-то лишнее в сумке — тетрадь! Та самая тетрадь Полины Морозовой, и нет, её не забрали те амбалы, она у него всё это время была… Почему-то из головы вылетел тот момент, когда он всё-таки успел спрятать её подальше от других глаз. Главное сегодня не забыть её отдать, вдруг хозяйка переживает. Надевая свою чёрную рубашку, Антон сквозь щель между пуговок замечает: что-то наподобие брызг краски на своём худощавом торсе, где в некоторых местах торчали крепкие рёбра создавая волну, что была облеплена светлой кожей. Капилляры лопнули на некоторых местах от удара и превратились в забавные закорючки красного оттенка. На его животе, что напоминает белый холст, выглядело это нелепо, точно какая-то незаконченная картина. Но он надеется, что эту картину сегодня не закончат в школе. Дорога до школы много времени не занимает, поэтому Петров довольно быстро приходит в учебное заведение. Осматривается вокруг: глазами ищет на пустых партах Бабурина, но лишь ловит на себе отчужденный взгляд Полины, что тоже пришла одна из первых. Сегодня она выглядела менее радушно, но в её глазах до сих пор читалась та доброта, что Антону так нужна сейчас. Он не осмелится с ней поговорить до того момента, когда она сама не позовёт. — Доброе утро, Антон! У Морозовой приятный голос, словно пение птиц в майское утро. Ни резкий, ни грубый. Как и она сама, единственная здесь кто так ощущалась. Её утончённые черты лица так плотно въелись в память его, что он уже устал бороться с желанием нарисовать её. Он понимает, что передать всю её красоту и доброту, в глазах, на бумаге не получится, ведь попросту у Антона не хватит мастерства на это. Полина была слишком живая, чтобы застыть на листе бумаги. — Доброе утро, Полина, — рука лезет прямиком в ранец свой, чтобы достать ту линейную тетрадку, — Ты вчера оставила, а я забыл отдать… Её взгляд по щелчку пальца меняется в мгновение: загорается, словно свеча в кромешной тьме. Морозова перехватывает тетрадь, касаясь своей теплой ладонью холодных костяшек Антона. По ней видно, что из-за разницы температуры тела ей стало прохладно, что даже невольно вздрогнула плечами, но отпускать руку не стала. Её субтильное прикосновение поднимает с колен настроение Антона. Он чувствует тепло, что разливалось от одних пальцев и будто не может контролировать больше своё легкое смущение. В голове засела навязчивая мысль: хочет продлить прикосновение, да и видимо девочка не против. Но затянуть надолго не выходит. И он сразу чувствует нарастающий холод по телу, только стоит ей убрать ладонь за спину. Из-за легкой апатии, юноша не слышит, как в класс заходит кто-то другой… чужой. Как громко они топают по дощечкам на полу и как громко смеются, он не замечает — он реставрирует прикосновение, то легкое и незначительное. — Я пойду отдам тетрадь учительнице. Спасибо ещё раз, ты спас меня! — видимо эта тетрадь все-таки нужна была ей. Она словно снежинка в танце, легко пробегает между стульев и скрывается за дверью в коридоре, теряя свой силуэт в темноте. Из приятных воспоминаний, словно бабочку из липкой паутины, вытаскивают громкое и незаурядное предложение одного из одноклассников, чей голос ему показался до боли знакомым: — Ха, да он бессмертный, на. Антон заметил его до того, как он свою фразу успел закончить — Бяша, чье настоящие имя Игорь, стоял неподвижно в проеме, но с игривой улыбкой, будто вспоминает что-то стыдное и прыскает легким смешком в пустоту. Но вот тот, Рома Пятифанов был мрачен, ещё сильнее, чем вчера и выдавали это его прищуренные глаза и стиснутая челюсть, а на ней жевательные мышцы дрогнули в моменте. Тени на его лице прятали глаза, но даже сквозь неё можно прочувствовать его взгляд, что точно держался на Антоне. И вновь пробежался едкий заледенелый порыв ветра по ногам, словно Рома это и была та морозная стужа, та отрицательная температура. Он единственный кто не говорил ещё с ним. Но их молчаливая дуэль могла рассказать больше, чем пустой треп Бабурина. Эти короткие, иногда длительные, переглядки говорили больше слов, глаголя всю неприязнь друг к другу, показывая тот уровень ненависти о каком привыкли молчать. Их глаза сцеплялись каждый раз, когда они виднелись в радиусе у друг друга. Его стальные, зелёные и его голубые заставшие, сталкивались, как два самых голодных льва в тишине. — Алё, мы с тобой базарим, очкарик, — Будаев первый не выдержал их игры и сдался. Казалось, он один видел это. — Мне не о чем с вами говорить. Хоть и Антона переполнял гнев от одного лишь лица Бабурина, но он держался благодаря таблеткам, что выпил перед школой. Да и на их уровень опускаться желания нет. — Мне не о чем с вами говорить! — Семён решил передразнить его и даже развеселил Бяшу снова. — Это всё на что твой интеллект способен? Антон чувствует в себе эту переходящую грань, эту ломающую границу между агрессией и холоднокровием, но держится. Держится, чтобы не подлететь к нему и не закончить начатое: выбить зубы. Все. Каждый из тридцати двух хотелось держать в своей ладони с каплями кровью и упиваться в потоке нескончаемого смеха. Смотреть своими глазами, как он страдает и захлебывается в потоках слёз и слюней из пасти. — Тебя твой интеллект сегодня не спасёт. Свидимся. Больше никто не возвращался к этому диалогу, чтобы что-то дополнить. Все расселись по своим местам в мучительном ожидании учительницы. Бабурин сидел один, сзади где-то, и достаточно далеко от Ромы с Игорем. Поэтому и молчал, пересчитывая свои костяшки на руках. А вот остальные хулиганы, что-то обсуждали, если бы они не сидели на другом ряду, то может быть и Петров подслушал их разговор. Но сейчас он может слушать только Полину, что читала себе под нос сладким шёпотом строчки из книжки по литературе. Она полностью погрузилась в процесс и уже не обращала внимание ни на кого в классе. Антон последовал её примеру и чуть носом не уткнулся в книгу. Долго он сосредотачивался на буквах, путался в словах, чтобы найти ответы на вопросы, что его беспокоили, но все настолько тщетно, что мысли уже наполнились предстоящей встречей. Переживания вытесняли из головы тему урока, содержание книги. Кажется только для него одного урок шёл слишком долго, каждая минута, будто два оборота делала на часах. Звонок! Наконец-то. Не удалось ему вникнуть в новый рассказ по литературе. Не беда, потом в свободное время прочтёт его дома, когда проблемы не будут наваливаться со скоростью самой быстрой машины из вкладышей Турбо. Полина не торопится выходить вместе с классом, ждёт, когда вся основная масса выйдет и она сможет. А Антон просто долго копошится и снова остается с Морозовой один на один. Она улыбается ему, а на щёчках краска расплывается из-за такого невинного жеста. — Антон, а у тебя ручка на лице! Морозова смеется, а ладошкой губы прикрывает из-за смущения. — Что? — до него не сразу доходит, что она имела в виду, а она касается призрачно его скул и подушечкой тыкает в то место, где видимо и были чернила. Этот жест был настолько ему приятен, что кажется он сейчас растает в её бархатных руках. Неужели в ней нет ни капли изъянов? Благородная, красивая, но почему она делит своё время с ним? С человеком, у которого изъянов больше, чем благородных качеств. Петров медлить не стал, пошёл в сторону туалета, но затылком чувствует,: кто-то его взглядом провожает старательно. Он лихорадочно смывает с щёк чернила холодной водой. Капли градом падают с его подбородка на плитку в туалете. Он слышит как тяжелая дверь с характерным звуком открылась: — Вот ты где, чмошник. Спрятаться вздумал тут? Бабурин. Конечно же. Но где остальные? Почему он здесь один? — Ты за мной подглядываешь в туалете, Семён? Антон глухо засмеялся. Влажной ладонью стирает оставшиеся капли с подбородка. — Это по твоей части, педрила. Я сказал тебе далеко не уходить, — всё это время он подходил ближе и ближе. Руку занес к воротнику рубашки и сжал. Сжал в своих сальных руках ткань и прижал того к стене около раковины. Кажется Антон больше не наденет ни одну рубашку в школу. Бабурин склонился над Антоном. Хоть разница в росте была не особо заметна, но он хотел быть на его уровне, смотреть ему в глаза. Из-за своей массы Семён казался больше в два, нет, в три раза, чем Петров. Своими плечами он загораживает всё пространство в туалете и остается только смотреть в его бегающие зрачки. Запах от него исходил неблагоприятный: сигареты, пот. На языке стало кисло, будто он сейчас проглотил дольку свежего лимона. Желудок скрутило в порыве тошноты, ком отвращения застрял поперек горла. Жгучие чувство чего-то противного горело в пищеводе и раздражало глотку. — Слыхал уже, что из-за тебя нас к директору вызвали? — Жаль не отчислили. — Ты внатуре бессмертным себя считаешь? Бабурин вновь бьет первым. Его мясистый кулак прилетел точно в правое ребро, мозолистые пальцы кажется пересчитали все кости. Жгучая боль оседает по всему телу. Антон клянется, что слышал, как ребра столкнулись друг с другом. Колени предательски подкашиваются, но выстоять этот неравный бой было делом чести. — Плохо ты удар держишь, — Антон слегка сгорбился от удара. Тоненькая дорожка слюней рефлекторно скатывается по подбородку куда-то вниз. Сегодня Семён бил сильнее и его тело это чувствовало. — Сученок, я твой язык гнилой сейчас шавке школьной скормлю! Бабурин демонстративно поднёс руку к бледному лицу Антона. Ждал, что тот расколется: заплачет, закроет в панике глаза или попросит прощения. Но ничего из этого он делать не собирается, поэтому стоит смирно и ждёт следующего удара. Как будто теперь ни Бабурин давал фору, а он. Неужели выжидал, когда наиграется? Когда выдохнется? Красные искры сыпались из глаз, словно фейерверк в новый год. Второй удар был смазанным, но с приемлемой силой и в челюсть. Терпеть можно. Злость, подобно кипящему чайнику на плите, достигала своего апогея. То ли от неё, то ли от боли — дыхание сперло на несколько секунд. — Ебучая крыса, тебя не учили твои родаки не совать свой нос куда не просят? Злость достигла вершины, стоило лишь ему упомянуть родителей. Агрессия вцепилась мертвой хваткой со здравым рассудком внутри Антона и победу, пока, одерживает первое. Теперь его очередь — Антон с легкостью меняет положение их тел в свою пользу: сейчас Семён стоял слегка дальше от него и это был шанс ударить со всего размаху, да так, чтобы громила не ожидала этого. Антон, как и Бабурин, не целился куда бить, а лишь интуитивно занес кулак куда-то выше плеч. Замах. Жирный отлетел точно на метр от него, даже чуть не упал. Из его носа водопадом хлынула густая и алая жидкость в знак того что Антон попал тому точно в его мерзкий, поросячий нос. Они оба выдохлись, только Антон стерпел целых два удара, а Семён один. Голубые глаза полезли на лоб, когда он сквозь зажатый нос собственной рукой Семёна, заметил красную струю, что сочилась сквозь пальцы. Петров испугался, но ни за жирного, а за себя. Такую ярость и силу он никогда не испытывал и это чувство дурманило его, когда рука впервые замахнулась перед лицом Бабурина. Неужели таблетки дали обратный эффект? Или это обычный срыв, к чему подтолкнул его одноклассник? Бабурин скалился в углу, смывая капли крови со всего лица, что сам размазал ладонью, и на Петрова внимания он не обращал. У него появился шанс убежать прочь отсюда. Нет никаких гарантий, что за ним не вернутся его дружки, а тут никто не будет выяснять ничего. Будоражащая мысль вспыхивает в голове: Мне пиздец. Но правда-ли? Вдруг Семён после такого отстанет от него, но есть и другие, что могут вступиться за него, это лишь вопрос времени. Трель школьного звонка отрезвляет Антона. Оповещает, что ему следует идти в класс. На полпути к нужному кабинету его встречает Полина, что по всей видимости ждала именно его. — Куда пропал так надолго? — Морозова проходит первая в кабинет и скользит сквозь рядов. — Да так, разговаривал. Бабурина на своем месте не было, и хорошо. Но рядом сидели Рома с Бяшей. Если Игорю был Антон ни интересен от слова совсем, то Пятифан наоборот: смирял его взглядом. Мазнул глазами по щеке, туда, где видимо остался красный след от кулака Бабурина. Странно, что Полина не заметила. Белесый почувствовал где-то подкоркой сознания, что сейчас будто лазеры от винтовки нацелены на него. Оборачиваться не стал, вдруг они знали, что произошло в туалете. А в Ромкиных глазах что-то изменилось, как тогда у Петрова треснула грань реальности в туалете. Взгляд его стал резким, а зрачки скакали с одного места на другое. С Морозовой на Петрова. Воспалённые зелёные глаза ядовито и холодно выглядывали из подновившейся лобной кости, они, казалось, хотели что-то закричать, для чего на языке, — на его языке, по крайней мере, — не было слов. Они острее лезвия ножа вонзались под грудную клетку. Весь урок Петрова, как и другие, занимались контрольной и потому он закончился быстро для всех. За несколько минут до звонка, Антон услышал бурные обсуждения слева: Катька что-то шептала Пятифану. Склонилась она ещё так перед ним, подобно змее вилась рядом, лишь изредка прикрывая свои алые губы ладошкой. — …они после первого урока в коридоре ворковали. Да-да, Ромочка. А у Ромочки глаза ещё энергичнее забегали. Лёгкая испарина неожиданно появилась на лбу, а челюсть сжалась, словно пасть льва сомкнулась на шее какой-то зверюшки. Злился. Ждать звонка он не стал, закинул в темный ранец одинокую тетрадь и Бяша последовал его примеру. Гаркнули что-то учителю, мол, сдали всё и вышли из класса прочь а Антон сидел до последнего одноклассника в классе и не понимал, что Пятифанова могло так разозлить. Выйдя из класса над ним навис неожиданно Игорь, раскрасневшийся и с хитрой улыбкой: — Перетереть надо, на. — Что? — Пойдем, ёпта, — он его под руку хватает и ведёт куда-то, где с каждым метром становилось все меньше и меньше школьников. И вот они оказались около дверей того самого туалета, но на удивление Бабурина здесь не было. Что и напоминало его присутствие здесь это только металлический запах. — Ну привет, — вот и заговорил тот самый Рома. Голос у него низкий, прокуренный, не такой мерзкий как у бурята или толстого. — Виделись, вроде, — Антон стушевался невольно, но виду не подал. — Мне тут птичка одна напела, — не успел он и договорить, как косоглазый перебил того: — Гадюка нашипела, на! Пятифанов одернул взглядом рядом смеющегося Бяшу и тот мгновенно замолчал. — Ты тут с Морозовой шкуру трешь? Как только с его губ срывается девичья фамилия, перед глазами всплывают её большие глаза цвета южного неба. — Слушай, — его снова тянут за чертову рубашку. Точно не наденет еще раз её. Он плотно сжимает двумя ладонями два конца воротника, и его лицо напротив другого замирает в хищном оскале. Кажется сейчас забурлит пена у рта, как у псины бешенной, — если Бабурин мне в хер не впился, то за Полину и я тебе лично могу отпиздить. Словно киношные титры, промелькнули его слова о Полине. Мозг работал на пределах возможностей. Пазл складывался: вот почему он сегодня замерял его таким диким взглядом, вчера же казалось, что он попросту ему неинтересен, но сегодня… Сегодня он лично видел, как он немало времени проводит с Морозовой и Катя Смирнова ему передала, что сама видела их в коридоре перед стычкой с Семёном. Это и стало последней каплей. Он был влюблен в неё. Антона держат, как тряпичную куклу и его это злит. С чего они решили, что могут себя вести с ним так? — Она не твоя собственность. Мы с ней просто общались. У Пятифанова от слов не твоя сердце сжимается под футболкой. Горькая правда слишком больно ранит. Мозолистая рука тянется к белесой макушке, сквозь пальцы пропуская взмокшие пряди волос Антона. Одним легким движением — сжимает между фаланг их и оттягивает назад голову. Его крепкие пальцы сильно зацепили пряди в кулаке, он чувствует, как корни волос скрипят на чужой макушке. Антон откидывает голову назад, чтобы уменьшить силу сжатия. — Тебя стоило раньше предупредить, чтобы ты обходил её за километр — цедит сквозь стиснутые губы Пятифан. — Нашелся герой-любовник. Только она сама хочет общаться со мной. Антон ничуть не уступает Пятифанову: свободной рукой он хватает высокий ворот олимпийки адидас и натягивает скользящую ткань на кулаке, заставив Рому приблизиться к нему плотнее. — Пидрила, отпусти. Градус накалялся ни на шутку. Кажется, они оба слышат в этой тишине чужое сердцебиение, как оно за решеткой из ребер отбивает удары быстрее и грубее. Крылышки ноздрей раздуваются при рваном выдохе. На теме сокращаются мышцы, кожа лба стягивается. Из-за нависших бровей глаза сужаются, — у двоих, — и приобретают угловатую, заостренную форму, напоминая чем-то разрез глаз бурята. Губы у Антона слипаются в две параллельные линии, напоминая тонкие полосы, а у Ромки рот слегка приоткрыт — демонстрирует остроту своих зубов, стискивает их напряжёнными челюстями и скрежещет непроизвольно, но так громко. — Сначала. Ты, — сквозь щель между зубов отчеканивает Антон и пытается голову оттянуть в противоположную сторону, но сам лишь сильнее сжимает ткань на горле у хулигана, будто пытается задушить его. Их голоса сейчас напоминали шипение котов, помехи в старом ящике-телевизоре. Между ними тучи сгущаются и напряжение воздух делает осязаемым, так и бери и трогай его ладошками. Вот-вот и в их лоне ударит молния, что рассудит их. Сейчас по ногам бил жар, вместо зимнего холода. Жар, что обжигал открытые щиколотки и поднимался вверх опаляя уже щёки, что и без этого были пунцовые от злости. У двоих дыхание рваное, нечёткое. Их глаза в последний раз сцепляются в смертельном бою: у Антона взгляд поставленный, прямой и пронзающий сквозь белые кости, а у Ромы дикий, блуждающий по всему лицу и мутный. И даже неясно, что сейчас страшнее — холод голубых или жжение зелёных. Из-за того что Петров сжимает ткань на горле у Ромы, он жадно цеплять воздух носом. Его губы с каждой секундой приобретают оттенок цветущих васильков, но даже не думает сдаваться или расслаблять хватку на волосах у Антона. Он тянет сильнее и наблюдает, как Петров роняет болезненный стон громче и сужает глаза сильнее. Ему ни больнее, ему неприятнее. — Сука, — вырывается на выдохе у Антона. Ромка смеется глухо и сипло, его голос дрожит от долгого удушения, но он не выглядит, как пострадавший, наоборот — чувствует победу, когда заносит кулак за голову и готовится познакомить его с лицом Петрова. — Палева, на! Физрук идёт! — Будаев, как хозяин двух диких псин, разгоняет в одно мгновение парней по разным углам туалета. Рома не успел ударить и сейчас это к лучшему, иначе драке не миновать. — Увижу тебя ещё раз с ней, — Пятифанов затрагивают свою покрасневшую шею, — ты знаешь, что будет. Живи, чмошник. — Пошёл ты, — Антон ладонь кладет на макушку, где пару секунд назад пальцы цепко держали волосы. Игорь с Ромой незамедлительно покидают стены школьного туалета, оставляя Антона одного со своими мыслями и ноющим темечком. Петров наклоняется ближе к своим коленям и руками упирается в чашечки. Проглатывает все скопившейся вязкие слюни и выдыхает весь воздух из легких. От чего-то хочется зареветь навзрыд. Прижать дрожащие колени к груди и дать волю чувствам, но разве он мог позволить это? Разве мог мальчик шестнадцати лет заплакать в школьном туалете из-за обычной стычки с быдлом? Засмеют. В голове мысли роились, подобно осиному гнезду: как же ему хотелось стереть эту ухмылку, сомкнуть свои пальцы на его шеи и лишить его воздуха. Перекрыть доступ к кислороду, чувствовать своими руками, как он выпускает последний — в жизни — болезненный вздох. Поэтому в его голове созревает план как отомстить Пятифанову. Как повернуть его жизнь в другую сторону. Сегодня день, когда он заставить пожалеть его о содеянном.