Поля́рность

Облокотившийся на холодную раковину, Антон замирает. Его длинные пальцы зацепились за бортики умывальника и сейчас он был готов пробить ногтями керамические стенки, сильнее, чем кошачьими когтями. Капли холодного пота стекают с подбородка вниз, прямиком на кафельную плитку под ногами. Глаза его холодные замирают в зеркале: смотрит на свои взъерошенные волосы, покрасневшие от злобы щёки и оттопыренную вену на лбу. Невольно перекручивая события в своей голове он понимает, что отделался меньшим. Но каждая клетка его тела гудела от ярости, злобы и желания отомстить своим обидчикам, но больше Роме… Схлестнуть своей же рукой с надменного лица волчью ухмылку и уничтожить его уверенность. И про Бабурина он не забывает, который уже раз выхватил от Антона. В его голове промелькнула мысли о мести, такой сладкой, словно свежая конфета чупа-чупс. Так и хотелось уже снять искристую обёртку и опробовать на язык вкус Роминого отчаяние. Пятифанов его недооценивает и это Антону лишь на руку, ведь он не будет ждать подлянки и не будет готов. Антон опоздал на следующий урок русского, ибо просидел он в этом туалете ещё так добрых десять минут. — Извините за опоздание… — молвит смущённо Антон. Учительница от прошлой не особо отличалась, разве что выглядела моложе своих лет, а характером — идентична. Видимо перед работой в этой школе они все повсеместно проходили курсы «мы научим вас как испортить жизнь ученикам одним взглядом», а как оправдать её неблагоприятный характер ещё? Петров сфокусировал взгляд на задние парты: на Рому, а он так по важному ещё руки на груди скрестил и сам смотрел ему сквозь линзы. Их глаза были бритвами, которые резали грудь и гортань друг другу. Каждая искринка, что сыпалась от взаимного отвращения, вгоняла в душу ржавые гвозди. Кажется, что между ними пробегает замыкание по оголённому проводу и заметил это опять только Игорь. Видно, что ему некомфортно от этих коротких взоров, но противостоять этому не может никак и лишь в знак своего спасения — натягивает засаленный капюшон плотнее. После разрешения от учительницы, войти в класс, он мерно шагает между заполненных парт и огибает пустые. Конечно, он мог сесть на пустую, одинокую парту, ведь Рома наказал ему держаться подальше от Полины, но голоса в черепной коробке шептали так сладко, чтобы он занял свободное место рядом с Морозовой, — что сидела впереди хулиганского дуэта, — что Петров не удержался. Смерил взглядом заднюю парту, легким и ничего не предвещающим, взглядом. Он расслабленно занимает пустое место напротив Морозовой и одаривает её воодушевляющей улыбкой, да так, чтобы Пятифанов заметил. И он замечает. Антон неторопливо открыл тетрадь, отметил дату и кажется уже был готов погрузиться в тему урока впервые за два дня, но отвлёк его глухой треск чего-то сзади. Обернувшись на источник шума — Петров невольно вздрагивает, когда замечает сломанный пополам карандаш. Одна его часть уныло лежала на пустой парте, а другая острием торчала в зажатом кулаке Пятифанова. Его сведённые к переносице брови отбрасывали легкую тень на глаза, что торчали из-под лобной кости. Но сейчас Рома не смотрел на Антона, его глаза были направлены в пустоту, будто отмеряли взглядом воздух. — Эт ж мой карандаш, Ромка! Я тебе больше ни один не дам, на, — Бяше было очень неуютно рядом с ним и это отчетливо читалось в раскосых глазах. Но Ромка предпочёл отмолчаться и не оправдывать свою нездоровую ревность перед своим другом. От урока прошло ещё минут десять, но соседи сзади не предпринимали ничего и затихли, будто в ожидании, что было непривычно для них. Они уж частенько уроки срывали своими громкими смешками или бурными спорами, но сейчас оба молчали. Будаев был мрачен, но не настолько как его сосед, у которого лицо, будто тучами затянулось и эта магнитная буря ощущалась всему второму ряду, где они и сидели. — Антон, а что у тебя в четвертом задании? — Полина первая, кто нарушила эту непогоду и натянутое молчание. Она подпёрла свой острый подбородок ладонью и повесила голову на бок, чтобы лучше видеть тетрадь новенького. — Там вариант А, я эту тему хорошо знаю. И он не соврал. Петров действительно знал хорошо это задание и частенько разбирал его в прошлой школе. А в прошлом учебном заведение он посвящал всё своё свободное время именно программе, там-то никто его не отвлекал. — Спасибо, Тоша! — с её уст проскальзывает такое кокетливое Тоша и, кажется, это услышали все, что заставило Морозову невольно впасть в краску. Услышал и Рома, и это он не пропустил мимо себя. Их парты были настолько близки друг к другу, — что кажется можно было почувствовать чужое горячие дыхание на себе, — поэтому ударить Петрова ногой под скамейкой большого труда не составило. Попал он своей плотной подошвой прямиком в сухожилие на ноге. Антон скорчился от неприятной, стягивающий нервы, боли. Удар был болезненным не из-за его силы, а места. Но сейчас эта боль была как награда для Петрова, и ощущалась она так сладко, что готов он был стерпеть ещё тысячи ударов, но за каждый знать, что он задел его самолюбие и пошатнул идиллию в голове. Петров улыбнулся сквозь неприятную боль, хотя Рома и не видит его победную ухмылку, но свидетелем тому невольно становится Бяша, — что сидел по диагонали, — и видел всё. Кажется они оба были огромным сгустком негатива и это ощущалось сквозь кожу, отравляя своим негативом не только их самих, но и людей рядом. К такому Будаев точно не привык, ведь он попросту никогда не видел такого Рому. Обычно и никогда до подобного не доходило. После первой же драки всё устаканивалось, когда Пятифанов выходил оттуда победителем, а проигравший сразу сдавал любые позиции и старался больше никак не провоцировать шайку хулиганов. Но сейчас эти взгляды, эта атмосфера между ними была не похожа ни на один прошлый конфликт. Это была не просто драка, а что-то на духовном уровне, подобно два злейших врага из комиксов марвел       встретились через столько лет. Две задние парты второго ряда сидели оставшееся время в полной тишине, кажется, что не шевелились, подобно деревьям, оцепенели на опушке леса. — Вы всё сделали? Скоро звонок, шевелитесь! — учительница была немногословна и дала понять, что лучше работу уже заканчивать и сдать. Антон с Полиной сделали всё уже давно, ведь для них это была заезженная и лёгкая тема, но вот несколько человек из класса ещё решали. Остальные два урока алгебры прошли без каких либо происшествий или стычек. Семён так и не появился, а Антон узнал, что тот сбежал с уроков. Где-то в глубине тлела надежда, что хоть Бабурин оставит его в покое, но суровая реальность намекала, что они объединятся вместе с Ромой. Петров снова вышел из школы самый последний, но это было сейчас к лучшему. Он знал, что его может поджидать Рома и Бяша где-то, поэтому торопиться он не стал. Погода была хуже, чем утром или вчера. С севера ползло свинцовое облако предвещая град или вьюгу. Где-то в чертогах леса, — где клубилась тьма, — выли сильные порывы ветра и оттого заходить в чащу совсем не хочется. Пришлось идти длинной дорогой, где заваленный снегом асфальт был нетронутым ни одним человеческим следам от ботинок. Темнота сочилась из-под корней старых елей, ветви их намертво замерзли в одной позе и покачивались лишь от сильного дуновения воздуха. Гнетущая атмосфера не давала Антону расслабиться до тех пор, пока он на горизонте не замечает знакомый дворик и чьи-то две фигуры суетящиеся там. В голове промелькнула мысль, что хулиганы вычислили где он живёт и пришли лично. Ускоряя шаг и скрипя ботинками, Петров разглядел Олю и отца-Бориса лепящих снеговика у калитки. — Почему ты не на работе? — Антон сухо произнес, слегка повысив голос, чтобы его услышали через громящий ветер. — Выходной дали. С Оленькой решили слепить снеговика, — отец слегка приблизился к своему сыну и улыбнулся сквозь боль, что таилась в его мыслях, — как в новой школе? — Всё отлично, — отрезает белесый и поправляет запотевшие очки, — а у вас как дела? Оленька была настолько увлечена игрой со снегом, что и не заметила сразу с кем разговаривал папа. Она энергично отряхивает свои розовые рукавицы, — что связала ей мама в свободное от работы по дому время, — и машет маленькой ладонью брату: — Как весело!!! Давай с нами, Тоша! Младшая сестра так светилась от счастья из-за проведенного времени с отцом, что, кажется, она вот-вот растопит весь снег своим теплом. Антон хоть и хотел остаться где-то в глубине сознания, но не мог. Обида перед родителями не даёт забыть всё, что они сделали. Будто эта печаль держит его на коротком поводке и не даёт шанса на любое веселье, перекрывая своими холодными руками все пути к перемирию с отцом и мамой. Может быть он их простит, скоро, но не сегодня. — Оля, прости, работы много на завтра делать, — он глаза виновато в пол опускает и ждёт уже, когда Оля начнёт выдумывать причины почему он должен остаться с ними, но отец её опережает и с холодной улыбкой молвит: — Пусть идёт. В выходные поиграем, да, Антон? А Антон кивает неуверенно, будто говоря глазами «Я не знаю, я не хочу», но соглашается и уходит от них под громкие возгласы Оли, домой. Мама вдохновенно приветствует сына и снова удаляется на кухню, видимо что-то готовит. А Петров скрывается за дверью своей комнаты и сбрасывает с себя тяжелый ранец. Таким он казался сейчас, в моменте, когда осознание произошедшего с ним за два дня, приходит наконец-то в его светлую голову. Даже ноги тяжелеют и опускаются на одинокий стол. — Сколько мне ещё пережить, чтобы наконец-то заслужить что-то хорошее? И Антон действительно не понимал почему всё навалилось на него килограммовым грузом. Готов ли он понести эту ношу сейчас? Не сломается в самый ответственный момент: когда Оле будет нужна помощь; родителям совет; защитить себя в школе? Остается лишь гадать, как девчонки гадают на ромашках в детстве, но сейчас последний её лепесток будет зависит от него. Настроение дома категорически отличалось от того, какое было в школе. Только в своей комнате ему не хотелось ни с кем враждовать или продумывать план мести. Рука тянется к выдвижному шкафчику, где лежали пилюли. Те самые, что держали его переживания в узде раньше, но сейчас неужели и они отказываются помогать? Таблетки дают нужный эффект и буквально за половину часа Антон впадает в глубокий сон. Его привычка ложиться слишком рано началась ещё пару лет назад, когда у родителей только начались постоянные ссоры. Он убегал в царство Морфея, чтобы не слышать эти беспричинные оскорбления или звук бьющейся посуды на кухне, той что отец подарил маме на восьмое марта. Красивая, дорогая и такая желанная мамой — бесформенными осколками валялась на паркете после их ссоры. Он слышал тогда мамины рыдания взахлёб держа в руках одну чашку, — что осталась цела, — и видел, как тогда разбились ни посуда, а человеческое сердце. Утром его разбудил отец, ибо после таких серьёзных таблеток не услышать будильник было несложно. Склонившийся перед раковиной, когда он чистил зубы, — болезненно задевая десну щёткой, — он заметил в зеркале ещё один синяк: кривая фиолетовая клякса была размазана на ребре. Такими же мазками он рисовал закаты, цветы и пейзажи, но сейчас это напоминала ни его картины, а боль. Глухую, что въедалась в его органы и кожу. Он ещё час мог рассматривать эту роспись оставленную Бабуриным, но мать гаркнула на него, что тот опоздает. Сегодня он не наденет рубашку, его выбор пал на обыкновенный белый свитер. В надежде, что он его не испачкает сегодня — Антон покинул дом.

***

Первый урок прошёл сумбурно и с классной руководительницей, что отчитывала почти каждого за плохие результаты в учёбе, делала замечания всем и грозилась не допустить к решающим экзаменам в конце учебного года. Не все её слушали, а вернее — Антон не слушал. К нему это никак не относится, ведь его оценками можно лишь позавидовать. Круглый отличник всегда выделялся своей успеваемостью и даже гордился этим. Ему казалось это единственное, чем он мог похвастаться перед семьей. Второй урок был геометрия. Такой ненавистный предмет для всех учеников. — Тоша, у нас сейчас геометрия, — Полина подошла к нему на перемене и вновь заговорила первая. — Да, я знаю. Что-то не так? — Петров не до конца понимал зачем она говорит про это, тем более они стояли уже у кабинета с химией. — Ну, — она специально делает длинную паузу и продолжает: — мы работаем группами там, а нас уже давно разделили по трое… И если ты отсядешь от меня, то я пойму и не обижусь! Моя группа довольно специфичная… Антон кажется уже знал из кого состоит эта группа и знал чьи фамилия назовет Морозова с минуты на минуту, но детская надежда умоляла Полину назвать другие имена. Петров опустил свои плечи слегка ниже, потупил взгляд и ждал, когда продолжит его собеседница: — Я с Ромой и Бяшей… Просто учительница решила, что я их буду как-то мотивировать… Мотивируешь одного из них ты точно, только жаль не в геометрии. — Нет, Полин, я тебя с ними не оставлю. После этих слов она громко выдохнула всё сожаление в пол и заметно повеселела. Антону было жаль её, что ей приходится работать с этими неучами одной, ради неё он готов пожертвовать своим комфортом и помочь ей. Но и возможность отыграться на Роме не упустит, ведь на уроках он ему ничего не может сделать, и это его единственный шанс повернуть ситуацию в свою пользу. Все заняли места, все готовы к групповым работам, кроме одной из команд, где царил немой хаос. Их сейчас сдерживает лишь Полина. Девочка, что стала ядром их столкновений и никто из них не хотел пасть в её глазах, кроме, конечно Бяши, который в свою очередь отмачивал нелепые шутки и иногда даже веселил Морозову своим сумасбродством. — …я ему так и сказал, на! Видела бы ты его! — Игорь единственный, кто не испытывал никакого дискомфорта ни к Антону, ни к Полине, поэтому раскрепостился он сразу и быстро. Уже через пару минут от начала урока травил шутки и рассказывал какие-то истории. Он кардинально отличался от мрачного Ромы, может быть даже и с Антоном он подружился… — Скоро урок закончится, — Антон уже хотел закончить эти страдания сам и быстрее приступить к заданиям. — Он только начался, мудила, — молчаливый Рома встрял в разговор сразу же, как только Антон едва успел открыть рот. — Нам даже и этого времени не хватит, чтобы с тобой что-то решить. Атмосфера ухудшалась с каждым словом Петрова, ведь взгляд Ромы мутнел с каждой секундой. Он смотрел на него исподлобья своими помутневшими глазами и кажется представлял, как он размажет белобрысого на парте, но красным светом для него была молчаливая Полина, что уже пыталась решить задание. По ней было видно, что она чувствовала вину перед Антоном, на лице всё написано было. — Полин, помоги решить. Ему не нужна была помощь с заданием, ему нужно было внимание Полины, которые так хотел заполучить Пятифанов. Морозова мигом поворачивается к Антону с ручкой в руке, а юноша двигается ближе к ней, почти касается, но не позволяет себе этого. — Что тебе именно непонятно? Антон показывает пальцем на одно из заданий и Полина замирает перед листком, будто сама вспоминает как решать. Сейчас Антон впервые не смотрел на Пятифанова, но он чувствовал его зелёные глаза на своем лице, ощущал их жар и одновременно мертвый холод. Он знал, что если поднимет свои глаза на него — он будет смотреть ни моргая, ни дыша. Проигнорированный Пятифан не может смириться с этой ситуацией — он наиграно размахивает рукой и сбивает пенал Петрова на пол. С громким звуком все ручки и карандаши вылетают в полете и каждая приземляется на разном месте. Рома ухмыляется, сипло смеется и шепотом извиняется, но это было настолько неискренне, что в горле мигом пересохло. Петров игнорирует его извинение и нагибается, чтобы поднять всё, что выпало из тряпичного пенала. Антон видит движение со стороны Ромы и замирает с ручкой на полу. — Я помогу, Тошик. Патлатый следом нагибается около парты и в считанные секунды замирает перед одноклассником. Его рука цепляется за ручку, что держит Петров, тянет на себя не только стержень, но и самого Антона и замечает, что Петров пошатнулся на своем стуле, но продолжает держаться за гелевую ручку. Они оба сейчас молчат, но не отводят друг от друга взгляд. Пятифанов скалится, его губы расползаются в агрессивной улыбке, а Антон лишь глотает тягучие слюни, что встали поперёк. — Внимательнее надо следить за вещами и за тем с кем общаешься, Тоша, — последнее несколько слов он сказал ему тихо, кроме их это никто не услышал. Антон замер, он чувствовал как напряжены руки Пятифанова через стержень ручки. Кажется, он сейчас услышал хруст пластика. Рома тянет сильно и резко на себя, силы у него хватает, чтобы сдвинуть Антона с лавки, а у того, наоборот, не хватает сил, чтобы сохранить равновесие. Секунда и Антон встретился коленками с деревянным полом. Рома возвышался на своем месте и смотрел на белесого сверху, улыбаясь. А Петрова, будто приковали кандалами к земле, он лишь смотрел на Пятифана дикими глазами, а в мыльных зрачках таилось пожелание смерти своему однокласснику. — Ты куда полетел, на? — Бяша в очередной раз размыкает порочный круг их переглядок. Полина тоже испугалась, когда Антон неожиданно пропал со своего места. — Никуда. Петров неторопливо поднялся. Его колени неприятно ныли из-за резкого столкновения с полом, но его больше беспокоили чувство, что скапливалось где-то внутри, нарастало под ребрами как опухоль. Ромка напряженной ладонью протягивает ручку, где красовалась хаотичная трещина. Сломал всё-таки. — Себе оставь, — едко выплевывает Антон, кажется он сейчас захлебнется сам от своего яда. Полина осадила их грозным взглядом голубых глаз, напоминающих в этот момент ледяную стужу или иней на стеклах. Её скованная поза молчаливо намекала, что ей неприятно слушать подобные стычки. И лишь ради Морозовой они успокоились, но надолго-ли? Кажется, только она могла держать между ними недолгое перемирие, перед Ромой точно. В такие моменты он напоминал ручного пса, хозяйкой которого является та самая Полина. И однажды его влюбленность встанет ему поперёк. Зря он тогда дал этот малейший намёк на какие-то теплые чувства, что он испытывает к Морозовой… Зря. Антон такое точно не забудет, а будучи в таких отношениях с ним — он воспользуется этим, когда Рома Пятифанов перейдет невидимую черту. Черту, которая была только в голове Антона. И тогда он поймет, что таким людям, как он, тоже возможно перейти дорогу. — …и чё, получается, мы всё, на? — глаза Игоря с каждой секундой осознания, наполнялись невинной радостью, детской и чистой. В голове не укладывалось, как он может дружить с таким человеком, как Пятифанов. Но вдруг они этим и дополняют друг друга? — И самые последние… — Морозова опустила свои пушистые смольные реснички, потупила взгляд в пол. — Ещё и опоздали на следующий урок. Антон был совершенно не рад такому раскладу, ведь они с Полиной рассчитывали закончить работу раньше и уж точно не сидеть всю перемену и начало урока здесь, с ним. Но мысль, что они сделали всё, — что от них требовалась, — успокаивала. Он уже предвкушал сладкий вкус победной пятерки и похвалу учительницы. Это чувство всегда приятно жгло где-то внутри, будто какое маленькое достижение, которое сейчас было так нужно ему. — Погнали на матешу, на, — Бяша один из первых вылетел из пустого кабинета в такой же пустой коридор. Антон вышел следом, огибая взглядом коридор, он невольно вспоминает самую первую встречу с бандой Пятифана. — Меня подождите!!! — выкрикивает где-то сзади отставшая Полина Морозова. На следующий урок они, как и упомянула ранее — опоздали. Не слишком, но выговор все получили, ведь плевать учительнице, где и по какому поводу они задержались. Математика проходит более чем спокойно. Пару раз спрашивали Петрова, который эту тему давным-давно прошёл в прошлой школе. На перемене Антон вместе с Полиной решили остаться в классе. Как странно, Пятифанов с Будаевым тоже так решили, хотя всё время в перерыве бегают курить или без цели шатаются по коридорам, то и дело задирая младших. Петров просёк сразу почему Ромка решил отсидеться в классе: сторожить же Морозову как-то надо. Как только между ними завязался ненавязчивый диалог о простой школьной жизни — задние парты мгновенно затихли, а точнее — патлатый сразу замолчал. Петрова это даже развеселило в моменте, но виду не подал специально. Пусть Ромка думает, что одноклассник не видел их. — Полин, ты далеко от школы живёшь? — Не особо, а что такое? — Полина склонила голову на бок и невольно случаю встретилась своими глазами, — цвета теплого моря, — с глазами, подобными заледенелому айсбергу в океане. Неохотная пауза повисла между ними, они продолжали мерить взглядом чужие глаза, будто оба пытаются что-то узнать у них, спросить у смольных зрачков, что их беспокоит. Тишину прерывало лишь тихое, сдавленное дыхание и шуршание листочков сзади. — Может тебя проводить? — Антон сказал это громче, чем предыдущие слова и не случайно — специально, чтобы Пятифанов услышал. А он, словно этого и ждал, вжался в скрипучий стул и затаил дыхание в знак ожидания ответа Полины. Кажется, сейчас от её слов зависит не только будущие планы Антона, но и судьба Ромы. — У меня скрипка после уроков, если ты только подождёшь, — ответ незначительный, то ли да, то ли нет, но этого больше, чем достаточно, чтобы Антону начать действовать. В это же мгновение сзади раздался скрип деревянной парты и шаги в сторону места Антона с Полиной. Громкий топот наполнял пустой класс. Пятифанов проходит мимо одноклассников не проронив ни одного слово, лишь хлопает деревянной дверью.

***

Свинцовые облака вдалеке звенели могучим рёвом. Большие и мягкие снежные хлопья клубились в чудаковатых танцах и с нежностью спускались на заснеженный асфальт около школы. Крыльцо редко чистили, потому и ноги утопали в сугробах, словно в зыбучем песке, как в фильме Индиана Джонс. Отец любил его смотреть в свои выходные и Антону нравилось когда-то. На фоне ослепительной белизны деревья казались необычайно тёмные, но сейчас лес будто спал крепким и детским сном. Всё казалось таким тихим, будто мир остановился сразу же, когда Петров вышел со школы. На фоне такой умиротворённой природы, тревога, подобно ветру, выла внутри у мальчика, захлёстывая всё на своем пути. Что-то в глубине мешало вдохнуть морозный воздух полной грудью, будто нутро его предупреждает остановиться. Неизвестно сколько нужно ждать Полину, но с каждой минутой голову заполняли чужие мысли, страшные и беспричинные. Тревога съедала разум и заполнялась быстрее, чем кувшин с водой. Хотелось развернуться, уйти домой и забыть про встречу с Морозовой, но чтобы она подумала? Как потом смотреть ей в глаза после этого? А если узнает ещё и Пятифанов? Он же точно подумает, что тот струсил он именно его, точно примет всё на свой счёт. Нет, такого он допустить не может. И продолжал он стоять чуть поодаль крыльца с паническим чувством страха. Пока была перемена дети то и дело выбегали из школы на ступеньки, чтобы охладиться после детских игр или хапнуть в руку горсть белого снега, тоже для игр. Некоторые, так же как и Антон, уходили с уроков домой размахивая своими ранцами и что-то бурно обсуждая по дороге с провожающими их друзьями. Но когда подали душераздирающую трель звонка — все скрылись по своим классам, наступила тишина. Антон стоял один посреди заснеженных тропинок у школы. Как назло он забыл сегодня перчатки, а карманы старой парки не особо согревали пальцы. Холодный дуновения воздуха то и дело вторгались в свободное пространство под курткой, заставляло его невольно ёжиться и вжимать дрожащие плечи в куртку глубже. Подул холодный и едкий северный ветер навевая за собой следом запах крепкого табака дешёвой сигареты, что была выкурена совсем недавно. Аромат такой терпкий и непривычный, что Петров морщит нос в знак отвращения к безликому курильщику. Мысли заполняются дымом воспоминаний, что этот запах кажется знакомый… Ни запах сигарет, а именно этих дешёвых. Может их все старшеклассники курили, но сейчас перед глазами вспыхивает только одно лицо. Где-то позади послышались шаги, снег хрустел под подошвой отчетливо и громко, что понять с какой стороны дело нетрудное. У Антона ноги приросли, кажется, к замерзшей почве — сдвинуть их было сейчас невозможным. Эта страх, что разгуливал свободно по мышцам, стопорил его тело. Кандалы на ногах с каждой секундой утяжелялись с неистовой силой, стоило лишь шагам позади остановиться. Раздался звонкий голос за спиной. Кажется птицы, сидящие на ветках, отозвались испуганным граем от нарушителя тишины и полетели прочь. Даже они испугались. — Давно не виделись, правда? Сил лишь хватило, чтобы развернуться, под скрип снега на земле, и взглянуть в перекошенное от гнева, лицо Ромы… Его желваки пульсировали от крепкого сжатия челюсти. Как у него ещё не раскрошились зубы? А выступающие вены из-под шапки намекали на не очень хорошее расположение духа. Но его глаза демонстрировали агрессию куда больше, чем всё остальное. Злоба заполняла каждую клеточку его тела, одурманивала его своими чарами. Как долго он сможет контролировать это? — Я же тебя предупреждал? — Рома сокращает дистанцию, — Отвечай, сука приезжая! Все таки план Антона дал свои плоды… Так быстро. — Отойди подальше. Боюсь бешенством заразиться. Пятифанов в ступоре откидывает бровь наверх. Он ожидал совершенно другую реакцию от этого дистрофика, но почему? Почему зная, что он сейчас получит по своему фарфоровому лицу он до сих пор пререкается? Неужели не боится или блефует, чтобы застать хулигана врасплох? — Потерпишь, хуила, — Пятифан не из тех кто будет церемониться. Ромка был гораздо шустрее Семёна, словно какой-то дикий зверёныш. Поэтому Петров даже не успел никак среагировать на летящий кулак прямиком в лицо. Боль приходит не сразу, даёт мгновение, чтобы понять, что сейчас произошло. Он слышал, как содрогнулась его челюсть, как она рефлекторно сжалась с громким скрежетом зубов. Жевательные мышцы бились в немой агонии, боль была нарастающая по всей нижней части лица. Кажется сейчас его лишили дара речи: он не может разомкнуть рот, чтобы что-то ответить своему обидчику в лице Ромы Пятифанова. А в Роме кипела ярость, словно в жерле вулкана. Он не собирается ждать, когда Петров отойдет от первого удара — демонстративно подносит кулак к лицу и без замаха бьет по переносице. Кажется, Пятифанов слышал хруст… Очки. Хлюпкий мостик у линз прогибается под силой прилетевшего кулака. Они последний раз отплеснули, уходящее за тучи, солнцем и полетели в мягкий снег. Утонули в ближайшем сугробе, бесследно пропав в нём. Перед голубыми глазами размывается картинка. Серебристые облака под головой теперь смутные пятна, а Пятифанов мыльный силуэт стоящий рядом. Теперь он ни видит его померкшие глаза, ни видит скачущие тени в них и непередаваемую боль. Голова кружится, прозрачные картинки перед глазами судорожно скачут, будто дрожат. Но боль уходит на второй план, лишь стоило вспомнить, как Петров выхватывает надежду из рук хулигана и разбивает её в мелкие бесформенные осколки на его глазах. Как же приятен был этот вкус… А удары — меньшее, что может сделать Пятифанов. Все равно Антон сделал ему в стократ больнее. Ему нравилось чувствовать, что он хоть как-то задел его самолюбие, не лично, но своими руками точно. И ему нравилось даже сейчас чувствовать себя победителем. Антон выронил болезненный смех из алых и искусанных губ, замер. — Я же сказал тебе, Петров. Снова удар, сильнее. Ноги подкосились — Антон падает назад себя. Приземляется на замерзшую корку льда спиной, по позвоночнику пробегает острая боль, словно забивают один из гвоздей в спинной мозг. Под коркой сугроб был мягкий, приятный, словно пуховым матрац — ты ложишься на него, а он растворяется под тобой, засасывает глубже, подобно песку на пляже. Снег забивается под одежду, обжигает кожу своим холодом и медленно тает под слабым теплом его тела. Только отрицательная температура мешала полностью расслабиться, ибо пальцы на руках отказывали шевелиться, онемели, будто отрезали их точно, а посиневшие от холода ногти — выделялись контрастом на этой снежной белизне. Он лежал смирно и улыбался смотря наверх — на пушистой облако, что проплывало над головой, а контур был его размыт, словно пятно от краски на чистом холсте. Пушистые снежинки спускались с неба медленно и плавно, оседая на обледеневшем лице Антона, не спеша тают и остаются прозрачными каплями на щеках. Победное чувство крепло на кончике языка. Антон чувствовал, как густая кровь заполняет его рот и понимал, что если он её не сплюнет — захлебнется. Нелепая смерть? Однозначно. Он скидывает голову на бок, а изо рта выплёскивается красная жидкость. Вязкие слюни стекают с подбородка и капают на шею, струйки крови засыхают на ветру. Белоснежный и девственный снег в одно мгновение окрашивается в красный — там впиталась густая кровь вперемешку со слюнями. Теперь Антон видел перед собой цвет собственной крови и от что-то внутри вздрагивает от металлического запаха. Краем глаза он замечает, что тьма вокруг зашевелилась вновь, будто в ней скакали чьи-то тени… Они шептали ему что-то неясное, на что-то подталкивали его. Вновь перед глазами расплывается граница дозволенного, как тогда с Семёном. — Да моя десятилетняя сестра больнее бьёт. Это точно он сказал? Его лицо озарила улыбка, настолько широкая, что казалось он улыбался от уха до уха. Уголки рта истерично подрагивали, губы обнажали крепкие, белые зубы. Капли крови из носа тоненькой струйкой пачкали десна и зубы, подобно хищнику, что только что-то отобедал каким-то зверьком… Его оскал был такой… Нездоровый совсем. Тень от лобной кости скрывала узкие зрачки, что дергались под ритм сердца. Они бегали по всему Пятифанову, запоминали каждую морщину или шрам поставленный в драке. — Я тебя прирежу, пидрила чокнутая, — Ромка сглатывает слюни, даже без очков, Антон чувствует, как хулиган сначала опешил от его гримасы. Что-то щёлкнуло у патлатого за пазухой и в это же мгновение его взору показался раскладной нож, что лезвием указывал на Петрова, будто сам выбирал цель. Острие переливалась в лучах солнца, в нём же отражалось Ромкино лицо, перекошенное от гнева. Покрутил он его в воздухе, а оружие охотно следовал за каждым движением хозяина… Такой острый, словно воздух резал на мелкие кусочки. — Кишка тонка, Пятифанов, — Петров сдавливает сиплый смех. Рома невольно хмыкнул от фразы Петрова, но в его глазах играл азарт. Щёки обжигал неистовый гнев, а ноздри раздувались сильнее, точно быку красную тряпку показали. Вена на лбу лишь лихорадочно пульсировала, а волосы под шапкой слипались от пота. — Ты от чего такой ебнутый? К чему этот вопрос? Неужели Пятифанов ждал, что он расплачется перед ним, будет валяться в ногах и умолять, чтобы его не били? Вот так сюрприз, Ромка. Скалящийся Петров, вопреки ему холодному оружию в руках, решается ответить. Ударом в его челюсть. В глазах вспыхнули тысячи огней, как только его рука столкнулась с подбородком хулигана. Приятное чувство расползалось внутри с бешеной скоростью. С громким ударом об зубы, патлатый теряет равновесие и падает в сугроб. Кажется, он не бил с такой силой и безумством никогда… Но не хотелось на этом останавливаться: хотелось забить того ногами, кулаками, стереть свои костяшки до костей об его разбитое лицо и смеяться над его бесхребетностью к Полине. Петров поднялся с холодной земли несмотря на сильное головокружение. Он сжал кулаки и смотрел точно в глаза Пятифанова, который теперь сам лежал на белом снегу окрашенным пятнами кровью. А он в ответ. Опять эти переглядки, как в туалете прошлый раз — сцепились они глазами вместе. Обе пары безумные и мутные. Они не передавали сейчас ничего, кроме животной агрессии. Взгляд, что у одного, что у другого был полностью затуманен, ни одного малейшего просвета на трезвый ум, будто глазами они пытались всадить нож под ребро своему оппоненту глубже. Их гнев отравлял их самих со скоростью света. Петров незамысловатым движением придавливает твердой подошвой правую руку хулигана, где хранился нож. Он сдавливал пальцы до тех пор, пока патлатый не сдался от боли и не выпустил лезвие из цепких пальцев. Он проваливается снег, как и очки Антона. Громкий шёпот в голове придавал ему силы, подсказывал, что делал, а он слушал и вникал в каждое слово. Антон чувствовал, как дрожали от силы давления бледные пальцы Пятифанова под ногой, чувствовал, как скрипят его кости. Он знал, что ему больно, но Рома не подавал вида, ни одна мышца на лице его не дернулась и взгляд ни капли не поменялся. Опьяняющие чувство, что сейчас именно он ведет ситуацию — дурила голову совсем. Антон был на грани своего безумства и он поддается этому. — Ты такой жалкий, Пятифанов. Но неожиданно для всех — Антон чувствует слабость во всём теле, а перед глазами тёмная пелена, напоминающая туман в мультфильме про ёжика. Сначала он подумал, что это просто из-за резкой смены давления, но его мышцы сковывает непонятное чувство, а ноги предательски подкашиваются. Под сжатыми веками сыпались красные искры, а любой звук утраивался. Сердце точно с ума сошло внутри. Теперь он упал без помощи Пятифанова. — Антон!!! — Девичий голос раздался где-то глубоко, за гранью восприятия мира… Звонкий и тягучий, словно именно он заставил его закрыть веки. И он падает в холодный снег беспамятства.