Поля́рность

У Пятифанова взгляд падает назад Антона, на матрац, где лежал искристый блистер. Кажется сейчас они привлекали внимания куда больше, чем обрывистое дыхание блондина рядом. Упаковка была наполовину опустошена и означать это может лишь одно: ими регулярно пользуются. Но что за таблетки и для чего они — остается загадкой для хулигана, которую он не особо хотел разгадывать. Но и Антон понимал куда смотрит патлатый. Его глаза буквально смотрели сквозь тело Петрова, будто тот был прозрачной оболочкой или призраком… Его взгляд проходил насквозь и оставлял за собой дорожку тревоги, словно он узнал постыдный секрет. И возможно он считал именно так, ведь одна лишь семья знала, что творится с его психическим состоянием, и то, не до конца. «А если он поймет? Догадается об этих таблетках?» Заносчивые мысли, обрывки фраз и больная фантазия делала своё дело на отлично: Антон растерялся. Агония, — что горела внутри, — рассеялась по ветру. И не видать больше тот сумасшедший, стеклянный взгляд, и руки его хватку ослабили мгновенно, да безжизненно повисли по швам. Веки обжигали наступающими слезами и это мерзкое чувство, когда вот-вот заплачешь, щекочет нос, а он жмурится под стать ему. Петров, что выглядел настолько уверенным пять минут назад — исчез за одну долю секунды. Перед Пятифановым теперь ни соперник, что готов рвать и метать, — как он, — а ребёнок, у которого узнали что-то болезненное. И это действительно было очень болезненное для Антона. Сколько он выпил этих таблеток, сколько пережил дурного — не сосчитать, а он лишь мечтал унести это с собой в кромешную тьму — в могилу. Неужели самый злейший враг узнал о его страшной слабости? Но отчего у Ромы взгляд изменился? Петров даже через прозрачные линзы заметил, словно треск в его болотных глазах. Что это значит? Его мозолистые ладони коснулись холодной шеи Антона. Ненавязчиво и аккуратно разгоряченные подушечки пальцев обвивали шею сзади, а большой палец давил на выпирающий хрящ — кадык. Он придавливал так, что дышать становилось труднее и Петров начал чувствовать своё обрывистое сердцебиение в ушах, кровь разливалась там и давление поднималось. Ромка уже не смотрел на те несчастные пилюли, — что болью отражались в голубых глазах, — он смотрел на собеседника. Склонил голову к его и снова ощутил запах пряностей и больницы. Сейчас это не вызывало дискомфорт, ведь именно с этим запахом Антон ассоциируется у Пятифанова. В силу одного роста их глаза были на одном уровне и глядели точно в чужие. Они оба теперь не дышали, не опаляли чужие пунцовые щёки своим дыханием и замерли в пару сантиметров друг от друга. Антон слышал в этой кромешной тишине, что у Пятифана колотится сердце и он отчетливо замечает, что оно пропускает несколько ударов. Тень со лба скрывает его глаза, что смотрели на блондина. Антон не мог прочитать, что в его взгляде не так, но подсознанием ощущал, что зрачки не сулят ничего хорошего. Его палец, что давил на кадык, уже гладил выпирающую часть, но это не казалось как-то приятно, наоборот — ощущалось давление в каждом его сантиметре ладони. Они оба молчали: Антон ждал, а Ромка не торопился разрушать манящую тишину, что так редко нависала между ними. Кажется сейчас минуты тянутся, словно мёд — липкие и тягучие. Тишина обволакивала, как вакуум и только их двоих. В глазах Антон первый раз за всё это время можно увидеть страх и растерянность, а у Ромы, точно также впервые, спокойствие зелёных глаз. — Ты же не хочешь, Антошка, чтобы Катька узнала про эти таблеточки? Занавес. Глаза Пятифанова менялись с каждой выговоренной буквой своего предложения. Спокойствие зелёного леса в его глазах, унёс таёжный ветер, словно никогда ничего не было другого в его взгляде, кроме ненависти к однокласснику. И не было этого понимающего взгляда минуту назад. Антону все привиделось. Пятифанов никогда не испытает к нему искренность и понимание… никогда. Сломанному рассудку привиделось абсолютно всё. Его глаза щипали выступившими слезами. Прозрачная капля пытается сорваться на щёку, но бесцветные ресницы успевают поймать кристалл. Но чувство сгущающих туч внутри не оставляла — это тоска и боль рвались наружу, словно это сейчас как-то поможет ему. Не даст он себе расплакаться. — А она-то здесь причём? Он все прекрасно понимал: что дойдет до Катьки — облетит всю школу и обратно. Хоть и Петрову всё равно на чужое, абсурдное и ни капли неправдивое мнение, но перед глазами возникла неоднозначная реакция Полины Морозовой. В силу своего хорошего воспитания — она не скажет ему чего-то дурного, но в глубине души он понимал, что с того момента их дружбе придёт конец. — Героя из себя ты строишь куда лучше, чем тупого. Пятифанов отцепился от его мраморной шеи, лишь горячий ладони след остался на память. — Ты знаешь, что я скажу дальше. — Ты знаешь, что мне всё равно на твои угрозы. О чём они? О Полине конечно! О девочке со скрипкой, что вызывала лишь тёплую улыбку и трепет в сердце детском. Изначально их ненависть пошла только от Морозовой. Даже и возможно, что если бы и ни она, то Пятифан и не обратил никакого внимания на Антона… кто знает? Трепещущие душу чувство нарастающих слёз куда-то испарилось, стоило лишь вновь поднять эту тему Роме. Он злился, когда речь заходила про Полину. И не видать никаких границ разжигающему чувству злобы внутри. Он хотел видеть как страдает Пятифанов, когда Полина смотрит на Петрова, как разговаривает с ним и как трогает бесцветные локоны с детским любопытством. Всё то, что было минутой назад — вырывающие слёзы и искренний взгляд — теперь казалась больной выдумкой. Тот секундный момент, когда Антон хотел уткнуться в чужое плечо, словно это единственный человек, который мог разделить его боль; когда Роме казалось, что между ними никакой вражды нет и ему искренне было жаль состояние Антона… этот момент больше никогда не настанет вновь. Они оба препятствовали этому и оба сопротивлялись такому детскому инстинкту — дружбе. Два мальчика без чужих советов знали, что такой тандем невозможен и что им остается — соперничать дальше, наигранно пускать колкости и с ужасным чувством в груди отвечать на чужие удары. — Уходи домой. И больше никто ничего не говорит. Каждый одаривает своего собеседника гордым молчанием в ответ. Петров не нашёл в себе силы, чтобы проводить Рому, да и смысл? Найдет выход сам. Антон лишь смотрел в след Пятифанову, что собирал свои тетрадки в потрепанный ранец и отдалялся от него. Слышал, как чопорные шаги растворялись за стенами комнаты и слышал, как несмазанные дверные петли предательски скрипят за ним. Блондин чувствует, что по босым ногам пробегает сквозняк колючего мороза с улицы. Мысли тяжелым прессом придавливали мозг, а сгустки плохого послевкусия, давили на грудь, дышать тяжело и больно. Воздух вокруг тяжелеет, оседает на пол и нос судорожно пытается ухватить хоть каплю свежего потока, но все настолько тщетно, что лёгкие сжимаются по ощущениям. Когда нечем дышать и ты задыхаешься, кроме скрученных лёгких, ещё и голова кругом идёт. Такое липкое головокружение и расплывчатый взгляд сводят с ума Петрова. Буквально Рома забрал весь кислород с собой. Дышать нечем и тот на пределе своих возможностей. Антон бежит по деревянной лестнице вниз, доски под ним скрипят, а босые ступни отбивают свой ритм на полу. Он рад, что ему хватает сил добежать на улицу. Замирает на крыльце. Таёжный зимний ветер встречает его ядовито и резко, что вызвало целый табун мурашек от холода. Голые ноги засасывает колючий снег. Мальчик чувствует, как мороз обжигает пальцы снизу, как плоть внутри горит от резкой смены температуры. Но стоило только вдохнуть в свои легкие хоть каплю свежего кислорода, то мигом становится легче. Морозный ветер холодит глотку и возвращается обратно густым паром из обкусанных губ. Щёки багровеют на глазах. Антон постепенно возвращается. — Как же тошнит от самого себя, Господи, — с тонких пунцовых нитей вырывается осуждение к себе. Глаза, — цвета самого холодного голубого, — падают на свежие следы, что оставил Пятифан. Он высматривал узоры на белоснежном ковре, что отпечатались так ярко, что можно даже сказать какой размер обуви носит Рома. Провожая взглядом наброды, — что вели в самую лесную чащу, — Антон чересчур озяб и решил возвратиться в тёплый дом, в который тоже уже успел забежать колкий ветер. Хоть и Ромка уже давно ушёл из дома Петровых, но больные мысли он не покидал и посейчас. Он видел его взгляд, что длился одно мгновение, но так въедался в кожу. Слышал его раненое сердце и его удары, что пыталось пробраться сквозь решетку из рёбер и показаться ему! Ведь даже у такого отпетого хулигана оно было и оно тоже испытывает каплю сочувствия к своим ближним, но пострадавшая психика и травмы жизни не дают показать его всему миру. Он скрыл своё сердце за тёплой одеждой, толстым слоем кожи и крепкими костями. Антон не понимал почему искал оправдания такому жестокому человеку и почему вообще взял во внимание его болотные глаза… Может он хотел дать ему шанс? Порой ему кажется, что приехал бы он в эту деревню раньше, то смогли и подружиться с ним. Будто их что-то связывает четыре года назад. Двенадцатилетние дети смогли бы найти общий язык, когда не было столько проблем и они ещё умели мечтать… Но сейчас, когда психика ломается с каждой ссорой родителей, с каждой истерикой сестры и с новой порцией буллинга, — сейчас это невозможно. Они выросли и мечтать теперь не хотелось.

***

Пятничное утро. Последний день в школе перед выходными и это не должно ни радовать, даже таких угрюмых детей, как Антон. Перемена после первого урока длилась мучительно долго, хоть и звонок только-только пробил. У Антона со вчерашнего дня не было настроения. Ужасная апатия преследовала после встречи с Ромой. Ни капли не получалось влиться в школьную рутину, как та же Полина, что уже с конца урока, что-то писала в цветной тетрадке. Сейчас почему-то очки давили на череп настолько сильно, что повседневный аксессуар казался ржавыми тисками. Тонкая оправа впивалась сквозь черепную кость и из-за этого мерзкого чувства в висках стучать начинает. Недолго думая, Антон сбрасывает с себя настолько тяжёлые, сейчас, очки на край парты. Перед глазами картинка теряет фокус, все мыльное и однотонное. Даже мраморное лицо Полины обрело непонятные расплывчатые пятна. — Ты чего, Антон? — Морозова увидела, что Петров освободил себя от окуляров и это вызвало трепетный интерес. Она обвивала его голубыми глазами, шёлковые ресницы замерли. Без очков ему лучше. Она впервые смогла разглядеть без мутных линз и массивной оправой, его глаза необычайного яркого цвета и его бесцветные реснички, что обрамляли их, подобные белому снегу, которые вот-вот растают от тепла тела девочки. Его резкие и худые черты лица привлекали не только Полину, но и рядом сидящую Катерину, что впервые смотрела с любопытством. — Устал от них, — Петров коснулся холодными пальцами переносицу. Тёр её в надежде, что напряжение уйдёт. — Тебе идёт! У тебя красивые глаза, — Полина смотрела на него до сих пор, её глаза замерли на одной точке его фарфоровой кожи, что и вызвало дикое смущение у юноши. Его щёки наливались пунцовой краской. — А… Спасибо? Ему правда было приятно слышать такую, кажется, обычную фразу, но она настолько нужна некоторым людям, что даже страшно. И Антон не стал исключением, ему редко делали комплименты, хоть и его лицо действительно прекрасное и напоминает первый выпавший в декабре снег и всю эту зимнюю сказку. Настолько прекрасным момент по закону жанра не должен длиться долго… — Эй, что ты делаешь?! Полинка, словно птица, свои перья распушила и приподнялась со старой лавочки. Её рука перед глазами Антона тянется к чему-то… или к кому-то… Он голову свою разворачивает ранее к неизвестному силуэту, но стоило лишь тому подойти ближе, то смрад семечек и дешёвых сигарет одаривает вторую парту. Сразу ясно стало всё — Бабурин. Его омерзительный пальцы, где под жёлтыми ногтями грязь, хозяйски забирают очки с парты. Жирные подушечки пальцев оставляют безжалостно следы на прозрачных стёклах. А Антону, будто ножом по сердцу проходят вдоль и поперёк. Как можно спокойно смотреть на то, как лапают твои очки, особенно линзы?! — На место положи, — Антон отчеканил это громко, что кажется своим басистым голосом привлёк всех сидящих в классе. Все мигом отвлеклись от своих дел: кто-то писал что-то в тетрадях, кто-то разговаривал, а кто-то пытался отдыхать. Но все, словно звери, что жаждут свежей крови, замерли в ожидании нового конфликта между одноклассниками. А Полина замерла с ладошкой в воздухе, ей было некомфортно и это чувствовалось сквозь школьную одежду. — А то чё, очкастый? — Бабурин лыбу натягивает до ушей и ждёт. — Мне ещё раз тебя ударить? И пальцы Антона тянутся к своему носу с гордым напоминанием о синяке на переносице Семёна. Класс мигом оживился: зашептались крысы. Никто ведь и не знал о их драке в туалете, что всем настолько любопытно стало, будто готовы уши в трубочки свернуть, лишь бы услышать всё в мельчайших подробностях. Видимо и его дружки не знали, поскольку Петров услышал сдавленный шёпот и смех сзади. — А мне напомнить, что ты там как самый последний пидор стонал? Не хочет он признавать, что тогда ему больше досталось. Гордость. — Не я же потом, как крыса, убежал с уроков. Чё, Семён, ты сказал своей бабушке тогда? Упал небось, скользко, да? Лицо Бабурина покраснело: то ли от стыда, то ли от злости. Не видать толком без очков и это злит. Злит, что с ним поступают настолько глупо и нелепо. — Если тебе один раз повезло, Петров, — Семён скалился, как дворняжка, когда у той еду отбирают, — то не надейся, что второй раз прокатит. Рыжий парень одним шагом сокращает расстояние между ними, рукой своей тяжёлой хлопает по парте, а у Антона кровь разгоняться начинает. Сам под столом сжимает кулаки до белых костяшек. Эта жирная свинья нависала над телом Антона, а он под его габаритами казался никчемным и маленьким мальчиком. — Бабурин, ты опух что ли? Очки верни ему. Петров лишь через мгновение понимает чей был это голос. Прокуренный и низкий растягивался, как какая-то мелодия по классу и уж тогда не только весь класс с пятирублевыми глазищами сидели, но и сам Петров округлил свои глаза, словно вот-вот и вылетят из орбит. Он даже не обернулся на Пятифанова, не хотел, но любопытство было сильным. — Да, ёпта, не по-пацански как-то, на, — Будаев решил тоже поддержать своего лучшего друга и осудить толстого. Минута и рыжий поник, сжал плечи, как шавка на морозе ёжится. Он не видел его скользкого взгляда, но ощутил, как он изменился под натиском других его товарищей. — Чё? Ромыч, ты чё совсем ёбнулся умом? Ты мне сам говорил чморить белобрысого! — Бабурин незаметно для себя вернул очки на прежнее место. Увлёкся другим. — У нас класс инвалидов? — Ромка кулаком по парте глухо бьёт, словно это поможет остепенить Семёна, — один слепой, другой глухой? Бяша сипло смеется и глаза свои щурит: — Да он два в одном, ёпта! Глухой и тупой! Во откуда у бабки твоей пенсия такая большая! За внука ещё деньги платят, на! Роме, судя по всему, не нравятся неуместные шутки Бяши, но в этот раз он решил его проигнорировать. — Просто завали ебальник и отвали от него. Антон под громкие споры надел на себя пропавшие очки и невольно случаю посмотрел на Полину. Она улыбается? Роме? Её улыбка не такая, как до этого: она была хитрая, острая, что несла за собой особый смысл и кажется только Рома понимал, что она могла значить — он кивнул ей. Что происходит? Морозова взгляд потупила тут же, как поняла, что Антон их заметил и маленькой ладошкой перед лицом махнула в жесте, мол: «не важно». Но ему было чертовски важно! И он не успокоится пока не узнает, как они связаны между собой. Неужели ревновал? А может чувствовал подвох? — Пидоры, — пропускает Сёма шёпотом, но Петров услышал. Жирный занимает своё одинокое место, а Рома с Бяшей выходят из класса под бурные обсуждения чего-то. -…чё это щас было, реально, на? -…да завали ебальник тоже. Обрывки несуразных фраз лишь смог услышать Петров, пока те двое совсем не растаяли за дверью кабинета. Но у Полины до сих пор улыбка не сползала с мраморного личика, а в глазах, — цвета южного моря, — заиграла своя мелодия, лукавая, словно плутовская. Осталось ей ушки рыжие, да хвост лисий нарисовать и одно лицо! Морда точнее. — Ты чего? — Петров решил поинтересоваться чему она так рада, но, а был ли толк от этого? Будто она расскажет ему всё! — Чего? — Улыбаешься коварно так, задумала что-то? — Что? Нет конечно! Просто вспомнила кое-что! И улыбки след простыл в то же мгновение. Вернулось её изящное спокойствие и январский холодок, словно девочка и вообще улыбаться не умела. Но Антон-то знает, что теплее её пухлых губ, — что растянулись в полумесяце, — нет. Но от чего-то от этого лица холодит, да и осадок неприятный, будто Антон что-то не знает о ней с Пятифановым. — Антон, ты сегодня другая мелодия какая-то… — девочка растягивает свои слова и голову наклоняет перед ним. — Мелодия? В смысле, Полин? — Ну, смотри! Полина двигается слегка ближе к Петрову и жар её тела окунает с ног до головы. Сердце мальчишечье трепещет где-то под свитером. Девочка с легкостью кладёт свою тёплую ладонь поверх озябших пальцев Антона, накрывает их полностью. Её длинные пальцы, красивые миндальные ногти и мягкость кожи, дурманят тяжёлую голову юноши, словно таблетки успокаивающие действуют на него. — Я ассоциирую каждого человека с музыкой — с определённой мелодией! Ты всегда мне казался поэзией Рахманина — «Элегия». Чарующая, спокойная, но что-то таящая в себе… Сейчас ты другой, я чувствую… Но вот мелодию подобрать не могу, непонятно как-то слишком! У Антона сегодня слишком много открытий, мозг отказывается функционировать! — Со всеми у тебя своя мелодия? Полина одобрительно кивает и Петров задумался, как же звучит эта Элегия… Что же там такого особенного, что под стать ему приходится? А ещё интереснее стало с чем Рома у неё ассоциируется? С каким-нибудь банальным Бахом или глубже намного? А Семён? Катя? Учителя? Как же интересно было слушать её! — А Рома с чем ассоциируется? — Вивальди — «Лето. Гроза.» Точно его мелодия! Она всё время в напряжение держит и настолько громкая, что страшно иногда! Антон улыбку слабую скрывает за ладонью, что была свободна от руки Полины, а у самого ноты разные в голове заиграли — пытался представить, что это. — Мне бы твою фантазию… Горы бы свернул. — Да пустяки это! Каждый день музыку слушаю такую, вот и приелась! Выдумываю всякое. Кажется у Петрова в голове музыка заиграла, единственная знакомая мелодия — «Свадебный Марш». Звуки заполняли каждую часть мозга, она растекалась по телу и воодушевляла Антона на что-то позитивное. Видимо только с Полиной он мог ощутить что-то поистине прекрасное и далёкое от него самого. Она вдохновляла его, а он её. Но с приходом учительницы и остальных одноклассников, пластинка в голове изменилась, словно кто-то бил кулаками по клавишам пианино и давил на них настолько сильно, что в ушах гудело. А утихла любая музыка тогда, когда Полина своим изящным профилем уткнулась в учебник. Начался урок. Учительницу он уже эту знал и тему урока тоже. Поэтому и длился он для него быстро и собранно. Отвечал на несколько вопросов, записывал всё в тетрадь и ждал перемену, чтобы вновь поговорить со своей соседкой. Только одно тревожило — взгляд, что сверлил затылок, будто кто-то пытался пролезть через мраморную кожу, через сосуды и артерии, прямиком ему в череп и узнать самые страшные секреты. Вчера он бы душу на кон поставил, что был это Пятифанов, но теперь и объявился Семён, который также как и блондин не понимал от чего заступился за него сам Рома? Урок постепенно подходил к концу, а это значит, что самое время немного перевести дух в школьных коридорах. Полина, облокотившийся на старый подоконник, смотрела в темноту за чертогами школы, где разложился лес. Её заманивали величественные верхушки деревьев, что усыпаны искристым белым снегом. Ветви их зелёные проглядывались из-под зимнего одеяло и словно показывали какие-то жесты девочке. Тьма сочилась из корней и подобно щупальцам, обвивала стволы. Ветер уносил за собой снежинки, окутывая всех людей, что шли по улице и заметал асфальт на несколько слоёв. Но в глазах, наперекор тревожной картине, тлело спокойствие, будто в этом страшном лесу она находила своё умиротворение. Из щелей хлипких окон просачивался колкий ветер, её кожа под рубашкой была усыпана мурашками самыми разными. Но ей нравился холод. — Ты как? Антон незаметно, подобно зайцу, подкрался к ней, а та испугалась. Вздрогнула невольно всем телом и мигом обернулась, словно не ожидала видеть одноклассника. — Хорошо! — Морозова оторвалась от таёжных пейзажей и полностью посвятила своё время Антону, — слушай! Есть планы на эти выходные? — Вроде нет. Позвать куда-то хочешь? — А ты что, мысли читаешь? — Полина сдавленно посмеялась и продолжила: — Мы с ребятами завтра на каток, мы туда каждые выходные ходим! Ты как? — Каток… У нас в Москве он возле дома. С Олей постоянно ходили туда, но думаю здесь меня не будут рады видеть, — Петров побледнел, как только вспомнил лица одноклассников. — Ой, знаешь! Пятифанова с Бяшей тоже не всегда рады там видеть, ну и что с того?! Я буду рада провести с тобой время, а если тебе ещё компания нужна, то… И девочка обиженно руки на выпуклых формах скрестила, словно дала знать, что обиделась. Её пунцовые щёчки надулись полым воздухом. — Ладно-ладно, я понял. — Тогда в шесть часов я зайду за тобой!

***

День заиграл новыми красками, лишь стоило пообщаться с Полиной. Вчерашнего осадка уже не осталось, да и поспособствовало этому ещё сам Рома, что решил уйти вместе с Бяшей с двух последних уроков. Только Бабурин изредка препирался с ним, но Семён не вызывал ничего, кроме отвращения и осадить его было одним удовольствием. А ещё сама Полина пообещала, что зайдет завтра за ним! Как это может не радовать? Да и сама идея с катком казалось сейчас не такой бредовой, как в школе. Любил он кататься и умел, ведь с родителями они любили ходить туда перед новогодними праздниками, а с классом на физкультуре и вообще занимались там. Обещал даже Полину научить чему-то, она-то не особо хорошо катается. Неужели жизнь налаживается? Или всё-таки выходные не пройдут просто так? Уроки закончились. Антон попрощался с Морозовой и пошёл домой по излюбленной тропе через лес. Сегодня он был громким, как никогда. Птицы клубились в небе чёрными стаями, словно падальщики вились над трупом и громко кричали, будто ото сна пытались кого-то разбудить. Ветер тоже не утихал ни на секунду: выл, ревел и морозил пунцовые щёки Петрова. Но сейчас ему казалось даже непогода ни по чём. Антона опять никто не встречал со школы, но услышав возню на кухне, решил сам подойти и поздороваться. Оля сидела там, на своём месте, и игриво пинала ногами воздух, словно футбольный мяч. На её бледном личике сияла улыбка, а голубые глаза были наполнены до краёв детской радостью. Стоило ей увидеть своего старшего брата, так она мигом ещё сильнее оживилась! Начала махать своими маленькими ладошками перед лицом и оголять свои крошечные зубки, словно чем шире для неё улыбка — тем больше она рада видеть Антона. Да и Карина, мать их, была в хорошем расположение духа, изредка и у неё уголки губ вздрагивали в доброй ухмылке. — Мама! Антон вернулся! — Олька привлекает внимание матери, что склонилась над раковиной в попытках вымыть какую-то чашку. — Здравствуй, как дела в школе? — и она действительно впервые отвлекается на сына! Неужели что-то произошло пока его не было? — Относительно хорошо. Завтра на каток позвали даже… Но почему-то только сейчас старший из детей осознаёт, что там будет не только Полина, но и остальные и те же хулиганы. Детская фантазия о хорошем вечере разбились об суровую реальность. Уже не казалось всё настолько радужно, как хотелось: там нет учителей, нет замкнутого школьного пространства — там полная свобода действий для их шайки. Толкнут? Разобьют голову об толстенный лёд? Переедут пальцы лезвием коньков? Да всё они могли сделать! Непредсказуемые уголовники. Антон мог дать сдачи, отстоять за свою честь, но это самое последнее, что он хотел делать вечером в субботу на катке с Полиной. Он мгновенно поник и в голубых глазах погас огонь, что сделало их мутными, словно стеклянными. Улыбка сама сползла с лица. — Кто? И во сколько ты придешь? Отцу нужно забрать тебя? Мама всегда чересчур переживала о своих детях. С Олей ещё понятно — ребёнок, да и к тому же девочка, но Антон? Неужели он выглядел настолько жалко, что нуждался в каждодневной терапии, словно он мальчик пяти лет… Хотя сейчас это выглядит лучше, чем полгода назад, когда у сына только начало развиваться ОКР. Там все было гораздо хуже, так он кажется по расписанию даже ел, о какой свободе действия идёт речь? И даже в такие моменты, родители не осознавали, что сами поспособствовали его диагнозу, лишь приговаривали, что у него плохой круг общения. Взрослые такие… дети, к сожалению. — Полина. Подруга в школе у меня. Не знаю. Нет, не нужно, — Антон знал, что лучше ей отвечать на все вопросы. Абсолютно все. Антон ещё немного посидел с ними, обсудил все несущие проблемы в доме и пришёл к выводу, что даже материнская улыбка бывает обманчива, ведь наслушался он многого и Оля тоже незамеченной не осталась. Обсудили и его поведение, что он не проводит время ни с сестрой, ни с папой и мамой. Даже сделала замечание, что он слишком громко хлопает дверьми. Но мама была всегда такая, её характер разбавлял добродушный отец, что постоянно только хвалил их. И им нравился этот контраст, где-то нельзя расслабляться, а где-то можно со спокойной душой отдохнуть в беззаботной пучине. Возможно, с возрастом Антон начал понимать характер матери — почему она ничем никогда не довольна. А как быть довольной после переезда из Москвы в эту Тайгу? Как можно быть довольной, когда твои дети тебя не слушают, а один из них вообще рассудком тронулся… Это её убивало и характер её тоже убивал. Тяжело было наблюдать, когда она временами рассыпается, словно песочное печенье, что любит уплетать Оля. После всех диалогов, печальных и не очень, Антон поднялся к себе в комнату. Петров занял свой единственный скрипящий стул перед письменным столом. Его взор упал на скомканный лист бумаги рядом с мусорным ведром. Там должен был быть портрет Полины, но от чего-то рука сама нарисовала грубые, мужские черты лица Ромы. И этот запах — после вчерашней встречи, — до сих пор витал в его комнате: одеколон, словно отцовский — терпкий и грубоватый, и запах сигарет, что курят все подростки. Хотелось исчезнуть отсюда. Выдохнув всю скопившуюся тревожность в потолок, Антон решается занять себя уроками на понедельник. По алгебре задали много, русский — сочинение, химия какая-то таблица. Но голова отказывалась функционировать нормально, словно ей что-то мешает, поэтому и пришлось изредка подглядывать в ответы в конце учебника, чтобы свериться или проверить не нарешал ли он лишнего. Пару ошибок даже подметил. Время близится ко сну, математика даётся тяжело, слишком много уравнений и схем, что надо было решить самостоятельно. Лёг он позже обычного, около десяти, и не совсем рад такому, ведь старался ложиться раньше из-за назойливых мыслей в голове. Хотелось не оставаться с ними наедине, забыть о них, и только сон способствовал этому. Следующий день, до пяти часов, провёл как на иголках, словно ожидал подставу где-то за углом комнаты, но она всё никак не достигала его. И ещё назло время длилось мучительно долго и растянуто, словно мёд свежий в банке, который на сушки он любил мазать.

***

Часы показывают 17:48. И Полина стучится. Антон бежит к ней, как последний раз, спотыкается об собственные ноги и открывает эту преграду между ними — дверь. Хрупкая фигура девочки была спрятана за толстой курткой, а на её плечах небрежно висели коньки, потрёпанные слегка, видно сразу — девичий, с рисунками какими-то и на несколько размеров меньше. У Антона они же чистейшего чёрного цвета и новые, что купили не так давно, ведь из старых он попросту вырос. Уж не думал, что они ему в этой глуши пригодятся, да и вообще, что у них каток есть здесь. Но Тайга всё больше и больше удивляет блондина. Розовые щёчки Полины дрогнули в улыбке, всем видом кричит ему, что рада видеть своего одноклассника и готова спешить на лёд. Антону легче становится от её улыбки, на душе всю тревогу разгоняет, словно осенние листья ветер. — Ты точно хорошо катаешься? А то будем, как две коровы на льду! А меня, поверь, одной хватает! — Да, точно-точно, — Антон накидывает на себя зимнюю парку, что ходил в школу, и закрывает за собой массивную входную дверь. Обратной дороги нет. — Будет весело, Антон! Не переживай ты так! И Морозова хватает его за пальцы, что спрятаны в однотонных перчатках, но даже через них она чувствует его холод и тянет его к неизвестному.