Поля́рность

Перед глазами тьма, словно Антон в сон провалился — странный и непонятный. Но он не мог проснуться, ведь тяжёлые веки придавливали и не давали и шанса. В глазах темнота искрила, словно самые красивые салюты в праздничную ночь. Она затягивала его в свои объятия и пыталась забрать с собой чёрными лапами. Остатки трезвого разума боролись с приторной сонливостью, но попытки были незначительные и лишь изредка Антон, сквозь туман пелены, слышал звонкие голоса под ухом, что что-то бурно обсуждали. Петров понимал чьи это голоса, но ответить ему не хватало сил, будто всё тело превратилось в камень, а язык зажевало где-то в глотке, перемолов в свежий фарш. — …что случилось?! — …в душе не ебу. Это же голос Пятифанова… Он узнал его даже будучи в полумертвом состояние, но что они обсуждают? Антон вдыхает морозный воздух и вновь проваливается в небытиё. Чернота снова пугала, как никогда раньше. Сейчас она казалась такой агрессивной и пыталась, будто задушить того своими щупальцами, а ведь до сегодняшнего дня он её никогда не боялся… Даже изредка посмеивался над фантазией Олькиной, когда она верещала, что там кто-то есть. Тогда почему сейчас эта темнота настолько пугала Антона? — …я надеюсь ты меня услышал… — …да-да, хватит. Опять обрывки их диалога раздались в черепной коробке, эхом дублировались каждые гласные буквы. Антон чувствует, что чужие и холодные руки касаются его обмякшего тела в попытках поднять с заледенелой земли. Сначала он даже и поддается попыткам помочь ему, но сознание постепенно приходит к нему, медленно, но верно — небытие уходит на второй план. Как только появилась возможность — он распахнул глаза. Его бесцветные ресницы задрожали на ветру, а ни них падали чудные снежинки. Яркий свет бьёт по вискам, непривычно видеть ясное небо после минутной темноты. Щурится, пытается разглядеть как он мог встать сам… Пятифанов. Замечает под руками чужие руки: разбитые костяшки и алые брызги на них, которые уже застыли от январского холода. Ногти побелевшие впивались в парку Петрова, а синие, — от холода, — пальцы были напряжены и это чувствовалось даже сквозь толстый слой одежды. Антон дергается, а в силу своего состояния это выходит очень нелепо, но буквально мгновение, и всё встаёт на свои места в его голове: Пятифанов. Ему. Помогает. — Антоша!!! — крикливый девичий голос разбивает остатки сонной пелены до конца. Антон почувствовал своим телом как мышцы Пятифанова, — сквозь кожаную куртку, — напряглись и сильнее, чем когда-либо. Но почему он до сих пор его держит? — Живой же… — словно Ромка хотел дополнить свою фразу какой-то колкостью, но вместо этого как-то по звериному дёрнулся и прикусил язык. — Как я волновалась за тебя! — на мраморном лице девочки проскакивает некая боль, что была неизвестна Петрову. — Отпусти. Петров спокойно отчеканил и пытался сам выбраться из цепких лап Пятифанова. И это у него выходит с первого раза, только, вот, ноги дрожат от непонятных ощущений. Чувствуются, что они словно ватные, не слушают хозяина и сами решают, что делать им. — Да больно нужен ты мне, — Ромка руки свои опускает мигом и в карманы прячет дрожащие ладони. Но, вот, только тело Петрова без помощи не было готово существовать — подкашиваются ноги, ботинки в снег проваливаются и Антон едва успевает найти в себе силы, чтобы не упасть. Он не может себе это позволить, тем более, когда перед ним Пятифанов. Вцепится, но стоять будет. Что и сейчас происходит — пытается балансировать со своими затекшими ногами на земле. — Рома, держи его!!! — от громкого голоса Полины уже голова начинает болеть, морщится от каждой её фразы невольно. Пятифанов этого не хотел совсем, но как отказать Полине? Шустро руку под чужую заносит, но его одергивают в это же мгновения, нахально ещё так: — Ты глухой? Мне не нужна твоя помощь. Антон отшатнулся чуть дальше от хулигана и колким взглядом осадил того. — А я тебе советую не отказываться от моей помощи. Вновь чувствовалось, что между ними тучи сгущаются, а атмосфера уходит на нет. Ромка цепляется за чужой рукав пальцами, ногтями впивается в мягкую ткань и тянет белобрысого на себя, как тогда — на биологии. Но сейчас он стоит на ногах плотно, пытается удержаться и вроде получается. А глаза опять смотрят на чужие и те в ответ. Только вот эта стычка не была долгой: лишь мазнули глаза по чужому лицу, по улыбке, по застывшим зелёным глазам, на запекшуюся алую кровь на его щеке. Кажется Антон увидел, что Пятифан облизал свои пересохшие губы, лишь от одних его ран на его лице. Довольствовался как дитя, которому купили долгожданную игрушку. В глазах Полины витала тревога с примесью сожалению, ведь именно из-за неё они сцепились вновь. В её зрачках отражались хрустальные капли слёз, а пунцовые губы подрагивали от бессилия. Страшно представить, что в девичьей голове творилось сейчас и как она себя винила за случившееся… Только она-то и не догадывается, что их соперничество было гораздо дальше чувств Пятифанова к ней — это уже была игра, где победитель будет один и пока у них ничья. Боковым зрением Антон приметил лавочку, что находилась совсем рядом от них и это сейчас его единственное спасение. Долго думать не стал — пошёл к ней на ватных ногах, ботинками загребая горсть снега внутрь, но сейчас сырые носки казались сущими пустяками. Хоть и лавка была засыпана белыми хлопьями, но Антон не обратил внимание — сел, провалившись в небольшой сугроб, а он его холодом своим обжигал в ответ. Снежинки таяли под ним, щекотали под курткой, а у него голова другим сейчас занята. — Как ты, Антон? — молвит девочка рядом, а рука её аккуратно касается плеча блондина. Жар её тела ощущался через розовую вязаную варежку, что прятала под собой длинные и красивые пальчики, которые так ловко справлялись со скрипкой. Антон невольно ловит себя на мысли, что даже напялив на себя зимнюю одежду она до сих пор выглядит прелестно, словно на свете и нет той вещи, что может испортить её. — А что произошло? Антон лишь запомнил, когда он кулаки свои дрожащие к лицу Ромы протягивает, а дальше тишина и кромешная тьма. — Ты упал без сознания… Я так испугалась, — голос её сладкий сейчас казался совершенно другим — дрожащим, робким и сиплым. — У меня не было такого раньше, — Петров запустил свои покалеченные морозом пальцы в белёсые волосы в попытках унять боль в висках. — Тебя, дистрофика, ноги не держат, а когда упал головой приложился, — хулиган зажал губами последнюю сигарету из пачки и где-то в руке щёлкнула зажигалка, слабым огнём опаляя бумагу с табаком, — мозгами пошевели или последние выбил? — Лучше бы я тебе зубы последние выбил. Пятифанов невольно ухмыльнулся и вдохнул через фильтр сигареты никотин, а изо рта выпустил серый клуб дыма, что по ветру растворился мигом. В его глазах помимо злобы и отвращения к блондину, где-то вдали, читалось явное удивление. Удивление, что этот новенький ещё может перечить ему и язвить, а ещё больше удивляло, что он же и может ответить за свой базар. Патлатый глаза свои болотные опустил на руку, что прижал Петров в снегу до падения: заметил яркие следы подошвы, а с грязью смешалась и кровь. Сейчас для него это обычный пустяк, но ещё минутой назад пальцы предательски ныли и напоминали о том случае: о его заледенелых глазах и той потаённой жестокости, что тогда впервые просочилась сквозь мраморную кожу мальчика. Обычный ботаник? Хах! — Антон! Ты-то куда?! — Морозова возмущенно глазами своими хлопает и не понимает, что они опять сцепились. — Прости, что не справился с ролью местного терпилы. Для вас видимо привычно, что тебе и твоим дружкам ответить не могут. Петров покосился мутными глазами на докурившего сигарету Пятифана. Клубы свинцового дыма прятали его глаза, но даже так было можно прочувствовать его колючий взгляд и хитрую ухмылку, что так норовилось стереть с его лица. Петров только сейчас понимает, что его очки утерялись в цепких лапах белого снега. Из-за головной боли он и сразу не вспомнил. — Ещё и очки потерял, — Петрова совершенно такой расклад не устраивал, ведь Ромка вышел из воды сухим и как это его может не злить? — Полин, прости, что не проводил. Мне лучше домой сейчас. — Может мы тебя проводим? Тош, я переживаю как ты дойдешь-то? — Мы? — Петров невольно смеется переводя взгляд с Полины на Рому, — нет, спасибо. Всё в порядке, не переживай. Петров поднимается с деревянной лавочки и ватными ногами встаёт на твёрдую землю. Пошатнувшийся, он прощается с Полиной, а с Ромой — нет, который к этому времени уже докурил свою последнюю сигарету и выкинул потухшую в снег. Оставшийся фильтр под ногами навеивает воспоминания о произошедшей драки, поэтому Антон поспешил удалиться с поляны у школы. Все его мысли были заняты о неудачной мести Пятифанову: о драке, где он потерял сознание, так и не ударив своего одноклассника в ответ. Он был слишком близко, чтобы отказаться от этой цели, но судьба решила сыграть с ним злую и несмешную шутку. Рыхлый снег скрипел под натиском ботинок и только он смог вынудить его из раздумий. Блеклое солнце одаривало последними, на сегодня, лучами зимнюю поляну, а снежинки под ними искрили волшебно. Ветер стих, но только в чаще гудел звериным рёвом, словно отпугивая от леса любопытных детей. Облака жили своей жизнь в чудаковатой форме и лишь изредка меняли своё направление. Погода, на удивление, успокоилась после утренней метели, будто кто-то ей помог, ведь Тайга никогда мирным климатом не выделялась. На горизонте виднеется размытый силуэт. Сейчас он лишь хотел зайти в тёплый дом и оставить всё плохое за деревянной калиткой. — Антон? Почему так долго?! — мать Петрова, как обычно, в плохом настроение и это ощущалось по её басистому гонору. Спасало лишь то, что его никто не встречал, а она была где-то на кухне. Как же ему повезло, что никто не будет лицезреть его кровавое месиво, что застыло от лютых морозов зимы на щеках. — Контрольная была, — он тихо отчеканил, оставив старую парку на одиноком круче в коридоре, побежал наверх. Самое последнее, что он хотел сейчас — увидеть Олю. Его младшую сестру, что точно испугается при видя его лица. Как ей потом объяснить, что он просто не мог избежать драки никаким образом? А поймет ли она, что это ради его чести и чтобы попросту выживать в этой школе с этими отбитыми одноклассниками? Она слишком маленькая и невинная для всего дерьма. Ей не нужно знать о его проблемах, он должен оставаться для неё опорой в любую минуту и самой железной спиной, за которой можно будет спрятаться. По скрипящим половицам Антон с легкостью проскользнул в свою комнату. Первым делом он сбросил с себя такой тяжелый, — в этот момент, — свитер. В зеркале он увидел свои ребра, что торчали штыками наружу, а под мраморной кожей просвечивали тонкие синие нити. Там же и красовались синяки поставленные в первой драке. Но ярче всего выделялись ключицы. Их силуэты вычурно выпирали сквозь кожу и выделялись на фоне всего тела. Ему не нравилось своё слабое тело. В моменты, когда нужно оголяться перед кем-то, — будь это обычный врач или в раздевалке между физкультурой, — это чувствовалось особенно ярко. Антон устал. Ни из-за школы, а что происходит в его жизни каждый день… Мысли путались, разнились и портили без того плохое настроение. Поэтому лучшим вариантом стало выплеснуть все свои ненужные эмоции на шершавый лист бумаги угольным карандашом. Единственное, что помогает ему в такое время. Склонившийся перед бумагой, Антон выдохнул скопившуюся тревогу. Перед глазами забегали разные пейзажи, что он заметил в Тайге за несколько дней пребывания: чёрный лес, словно скрывающий самые страшные тайны мира; свои сны, что участились и Полину. Девочка, что сошла точно из картины Яна Вермеера — врезалась в его память, точно ржавыми гвоздями и никаким молотком не вытянуть её густые ресницы, смольные локоны и глаза цвета небесной синевы. Но больше всего её доброта оставила след в памяти. Жаль, что на обычном наброске не передать всю её детскую невинность и искренность. Петров выводил аккуратные линии плавными взмахами руки. Пальцы вздрагивали, стоило лишь представить её лицо перед глазами. Как художник он подметил цветотип Морозовой: зима в чистом виде — лилейная кожа и мрачные волосы. Чёрный карандаш едва затрагивал границу бумаги, вырисовывал блеклое строение черепа и глаза. Во взгляде хотелось передать всю её личность, стоит лишь постараться. Когда перо коснулось глаз — в его памяти ворвался другой образ, другого человека. Агрессия опрокинула на спину идиллию, что тлела в душе, когда Антон рисовал одноклассницу. Внутри что-то замерзает, а что-то наоборот — растекается горячим по венам. Ладонь вздрагивает и карандаш следует за её движением: появилась чёрная, насыщенная линия. А затем ещё. И ещё. Рука парировала перед бумагой, но уже в разы быстрее и злее — она делала четкие и рваные движения, совсем непохожие на те, какими он рисовал Морозову. Отголоски дня врезались в память, занимали всё пространство в ней и отвлекли его от романтичного образа Полины. Каждый штрих становился ярче, форма черепа заострялась и уже виднелись острые скулы. Совсем на первую скрипку школы не похоже… Его рука дергалась в воздухе до тех пор пока на бумаге не появилось отчётливое очертание мужского лица: густые брови приблизившиеся к переносице, массивная челюсть и глаза. Глаза, где прятались разные мысли и чувства, которые никогда не узнать Антону. Когда вспышка вдохновения начала отпускать и энтузиазм к рисованию постепенно пропал, Антон вздрогнул, глядя своими опухшими глазами на листочек, где застыло лицо Ромы, того самого хулигана, что заставлял его бороться каждый день со своим утаённым зверем. Застывшим на бумаге он казался не таким, кем являлся на самом деле. Острые скулы и длинный подбородок был высечен на листке, а глаза выделялись ещё ярче из-за нажатия карандаша. Его мертвый полупрофиль разнился в глазах и появлялся в воспоминаниях о той драке. Его кулаки замахнулись перед лицом и растаяли в воспоминаниях вновь. — Ненавижу тебя. Петров выругался себе под нос и занёс карандаш перед листом — перечеркнул его глаза чёрным грифелем. И перечёркивал до тех пор, пока вместо его лица не засияла чёрная беспросветная дыра. Пару таких штрихов и он проделает дыру посередине листа, но лист было жаль больше, чем не жаль лицо Пятифанова, поэтому он вовремя остановил свою руку. Чувства затупили разум. Антон уже не мог различать, что было грёзами, а что реальностью. Он видел его лицо перед собой, но теперь оно обрело цвета, все оттенки холодного. Его крепкие зубы светились в улыбке, а брови подрагивали. Внутри Антона война, он боролся со злостью и пытался потушить всё в себе. Хотелось даже упасть на холодный снег точно также, как сегодня после школы. Он заносит свои побелевшие костяшки в воздух, прикусывает нижнюю губу и бьёт в его лицо, что тут же растворилось перед красными глазами. Рука заныла и пальцы зашипели. На белоснежном листе, где ранее был портрет Пятифанова, проявились алые следы хрящей. Бумага впитывала алую жидкость, а та темнела и засыхала, только на руке она до сих пор цвела ярче. Антон подносит подёргивающуюся ладонь к губам, нелепо слизывает кончиком языка следы от удара и чувствует во рту металлический вкус. Этот вкус настолько въедался в него, что кажется, он его возбуждал. Петров выдернул себя из бездны терзаний и закинул уже три, вместо двух, пилюли в себя. Настенные часы стрелками бьют 20:00. Пришло время, чтобы сделать домашнюю работу, а позже лечь в кровать и раствориться под одеялом.

***

Первый урок был с классной руководительницей. Пластинка очередной раз повторялась, словно других и не было: замечания за Н-ки, обсуждения каждой двойки и надменный её взгляд. Антону категорически неинтересно слушать о неуспеваемости его ненавистных одноклассников, потому и пропускал всё мимо ушей и лишь изредка возвращался из своих мыслей обратно в душный класс, где уже была совершенно другая тема — экзамены. — Как вы будете сдавать экзамены?! — Лилия Павловна мерила шагами класс и громко отстукивала своими потертыми каблуками по дереву. Петров уже хотел возразить, что он сдаст всё на отлично, но вовремя себя одёрнул, ведь понимал всё, что сказали ранее — не для него и не про него, а больше для таких, как: Будаев, Бабурин и Пятифанов… Они-то и кажется были главными виновниками сея торжества, хоть и не признавали подобного. Но и помимо их есть учащиеся, которые тоже оценками не выделялись, а если и выделялись, то только в плохую сторону. — На днях пробники первые пойдут, а вы опять будете меня позорить, да, 11 «В»?! Учительница на секунду замедлилась, остановилась у зелёной доски и вдохнула весь воздух в свои лёгкие. Её плечи бесформенно повисли, словно она действительно опечалилась и даже было как-то жаль её. В руках у неё был сжат белый кусок маленького мелка, а она резким движением начала писать на доске дату и месяц. Ладонью она выводила аккуратные буквы, завитушки и красивые прописные заглавные. — Хорошистов и отличников, благо, у нас больше… — она замедлила свою речь, сделала паузу, словно читала стих с интонацией. Двадцать первое января проявилось за ней, на доске, где были ещё какие-то пометки. — Все, кто что-то не понимают — будут заниматься с ними! Мне плевать где и как вы будете это делать. Она с громким ударом положила половину мела на свой деревянный стол. — После уроков в классе или дома у кого-то, но не дай Бог, я узнаю, что вы отлыниваете — два в четверть без вопросов и родителей в школу! Да уж, такой план был так себе. Почему из-за двоечников, которым было плевать на учёбу, должны страдать и хорошие дети? Может этим должны заниматься учителя? Петров сразу почувствовал неладное, ведь его это и тоже коснется, а делить своё время по вечерам с каким-то отбросом не особо хочется. Ну и другие тоже возразили, видать тоже не хотят. Учительница была непреклонна и больше ничего не собиралась обсуждать, лишь открыла свой красный журнал, чтобы распределить кто и кому достанется. Пока все задержали дыхание, кажется даже молились всем Богам, чтобы их обошли стороной, она уже назвала первые две фамилии в списке — Будаев и Баранова. Одного из их дуэта он хорошо знал, а вторую первый раз слышал, но сразу понял кто это: девочка с двумя косичками на первой парте звоном ударилась лбом об поверхность стола, показывая всем своим видом, что она недовольна. Бабурин и Васнецов. Климов и Морозова… Бедная Полина, опять ей досталось. Петухов и Смирнова. Катька нервно засмеялась и повернулась в сторону одноклассника Петухова, а он лишь закатил свои карие глаза ей в ответ. Пятифанов и… кто? — Давай Казакова Ксюша, она на больничном, но скоро выйдет, — Казакову он знал, она на Бабурина чем-то похожа даже, только в оценках лучше. У Петрова от души отлегло, ведь их фамилии находились в списке рядом и даже страшно представить, чтобы было, если выбрали именно его. Выдохнул он весь скопившийся воздух из лёгких до колкой боли в них, словно за выдохом и ушли все проблемы разом. Он даже в ответ на недовольное шипение Пятифанова, засмеялся тихо, но Рома это услышал и уже покосился он на него своими зелёными глазами. У патлатого вспыхнула хитрая улыбка и она ничего хорошего не предвещала. — Лилия Павловна, вон, поставьте меня с Петровым, мы с ним закорешились. Что… Какого черта он делает, блять?! У Антон, кажется, вся жизнь перед глазами пробежала: детство, рождение Оли и переезд сюда. Всё, будто титры в фильме промелькнули перед глазами. Невольно он стиснул свои белые зубы вместе, скрежет собственных десен заставил его самого прищуриться, будто он пытался избавиться от них самостоятельно… Пока это не сделал Пятифанов… Блондин на второй парте приуныл на лицо. Нижнюю губу он зажал передними зубками, надавали ими ещё так сильно, что красное пятнышко появилось следом и продолжал, пока не почувствовал едкий вкус крови на губе. Пальцами он вцепился в корки учебника, а его крепкие ногти впивались в мягкую обложку и оставляли прозрачные следы полумесяца на ней. Одна из ног неистово задрожала под партой, отбивая какой-то ритм на скрипучем полу, чем и привлекла внимание ближайших одноклассников. Он пытался всем своим видом показать, как ему неприятно общество хулигана-двоечника, но кому какое дело было до его чувств? — Ну, раз закорешились, Пятифанов, то так уж и быть. Вдруг Ксюша не скоро выйдет, — учительница передразнила слова Ромы и взглянула сквозь новую пару линз (запасные) в глаза Антона. В них закручивалась метель, что застыла в радужке. Повеяло морозным утром. Она лишь тактично проигнорировала поникший взгляд своего ученика и приступила к следующей паре. Больше он её и слушать не хотел, а если и хотел, то мысли не давали сосредоточиться на учительской речи, что ещё что-то рассказывала в течение урока. Словно он обиделся на неё, а не Пятифанова, что сам выставил кандидатуру Антона и подставил его. Но внутри закипал чайник — злость, и не видать ей предела. Не хотел он вообще никак связываться, а теперь ещё ему и помогать? Это точно издевательство над ним. Со звонком класс опустел, но только Петров забылся здесь. Неторопливо складывал учебники в ранец и своё обдумывал, что делать с его новой проблемой. Когда последний учебник скользнул в портфель и скрылся под замком, Антон покинул пустой класс и последний раз оглядел не забыл ли он что-то. Петров заметил мирно стоящую троицу около ближайшего кабинета, где у них должен пройти следующий урок. Облокотившийся на побеленную стену, Будаев даже не замечал, что тем испачкал свою выцветшую кофту, а Ромка стоял спиной к нему и что он делает и говорит — неизвестно, стоит лишь догадываться, что он там в своё оправдание рассказывал. К ним ещё и Бабурин присоединился, — тот мальчик с проблемной кожей и нездоровой самооценкой, — но теперь, кроме прыщей, на его лице сиял лиловый синяк на переносице, небольшой, но такой заметный для Петрова. Единственное, что радует в этот дурацкий четверг. Антон уже решил подойти к ним, спросить, что за цирк устроил один из шайки, но его опережает Полина. Она легко и непринужденно касается предплечья Антона и огибает взглядом его пострадавшее, — в драке, — лицо, где остались пару отпечатков рук Ромы. Подмечает синеву под глазами и красные белки, словно Антон сутки спать не мог. — Ты как себя чувствуешь? — её голос сегодня был теплее, не такой истеричный и сиплый, как в тот момент. — Всё отлично, — Петров коснулся своими пальцами щеки, словно проверяя остались ли там какие-то следы. — Что он устроил на уроке? — Ты думаешь я понимаю? — недоумённо он вглядывается в блистающий яркой синевой океан глаз, которые смотрят на него тревожно. Полина делает шаг назад, чтобы избавить себя и собеседника от назойливых пар нескольких глаз, которые с такой серьёзностью следили за каждым их движением, будто точно на зверьков в клетке. Она легко и грациозно занимает место на хлипком подоконнике. Её легкости можно лишь позавидовать, кажется по сравнению с ней даже бабочки не такие воздушные. Юбочка Морозовой, — та что пласированная, — небрежно расползлась по ногам, словно струящийся шёлк. — Ой, Антон! У меня же совсем скоро концерт. Волнуюсь очень… — Я уверен, что ты блестяще сыграешь! Ковыряя расслоившуюся краску подоконника, Антон почему-то задумался о Полине и её инструменте. Перед глазами силуэт возникает: девочка со скрипкой и красивая мелодия наполняющая весь зал. Он отчётливо представлял, как её худые пальчики ловко управляются со смычком и как на её хрупких плечах отблескивает скрипка. Даже в его мыслях это выглядит безусловно прекрасно, ещё бы в живую увидеть её исполнение хоть разок… — Сыграешь потом для меня? — А… да! С удовольствием! Такая неожиданная и довольно обычная просьба застала ту врасплох, словно она первый раз перед кем-то играть будет. На её лице мигом появилась какая-то воодушевляющая улыбка и глядя на неё хотелось тоже поддаться её лучезарности и оставить всё плохое позади. Но даже девичья улыбка не может заставить забыть, что ждёт его после уроков. — Я так рада, что в нашем классе появился человек, который тоже любит искусство! Антону хоть и до этого не была интересна музыка, но все же он действительно разбирался в подобном: знал множество художников, музыкантов и писателей. Особенно он любил картины Репина и Шишкина, хотя и знал зарубежных, но пейзажи знакомых мест слишком сильно запали в его душу. Петров положительно кивнул и одарил собеседницу короткой улыбкой.

***

Последний на сегодня звонок оповестил одиннадцатый класс, что учебный день подошёл к концу и пора домой. Пока Петров, один из последних, дописывал в дневник домашнее задание, то даже и не заметил, как почти всё вышли из класса. Антон невольно вздрогнул от мозолистой ладони, что появилась на его парте неожиданно. Разбитые пальцы перегородили одну из страниц дневника, словно заставляя его отвлечься на нарушителя спокойствия. Петров уныло провел глазами по руке и разбитым костяшкам. Он сразу сообразил чья была эта рука, поэтому торопиться поднять свои глаза на чужое лицо не торопиться. — Чего тебе? Петров до сих пор не смотрел на него. — Антошка, тут позанимаемся? И только после этой фразы он поднял свои раздражённые глаза наверх. — Ты ещё не понял, что я тебе не буду помогать? Меня ждут дома и я не собираюсь тратить на тебя своё время. У Ромы было странное выражение лица, то ли улыбался, то ли скалился. Он никогда не поминал его улыбку и что она может значить. — А ты не понял, что я могу спиздануть Лильке, что ты завыебывался? С ней шутки-то плохи. — Манипулировать собрался мной? — Антон сунул всё со стола в свой ранец, — Что тебе нужно от меня? — Ничего. Помоги мне с этой школьной хуйнёй и я отъебусь. Что-то Антону подсказывало, что он не отстанет от него и это может закончиться не в его пользу. Надоели уже проблемы от него и его шайки, поэтому он решил согласиться, ведь лучше обрубить все связи с Ромой, как можно раньше, а если верить его словам — он отстанет от него после. Пришлось дать шанс. — Какой ты мерзкий, — Петров схватил свой ранец и натянул на спину, — если тебе что-то нужно от меня — приходи в шесть часов. Остальное меня не волнует. Хлопнув громко дверью, он покинул пустой класс и раздражённо пошагал в сторону лестниц. В голове витали разные мысли: как его раздражал Пятифанов, как хотелось вырвать ему язык и скормить его дворовой собаке. Ромка для него был, словно рычагом, что при одном лишь присутствие — срывал крышу. Хотелось злиться, рвать на себе волосы, но лишь бы не видеть эту рожу перед собой. Обувшись и накинув куртку, где ещё заел замок, он покинул школу. Он ускорял свои шаги, как только вспоминал о встрече с ним. Под толстой подошвой проседал снег и громко хрустел. Ветер поднялся ни на шутку, а снежинки кружились в северном вихре, да заметали зону видимости. Всё в лесу выло, деревья шуршали друг об друга своими массивными ветвями, а птицы истошно кричали, кажется они предупреждали Антона о плохой погоде. Солнце совсем затянуло тёмными облаками, подобно и сама мать-природа была не рада ближайшим планам мальчика. Зайдя в дом, Антон не заметил родительских курток на крючках, не увидел ботинок, что стояли рядом с порогом и не услышал их голоса. Никого? Скорее всего они уехали в магазин за продуктами и взяли с собой сестру, ведь та точно одна дома не останется. Антон сбросил с себя всю одежду и быстро натянув домашнюю — спустился на кухню в кои-то веки. Его живот громко урчал в попытках достучаться до хозяина и он его услышал, хоть и с десятого раза, но все же выдвинулся на поиски еды. В холодильнике суп и утренняя каша, что Антону. Ни того, ни другого есть совсем не хочется, воротит лишь от привкуса заледенелых комочков манки или куриного бульона. Но есть хотелось больше, чем тошнило. Петров заварил себе кружку чая, крепкого и чересчур сладкого, в надежде, что это поможет избавиться от слабости в ногах. Запах пряных трав раздался по всей кухне, кажется вот-вот слюни потекут. Только Антон начал подниматься по ступенькам наверх, то неожиданно раздался громкий и самоуверенный стук в дверь. Он уже знал кто это, но ведь они договорились в шесть, а сейчас всего-то пять часов. Какого чёрта его так рано принесло? Петров совсем не спешил открывать своему однокласснику дверь, поэтому сначала донёс свою кружку в комнату и только после этого спустился вниз. Распахнув дверь, кусачий ветер пробрался в дом быстрее, чем Пятифанов. Антон невольно поёжился от морозного потока и ощутил запах свежей выкуривший сигареты и какого-то дешёвого одеколона где-то вдали. От него всегда так пахло и отвратительно, и приятно. Пока хозяин дома ждал, когда же гость соизволит войти во внутрь, мороз заставлял его растирать плечи в попытках согреться, но получалось это пока трудновато. — Да зайдешь ты сегодня, нет? Антон испепелял его своим взглядом и прожигал своими глазами чужие, но Ромка лишь непреклонно и вальяжно перешёл порог дома, будто ждал особого приглашения. — Иди за мной и быстрее, скоро родители приедут. Закрыв за ним дверь, Антон отправился на второй этаж в свою комнату и слышал, что следом идёт хулиган. — У тебя тут уютно, Антошка, — процедил сквозь зубы Пятифан и по хозяйски занял пустой стул, что стоял рядом с письменным столом. Его болотные глаза бродили только по картинам, что нарисовал Антон, и по наказу матери, — повесил на стене рядом с кроватью. Он их изучал, будто как что-то интересное для него. Неужели такой невежа что-то понимал в этом? Да в голове не укладывается! — Заткнись и делай задания свои, а я потом проверю. Их диалог в одно мгновение сошёл на нет, стоило лишь Антону отвернуться от патлатого. Ромка неохотно потянулся за листочком бумаги, что помялся в рюкзаке и позаимствовал первую попавшуюся ручку на столе Петрова. Пока хулиган что-то писал на бумаге, хаотично водя ручкой в разные стороны, то Антон смерил его взглядом. Блондин задыхался в собственном бессилии, что допустил своего главного врага настолько близко к нему — к себе домой. Голубые глаза утопали в молчаливой злости и проедали того до белых костей. Сейчас он был настолько беззащитен, что Антона это сводит с ума. Злоба, словно чернила спрута, заполняла легкие и дышать с каждой минутой становилось почти невозможно, будто глотку разрезало его же бессилие. Ещё никогда он не хотел отомстить никому, как сейчас, ни в чем не подозревающему однокласснику. Кадры, как он бьёт его по лицу, как душит подушкой — вспыхивали перед очками. Это чувство будоражило здравый рассудок, щекотало сознание и давила на глаза, будто сейчас им управляла чистая злоба и желание мести… Такое сладкое желание, что это его даже возбуждало. Сконцентрированного Антона на собственных чувствах, отвлекает Пятифанов, что повернулся на скрипучем стуле к блондину: — Э, ты мне сейчас дыру прожжёшь, помоги лучше здесь, — Рома глухо тыкнул куда-то на лист бумаги. Антон уже хотел подойти, но вспышка, что он мог сейчас ударить первым опять заполняла мысли. — Ну, блять, где ты там, очкастый? Контролировать себя становится труднее. Злоба обжигает веки и нос. — Ты настолько тупой, что элементарные задания решить не в силах? Антон всё-таки подошёл к Пятифанову сзади. Сейчас он возвышался над ним и смотрел на того сверху. Бесцветные брови хмурились, синевато поблескивающий белок под изогнутыми заиндевелый ресницами, скользил по спине Ромы. Антон душился об собственную злобу. Его голубые глаза сузились до тонких разрезов, радужка скрывалась за веком и только смоляные зрачки отражали свет из окна. Кровь густела вместе с адреналином, он заполнял каждый палец, а те холодели и синели, словно он сунул их в сугроб. Сердце под белой футболкой трепетало, билось об тюрьму из крепких рёбер и так и наревелась сломать решетку и оказаться снаружи. Только с Пятифаном он не мог контролировать своё безумие, что уже вовсю граничило со злобой. Только с ним он чувствовал себя настолько сумасшедшим, что это его уже давно не пугало, ведь ему нравилось вводить собеседника в страх от одного лишь взгляда, куда падала тень от лобной кости и тонкой вуалью скрывала чертей, что жгли костры в ультрамариновых глазах. Антон кладёт свою руку в немой мольбе на чужое плечо, что вздрогнуло под натиском холодных пальцев. Он сжимает пальцы, словно удерживается и приближает своё тело к сидящему на стуле. Сейчас он касается грудной клеткой его правого плеча, где были напряжены абсолютно все мышцы и не только. Ромка чувствовал его жар, что холодил, и его холод, что обжигал. Он слышал его запах таблеток, живых елей и чайных трав, что смешались все в единое. Антон интуитивно чувствовал, что ему некомфортно от этой нелепой близости, но сейчас ему плевать. Безумие тлеет в его глазах, как майские костры. — Зачем ты пришёл ко мне? Петров чувствовал дискомфорт хулигана даже сквозь его одежду, он попросту в воздухе вился своим сладким запахом победы. Но Рома молчал, он не находил слов, что могут оправдать его и даже не пытался. — Знаешь… почему-то я хочу тебя убить. Рома обернулся к тому, мазнул глазами по пунцовым щекам, что только в этот момент казались здоровыми. Въелся глазами в его и увидел там злобу и настоящие безумие. Но ответа вновь не последовала, Ромка пихает крепкими руками того дальше, а он цепляется за шиворот кофты. — Петров, ты совсем конченный? Ромка бьет его в живот, глухо и слабо, но и этого было достаточно, чтобы Антон невольно согнулся, держась за живот. — Нет. Я тебя попросту, блять, ненавижу, Пятифанов. — Надо было тебя прирезать вчера. — А чего не стал? Испугался, да? — голос Антона казался странным, словно лисий: тягучий и просящий. Ромка встал с громким скрипом стула и замер перед тем. Он хотел его ударить, но от чего-то не бьёт. Ждёт? А у Антона внутри огонь разжигается с каждой секундой, что он смотрел в глаза зелёные. Молниеносно его холодные пальцы сжимаются на горячей шеи Ромы, ногти впиваются в загорелую кожу и не оставляют шанса на побег. Петров чувствовал подушечками пальцев, как пульсируют артерии на его шеи, как тревожно бьется его сердце и это лишь разоряет интерес больше. Он чувствовал пальцами жизнь Ромки и знал, что мог её оборвать. Пятифанов, словно своим звериным чутьём прочувствовал опасность для жизни и долго думать не стал: замахнулся перед его лицом своим кулаком и встретился с ним в очередной раз. Звук удара будоражил и того, и другого. Всеобщая ненависть придавала им сил, чтобы стоять на ногах или отвечать на удары. — Могу сейчас прирезать, вспороть тебя к чертям собачим. Антон засмеялся, что Пятифанов настолько глупо блефует. — Не сможешь, как и я тебя. И правда, они не были настолько лишены рассудка для такого.