Поля́рность

— Роман, это детская сказка и должна быть с хорошим концом, — слова женщины были на тон ниже, словно она действительно боялась разочаровать ученика, — может тогда уж вы просто подружитесь с охотником и будет счастливый конец для всех без жертв? — Нет уж, пусть грохнет тогда меня он, — хулиган стреляет глазами по тому самому охотнику — Антону, говоря тем самым, что их дружбе никогда не быть. — С радостью, — Петров не смотрел на Пятифанова, отвёл свои голубые глаза прочь за него и потупил взгляд. Учительница лишь пожала плечами, ведь других вариантов переписания сценария не видела, да и в силу того что у них всего осталось каких-то три дня — не хотела ничего менять, ибо детям ещё и помогать с реквизитом и самим учить свои слова. Но также их никто не освобождал и от других уроков, что тоже нужно делать и учить. Времени в обрез, а дел много. Эта репетиция проходит в тишине, ибо все лишь учили сценарий, изредка что-то узнавали у Надежды Михайловны и только иногда обменивались впечатлениями между одноклассниками. Антон тоже не стал исключением и сидел смирно вдали ото всех, на одиноком стуле рядом с окном. Его глаза были полностью сосредоточенны на буквах на листе, что периодично смешивались в единый бесформенный текст. В этот момент, когда юноша терял смысл слов и буквы склеились в чёрные закорючки перед глазами, которые он не мог прочитать, он утопал в своих раздумьях о новой жизни: о том, как он стал участвовать в жизни класса, социализироваться с детьми и поддерживать общение с одноклассниками. Его беспокоило это чувство и не давало ему покоя, что его характер менялся в силу дружбы с Полиной, будто только из-за неё ему хотелось оставаться здесь подольше и неважно где: будь это каток, школьная репетиция или предстоящая дискотека — главное с ней и хоть не рядом, но в одном помещении. Он ощущал её теплоту сквозь весь актовый зал, чувствовал её робкий взгляд и понимал, что он ей тоже интересен. Их дружба была его стимулом почему он до сих пор боролся и не сдался. Только ради неё он хотел вцепиться ногтями в землю и выгрызать себе место в этом классе и плевать на последствия: драки — пустяки, буллинг — игнорировать. Когда перед глазами вновь восседал её ангельский образ, Антон взглянул через прозрачное, толстое стекло вглубь леса, где клубились прозрачные облака, что затемняли лучи пронырливого солнца, плыли куда-то в неизвестность. Снег спускался свысока, каждая снежинка падала с нежностью на заледенелую землю и утопала в общей гуще сугробов. Дети, что освободились с уроков, скрывались в потёмках леса. И было непонятно, то ли они вошли в него, то ли он проглотил их зубастой пастью, безмолвно оставив только прозрачную тень. Хотелось вдохнуть свежий и морозный воздух полными лёгкими вновь, ведь голова уже гудела мигренью и текст давался гораздо сложнее из-за тупой усталости. — Мы уже тут битый час сидим, я домой хочу уже, — кто-то крикнул в адрес учительницы, что склонилась сама над стопкой бумаг. — Идите. Учите текст дома и завтра снова отрепетируем, — женщина не отрывала взгляд на копошившихся учеников и лишь ладонью кинула незначительный жест в знак прощания. Актовый зал наполнялся звуками жизни: все энергично начали прятать в ранцы и карманы листы сценария, постепенно покидали огромный зал, где остался один Антон. Его заманила таёжная картина в окне, он не мог оторваться от неё ни на секунды, поэтому всё, что сказала учительница он пропустил мимо ушей. В чувства его приводит чья-то лёгкая рука, что аккуратно дотрагивается до его плеча и постукивает пальчиками по ним, будто пытается разбудить того от своих навязчивых мыслей в голове. Юноша поворачивает голову и видит перед собой Полину, что слабо улыбалась ему в ответ. В её аквамариновых глазах читалась незначительная усталость и её синяки под глазами подтверждали, что девочка осталась без сил и ей, как и всем, хотелось завалиться на тёплую кровать и накрыть себя тёплым одеялом. Она дёргает свою голову в сторону, говоря, что пора идти и Антон послушно встаёт с возлюбленного деревянного стула, где и провёл всю репетицию. Собрав вещи, они попрощались с учительницей и впервые покинули школу вместе. Оля уже была дома, ведь перед репетицией её брат успел предупредить ту, чтобы она ждала отца или мать одна, ведь он задержится после уроков без каких-то шансов уйти пораньше. Поэтому за неё он не переживал, она-то уже дома была в тёплой кухне ела горячий суп, что готовила мама перед приходом своих детей. Всё это время, что они шли по тропинкам через лес, Морозова читала текст, зубрила его и повторяла некоторые слова вслух. Её пальчики сминали лист, а Антон лишь молча наблюдал за этим, старался не мешать. — Втянула я тебя в это, да? Ты наверное вообще не хотел в этом участвовать, да и ещё с Ромой… — в голосе Полины слышалась вина. — Полин, твоей вины здесь нет, да и какой-никакой новый опыт. — Мне иногда кажется, что я притягиваю к тебе неприятности. Отрицать очевидное глупо настолько, что лучше доказывать, что Петров высококлассный оперный певец, ведь всё началось из-за этой девочки. Сначала тетрадь, потом слухи, которые переросли в нездоровую ревность Ромы и ожесточённую борьбу за её внимание. Хоть и Полина была лишь другом для Петрова, но заставить ревновать Пятифан была куда слаще, чем вдаваться в правду. По этому человеку было видно, что ему никто до него не переходил дорогу и не пытался насолить так, как это делает Антон. Он испортит Роме его самоуверенность и спусти с небес на землю и Полина ему поможет в этом. — Если честно, ты притягиваешь только Пятифанова, — Антон слегка замедлился и взглянул в её глаза, — а он не неприятность, а лишь подростковое недоразумение. — Значит ты не злишься на меня? — Нет! И в мыслях не было. Морозова расцветала на глазах, подобно весенним цветам в маминой клумбе, красивым и таким же нежным. Она была счастлива слышать отрицательный ответ из уст Антона и действительно ценила это, ведь таких людей она встречает редко, а терять такую дружбу из-за неразделённой любви хулигана совсем не хотелось. Девочка уважала и Ромку, что так яро цеплялся за её юбку, но его нездоровое влечение к ней очень отталкивало и временами пугало. Из-за усталости дети шли до дома достаточно долго, возможно они и сами не торопились и хотели совсем немного пообщаться ещё, обсудить все их проблемы и будущий спектакль, а точнее — как Антон вообще собрался выступать, ведь не имеет ни малейшего понятия, что делать с его тревожностью на сцене и какого вообще это — быть актёром, хоть и погорелого театра. Полине же ни в первой выступать перед зрителями, ведь изредка её школа проводила другие мероприятия, где она уже была самым настоящим музыкантом на сцене, профессиональной скрипачкой, которую слушали и взрослые и дети. Поэтому она предложила Антону выпить успокоительное перед пьесой. Она и сама так делала первые разы, а сейчас она уже привыкла к толпе неизвестных глаз. Её это будоражит и ей нравится столько внимания к её персоне, когда в её руках чудесный инструмент — скрипка. Она готова отдаться публики полностью, лишь бы они слышали, то что слышит сама музыкантша из своих волшебных струн. Дом Морозовой был первой целью их прогулки после школы, туда они вернулись быстрее, чем Антон к собственному, но это его не расстроило. Он был рад, что проводил девочку и что она дошла до дома в целости и сохранности. Обменявшийся непринуждёнными объятиями, они разошлись по разным сторонам: Полина домой, где из трубы шёл свинцовый дым, а Антон вглубь леса. Ему предстоит ещё долгий путь наедине с собой и к такому он уже привык за пару недель пребывания здесь. Весь вечер, когда он всё-таки вернулся к себе в комнату, учил текст. Слова давались легко, текст быстро запоминался, ведь у него не главная роль и большого объёма слов в сценарии у него нет, в отличие у той же Полины, что весь спектакль будет делиться со зрителями своими переживаниями или тот же Будаев, которому досталась роль рассказчика, который будет комментировать почти каждое действие актёров. Жаль, что эта роль не досталась блондину, ведь, что может быть лучше, чем сидеть за кулисами и читать реплики по бумаге?! Ему ведь даже учить ничего не надо!

***

Осталось два дня до спектакля. Вторник протекал умеренно и не спеша. Уроков было немного, но и те иногда тянулись, словно часами. Сегодня репетиция пройдёт пораньше и ребят даже освободят с последней физкультуры, на которую Антон как раз не хотел идти, а теперь и прогуливать не нужно — есть причина почему он туда не явится и весомая, что учитель физкультуры не сможет прикопаться к прогулявшим его урок детям. Но вот единственное его беспокоило, так что Полина сегодня не сможет порепетировать с ними, ведь у неё скрипка, а это гораздо важнее, чем какая-то детская сцена. Но она пообещала Надежде Михайловне, что к завтрашнему дню слова будут от зубов отскакивать. У Антона не было выбора — пришлось идти, ведь занятий после уроков у него никаких нет, а если и были, то остались в Москве. Сегодня ему придётся остаться один на один с хищными животными, что заполняли весь класс и сегодня никакая Полина ему не поможет или не заступиться перед Бабуриным, ведь её нет сейчас с ним. Он напоминал ребёнка, что оторвали из материнских рук — такой же беспомощный временами. В актовый зал они пришли быстрее, чем учительница, она где-то задерживалась, но у Петрова теперь есть больше времени подготовиться. С этой целью он ушёл в небольшое и тихое помещение, где лежали все костюмы, реквизиты и учительский стол, там же скопились горы неразобранных бумаг и исписанных ручек. Видимо эта дама за порядком здесь не следит, но юноше всё равно на эти пустяковые проблемы. Он занял свободный хлипкий стул напротив стола и положил туда свои листы, где были его слова. Глаза бегали по листочку, по чёрным буквам, вникали в речь и эхом произносились в пустой голове до того момента, пока его тишину не разрушил неожиданный скрип дверных петель. Антон шустро поднимает голубые глаза к источнику шума с видом, что его в чём-то застукали. В проеме он заметил Бабурина и Пятифанова, которые явно были чем-то раздражены. Семён сморщил свой массивный нос при одном лишь взгляде на Антона, что нервно сжимал листок уже в руках. Рыжий парень недолго погодя, приблизился к Петрову, что смотрел на того снизу и не смыкал глаза. Он прожигал его лицо в ответ, словно пытался убить того лишь взглядом. При одном лишь взгляде на того — в жилах густела кровь, закипала в венах и бурлила под рёбрами. Он обжигался своей собственной ненавистью к Бабурину, а колени щипали под брюками, будто вспомнили из-за кого появились раны. На лбу у Петрова появилась лёгкая тень, что прятала голубые глаза, он смотрел на того точно исподлобья и морщил бесцветные брови вместе. — Жаль, что здесь нет роли шавки паршивой, а то она подошла бы тебе, — Бабурин произнёс это своим мерзлотный голосом, от чего хотелось закрыть уши ладонями. Антон сначала хотел промолчать, вновь проглотить всё, чтобы не раздувать из обидной шутки паршивый спор. Но терпение Петрова сдало сбой ещё на льду, теперь он точно молчать не собирался. Проглотив скопившееся вязкие слюни, произнёс шёпотом, но чётко: — Как же нет? А твой друг кого играет? Ромка в ответ лишь усмехнулся и дал знать, что в их перебранке он не собирается участвовать, хотя и речь шла как раз про него. — За базаром следи, чепушила московская! — Перед тобой что ли следить? Перед крысой, что всё исподтишка делает? Да даже крысе и те благороднее. Семён схватил того за ворот, потянул со стула мясистыми руками, а в силу лёгкого веса блондина — сделал это быстро и просто. Его мозолистые пальцы зацепились за ворот белой рубашки, кажется он оставлял на нём жирные отпечатки рук. Грязные ногти впивались в ткань. Было настолько неприятно находиться в его мерзких лапах, что хотелось неистово кричать. Нервы сдают, он едва держится за холодный рассудок, но его руки не слушают трезвую голову — толкает того в ответ. Худые руки пихают в противоположную сторону огромного Бабурина и он поддаётся этому — опешил и отступил назад, словно его собственные ноги не держат. Очки сползают на переносицу ниже. Дыхание в очередной раз сбивает неадекватное сердцебиение, что рвётся наружу. В этот момент в голове, словно кто-то шептал о самом страшном — о смерти Бабурина собственными руками. Неожиданно вмешался незаинтересованный, до этого момента, Рома. От его фигуры веяло чем-то холодным и крепким. Тело хулигана пропахло лесом, елью и это было слышно даже за пару метров от того. Он разводит руками по бокам, словно разгоняя невидимых мошек и сквозь полузакрытый рот цедит: — Бабурин, ты заебал истерить постоянно. И действительно, Бабурин, может хватит ставить палки в колёса? — А ты заебал вестись на это, — Пятифанов продолжал свою дискуссию. Это он ведётся? Это точно Пятифан говорит ему? Даже смешно слышать от человека, что лишь от одного взгляда блондина заводится, как бык на красную тряпку и угрожает своей зубочисткой, когда того не устраивает ответ. Но возможно и даже его сомнительная фраза была правдой. Стоит ли относится к Семёну слегка по другому — игнорировать? Но Антон слишком долго носил клеймо терпилы. Их разговоры прерывает Смирнова, которая именно их и искала. Она ладони утыкает в свои худощавые бока и искоса смотрит на троих, будто те делали что-то действительно ужасное. Её голос, словно молотком бьёт по вискам: — Вас же ждём! Быстрее, господи! Все мигом вышли из потайной комнаты прямиком в зал, где уже вовсю дети играли сценку. Учительница злобно зыркнула на троих опоздавших и отвела взгляд обратно на новоиспечённых актёров, что изредка путались в своих словах, переживали и начинали заново. Выглядело это нелепо и даже забавно, что такие взрослые дети не могут произнести обычные фразы без запинки, лишь у Будаева было всё под контролем — он-то читал текст с бумаги и восседал на каком-то замызганном стуле рядом. — Где Волк, на? — Будаев ищет по сцене глазами своего друга, что продолжить произносить свою речь, но Ромка только лишь поднимался на неё. — Кто там? — спрашивает тот самый Волк. А голос у него грубый, хриплый и под стать этому зверю. — Это я, внучка ваша. Принесла вам пирожок и горшочек масла, — сегодня вместо Полины роль Красной Шапочки заняла Катерина, а той лишь в одно удовольствие быть главной звездой на этой сцене, что даже меняться обратно местами с подругой ей не хотелось. Ромка сипло смеется и до сих пор свыкнуться не может, что действительно участвует в этом недоразумении. На его реакцию Надежда Михайловна подносит указательный палец к своим алым губам и мотает головой в отрицательном жесте. Пятифанов намёк понимает и слегка сбавляет свой чудной настрой. Его нелепая жестикуляция говорила лишь о том что из него никудышный актёр, а интонация выдавала пацанский гонор. — Положи-ка, внучка, пирожок на стол, а сама приляг рядом со мной, — Рома действительно пытался не смеяться, но это с каждым словом давалось ему всё труднее. И вот он вновь не выдерживает и звонкий смех вырывается напролом сквозь еле закрытые губы. Тогда уже и не выдерживает Катя: — Пятифанов, я тебя вместо Петрова сейчас грохну! Бяша смеется где-то за кадром, но на это никто уже не обращает внимания — что с них взять? Два сапога — пара. — Так ложись, Смирнова, — он ладонью по груди себе хлопает, показывая однокласснице куда нужно. Будаев ещё громче хохочет на своём стуле, едва не падая с него. Со стороны это выглядело ещё веселее, чем со сцены. Бурят прикрывает свои раскрасневшиеся щёки от смеха и забирает ртом воздух, словно пытается избавиться от приступа бесконечного смеха, а хулиган это замечает и руку перед носом в кулаке сжимает. А улыбка всё так же искрила на их лицах, как детвора в начальной школе. — Ложись говорит, на! И тут они уже синхронно упиваются смехом и на удивление это вызывает улыбку и у Петрова, что старался её так яростно побороть. Но в это же мгновение Пятифанов, сквозь выступившие слёзы из-за непрерывного смеха, замечает здоровую ухмылку у блондина, будто он и ждал этого. Его глаза блеснули вдали хищным блеском и теперь его смех не казался звонким — лукавым больше, подобно он смеялся не над ситуацией, а над самим Антоном. Его взгляд мгновенно потушил любой намёк на веселье на бледном лице, он невольно ухмыльнулся и опустил глаза обратно в текст, как будто его ничего из остального не интересовало. — Ладно, всё, — Ромка делает глубокий вдох и теперь уже говорит Красная Шапочка: — Бабушка, почему у вас такие большие руки? — Это чтобы покрепче обнять тебя. Первая репетиция прошла с трудом, но весело. Никто не ушёл из актового зала с недовольным лицом. Будто репетиции их и сплотили и нашли общие темы для разговор у таких разных одноклассников, словно здесь они действительно были лишь детьми с яркими глазами, которыми можно было освещать ночные тропы. Антон, в надежде, что остальные репетиции пройдут в таком же ритме, вышел из школы, но сегодня один. Дорога до дома была быстрая и пролетела перед глазами белоснежным следом в памяти. Дом встретил его не так, как остальные дни: стены промёрзли до костей и дымка чего-то ядовитого скапливалась в ногах, у пола. Стояла нагнетающая тишина и юноше хотелось провалиться в неё с головой, лишь бы услышать знакомый родительский голос. Но вместо этого он получал полное игнорирование не только от семьи, но и кажется дом не хотел вести с ним никаких разговор и встретил его январским холодом в стенах. Он слышит, как скрипят половицы быстрее и быстрее под чьими-то лёгкими ногами и замечает тихое шмыганье носом. Это не предвещало ничего хорошего, ведь Антон уже понимал к чему всё это идёт — родители. Оля стремительно огибала ступеньки, перепрыгивала через последние две и уже через мгновение стояла около Антона, что боролся с заевшей молнией на куртке. Он взглянул в её глаза, кажется впервые за несколько дней, но что там таилось совершенно не нравилось ему. Белки налились красным, веки опухли и голубые глаза искали помощи. Нет сомнений — она плакала и настолько сильно, что кожа вокруг глаз успела припухнуть. Её тоненькие губы дрожали, она изредка открывала рот в попытках что-то рассказать, но слов не находила. — …из-за тебя мы здесь застряли! А ты смеешь винить меня?! На втором этаже, за спиной маленькой сестры, в эпицентре самого страшного — в родительской комнате, доносились громкие возгласы, голоса, что срывались периодически на сиплый крик и нелестные фразы. Слушать было невыносимо, слова резали уши и колотящиеся сердце. На фразу мамы Оля чувствует, что её глаза начинают жечь слёзы по новому кругу и теперь, когда она в тёплых объятиях брата — не сдерживается. Её слезы холодят кожу через рубашку, впитываются в ткань и прожигают дыру внутри. Хотелось плакать вместе с ней, но Антон держится только ради неё, чтобы показать её, что родительские ссоры не стоят её слез. — Что случилось у них? — Тош… они… Я не знаю! — её слова вырывались из груди, она кричала также, как мать на втором этаже. — Всё хорошо, Оля, — он должен был соврать, что всё в порядке, ведь не мог больше смотреть на её прозрачные слёзы, что водопадом лились из голубых глаз. — Тош… Тоша, пойдем закроемся в твоей комнате и ляжем спать! Я не хочу ложиться одна, прошу-прошу… Вместе с грустью внутри разгорается злость на их эгоизм. Почему они не ругаются, когда дети в школе?! Почему они заставляют слушать их?! Почему все взрослые настолько глупы и не понимают очевидных вещей? Неужели матери было мало поломанной к чертям психики Антона, она теперь и хочет довести до такого сестру? Нет, он не даст! Хоть и ему никто не помог в те моменты, но сейчас он может помочь избежать неизбежное хоть сестре. — Пойдем сделаем горячий чай и возьмём сушки, — Антон не ждёт ответа от сестры, он срывается с места моментально, оставляя Олю позади себя. Когда вскипел нержавеющий чайник на плите, они покинули первый этаж вместе с подносом, где лежал кулёк из разных сладостей. Антон характерно хлопнул дверью в свою комнату, пытаясь показать этим жестом всё отвращение к маме с папой, но скорее всего они проигнорировали этот жест, ведь в такие моменты кажется совсем забывали, что у них есть два ребёнка. Оля плакала до сих пор и давилась сухой сушкой, лишь периодически запивая горячим чаем, когда сухарь проходил с болью в глотку. Изредка солёные капли скатывались по подбородку в кружку с травяным напитком и от этого вида щемит сердце, ведь девочку уже не успокаивали сладости, как пару лет назад. Она выросла из этих бредней и всё понимала сама. В их комнате царила давящая на душу тишина. Только возгласы в соседней комнате давали понять детям, что они не оглохли окончательно. Петров смотрел отчуждённо в окно, что было заляпано свежими отпечатками пальцев, когда тот пытался открывать его на несколько секунд, чтобы наполнить душное помещение свежим зимним воздухом. В его голову забредают мысли, словно нежданные путники в чужой дом, о том что его жизнь, как и он сам, трещит по швам, подобно Олькиной старой кукле, что от каждого прикосновения девочки теряла либо руку, либо пуговку-глаз. Сказать, что он чувствовал себя ещё хуже — ничего не сказать. Сейчас он хотел рассказать об этом инциденте, что продолжался уже около четырех лет, Полине. Уткнуть свой дрожащий нос в её смольные локоны и спрятаться, как маленький ребёнок, в её объятиях. Вдыхать её успокаивающий аромат кожи и жаловаться на всё на свете. Антон не был соткан из самого стойкого железа — он тоже ломался, как и любой человек. Хоть вместо слёз его лицо обретало безэмоциональный кусок пластика, а сердце наливалось свинцом. Но у него не только были проблемы дома, но и с одноклассниками, которые до сих пор считали его чужаком, поэтому в такие моменты это ощущалось особо ярко. Когда родительские бредни обрели свой логичный конец, а сумерки повисли на улице, спать совсем не хотелось. Его тело отказывалось погружаться в царство Морфея и давать себе передышку, пока Оля мирно сопела под боком. Он знал, как уматывают слёзы, поэтому ничуть не удивился, что девочка заснула почти сразу, как только её тело коснулось мягкого матраца. Только сейчас он ей завидовал, ведь ей наверняка уже снились забавные и абсурдные сны, которые отвлекали сестру от кошмаров в реальной жизни. А вот в его голове даже с приходом царицы Ночи, бушевали разные варианты событий: от того, как закинуться целой пачкой снотворных и уснуть навсегда и до тех моментов, когда он представлял, как будет жить в гордом одиночестве через пару лет, без ругани и истерик. Он так и не уснул, всю ночь провошкался под Олькиным боком, изредка будя её своими движениями. Обстановка в его голове стремительно накалялась.

***

Остался один день до спектакля. Утро тоже не задалось, ведь всё-таки он успел пересечься с недовольной матерью, но её выражение лица даже не дрогнуло в сожалении. — У меня завтра спектакль, придёте с Олей? — Антон всю ночь думал говорить ли ей про это, но чаша весов в голове подсказало, что стоит. — Ты раньше сказать не мог? Весь в отца! Всегда до последнего тянет, — но её гонор не предвкушал положительного ответа. — Я сам недавно узнал. — И что за школа у вас? Устраивают спектакли, а детей в курс не ставят? Говорила же на домашнее обучение переводить вас! — Хватит уже. Скажи сразу — придёшь или нет? — Придём. И после их незначительного и короткого разговора, Антон помог собраться сестре, что выглядела однозначно бодрее, чем не сомкнувший и глаза всю ночь Антон. Мать проводила их до двери и даже пожелала хорошего учебного дня, но старший сын стремительно проигнорировал её натянутую вежливость, что трещала в её голосе. Всю дорогу до школы он думал о предстоящем событии в школьной жизни и даже не знал, как он сможет выступить, когда всё и разом навалилось на его плечи. Возможно детям дали непосильную задачу, ведь подготовить отменный спектакль за каких-то три дня было почти нереально, но от них никто не ждёт такового. У них лишь одна цель — выучить текст, а если что — импровизировать. Возможно это казалось даже легче, чем есть, но не для Антона. Чем ближе день Х, тем у Петрова больше сносит крышу. Его волнение сказывается на качестве учёбы и с каждым часом он понимает, что это точно не для него и Полина была права, но что же за человеком он будет, если в последний момент откажется от своей роли? Где же его энтузиазм и пыл, что сжигал все мосты перед ним? А он и сам не знает, что произошло с ним за несколько дней репетиций, словно у всех одноклассников был прогресс, а у него регресс и это пугало. Пугало до чёртиков, до дрожи в коленях. Но надежда, что в день спектакля ему лишь стоит выпить успокоительные и всё мигом пройдет — не угасает. Сегодня была решающая репетиция, поэтому классная руководительница отпустила актёрский состав аж с первого урока. Надежда Михайловна занималась реквизитом, пока остальные доучивали слова и пытались вжиться в роль. Полина, как и обещала, выучила весь текст и уже сегодня он практически отскакивал от зубов. Ей стоит отдать должное, ведь она подошла к этому делу со всей серьёзности и отдалась ему полностью. А вот у Петрова дела обстояли иначе — он как будто забывал текст со стремительной скоростью. — Полин, мне кажется я всё испорчу, — Антон произнёс эту фразу шёпотом, что услышала это только одна девочка рядом и слава богу. — Не говори глупостей, ты справишься! Девочка кладёт свои нежные руки на его плечи. Он чувствует, как её подушечки пальцев массируют, сквозь рубашку, кожу и млеет от каждого прикосновения, будто оно придавало ему сил и вдохновения. Полина улыбается глядя в глаза голубые, дарит всё своё тепло и кажется забирает все его страхи к себе. Морозова чувствовала себя матерью и её это забавляло. Да и сам Антон забавлял — такой уверенный при конфликтах, умный и красноречивый — сейчас совсем не такой, грудной ребёнок, вот. — Представь, что ты выступаешь перед зеркалом, а лучше, что в зале вообще никого нет! Закрой глаза. И Антон смыкает свои белёсые ресницы вместе, погружается во тьму. — Вдохни полной грудью и послушай своё сердце. Юноша делает абсолютно всё, что велит ему подруга. Берёт тяжёлый воздух ртом, надувает грудь и пытается потерять концентрацию на реальном мире — слушает сердцебиение. Считает каждый его удар и будто тонометр — меряет частоту сердца. Эти звуки умиротворяют блондина и его страх на несколько недолгих секунд остаётся позади. — Это успокаивает, да? Вот сделай точно также перед выходом и всё у тебя получится! Антон, если ты даже забудешь слова, то я уверенна, что у тебя хватит фантазии придумать самостоятельно. Вспомни свои рисунки, как ты всё это придумывал и неужели не сможешь здесь? — Ладно-ладно, Полин, я понял, что зря переживаю. — Текст выучил уже? — Да, а что там учить-то? Две строчки? — Тогда чего переживаешь? — Предчувствие.

***

Вот и настал день спектакля. Уроки давно закончились, дети остались на заключительную репетицию и помочь с реквизитами. — Так, мальчики, молодцы! Идите переодеваться, а потом девочки, — где-то позади сцены раздался голос учительницы. Толпиться в тесной каморке у Антона желания не было, поэтому он взяв с собой часть костюма, ушёл в школьный туалет на этаже. Все кабинки пустые, ведь сейчас для всех остальных шли уроки. Поэтому он мяться долго не стал — положил вещи на подоконник. Он разглядывал голубыми глазами вещи, что опрятно лежали на окне: на чёрную водолазку и бледную жилетку. Ему не нужен какой-то навороченный костюм, ведь он простой охотник — ружьё главный его атрибут, что уже ждал его в актовом зале. Петров снимает с себя рубашку и кладёт обратно. На миг он замирает без одежды. Прохладный ветер, что пробирался сквозь щели деревянного окна, будоражит его тело до самых мурашек. Юноша замирает от своего внешнего вида в зеркале. Его острые рёбра, что обтянутые прозрачной кожей, будоражили взгляд. Синие вены торчали по всем рукам и впалому животу. А на запястьях обвивали красные зигзаги — шрамы, что остались в памяти, как самые ужасные дни. Он смотрел на себя сквозь туманное отражение и чувствовал лишь омерзение к своему виду, к своей бледности и тощим рукам. Дверь в туалет почти бесшумно открылась. Внутрь зашёл никто-иной, как Рома. Хулиган замер в дверном проёме, когда заметил Антона, что до сих пор стоял без верха перед ним. Его цепкие глаза изучающе осматривали тело, заглядывали в самые потаённые уголки души и запоминали каждую деталь. Чужой эфирный взгляд вводил в ступор. Антон не понимал, что Пятифанов нашёл в нём интересного и лишь в ответ тому — отвернулся. Хулиган стремительно приблизившийся к раковине, склонил голову перед краном. Петров слышал, как капли воды падали на кафель под ногами, как их удвоённое дыхание заполняло пространство. Невольно он решился взглянуть на притихшего Рому, повернул голову в пол-оборота и встретился с тем взглядом сквозь зеркало. Отражение Пятифанова смотрело на его грудь, живот и рёбра, он читал каждый его шрам, как предложение в книги. Они встречаются глазами вновь, но Ромин любопытный, заставляет того рефлекторно залиться бледной краской по щекам. Юноша молниеносно натягивает на себя чёрную водолазку и скрывает за ней все свои недостатки. Он не хочет, чтобы его тело видел кто-то. Рома разворачивается к нему на пятках и его холодные, и мокрые руки касаются тонких запястий блондина. Цепкие пальцы обвивают их. Юноша чувствует, как мокрые руки по-хозяйски цепляют его кости, как пальцы стягивают наверх рукава и как их взору открываются его алые, едва зажившие шрамы. У Антона ступор, он словно приклеился подошвой в плитке под ногами и теперь он окончательно теряет смысл происходящего, лишь молча наблюдая за хулиганом. Его болотные глаза бегали по рукам, по каждой царапине ржавым лезвием для бритья, словно в них он видел воспоминания, как на старой плёнки фильма. Антон замирает, не дышит и лишь чувствует, как вода, что осталась после умывания на его руках, холодит кожу, впитывается. — Ты че режешься, долбаёб? Вопрос отскакивает от холодных стен туалета и врезается в голову Антона, будто приведя его в суровую реальность. Он мигом отдёргивает свои руки, спускает рукава и шмыгает носом. Он не находил слов, которые могли оправдать его действия и также не находил оправдания поступку патлатого. Мальчишечьи глаза метались по всему лицу напротив: он замечал как дрожат его уголки губ, как порхают в воздухе тёмные ресницы и удивление, что сменяется отвращением мгновенно. — Мне отчитаться ещё перед тобой? Временами Петров вообще не понимал Пятифанова. Он был подобен книжке — открытая, где каждое слово ярко прописанное по белым листьям синими чернилами. Антон читал его почти всегда и знал о чём говорят его глаза, но сейчас, словно книга захлопнулась перед носом и не видать больше тех слов, что мог прочесть мальчик на его лице. Почему он это спросил? А главное с какой целью? Он по сей день остаётся человеком, что с каждым разом удивляет всё больше. — Боже, блять, хлюпик, — чеканит Рома. — Иди нахуй, Пятифанов. Это последнее о чём должен беспокоиться Петрова сейчас, но его слова действительно резали сердце без ножа, выпуская наружу глотку. Хотелось кричать от несправедливости, ведь такие громкие слова Ромы не стоили ничего — он не знал, что послужило этим шрамам. Он не знал, что пережил Петров будучи двенадцатилетним ребёнком и Антон готов поклясться, что хулиган и близко не проходил те проблемы, что проходил он маленьким мальчиком. И проходит сейчас. Прошлой ночью всё повторялось. Скажется ли это на нём и в какой момент жизни? Больше их диалог никуда не заходил, Антон, взявший вещи под руку, вернулся в актовый зал, где собирались уже родители учеников и их дети. Периферийным взглядом мальчик заметил мать, что с Олей под руку шла стремительно к нему, дав знать колючим взглядом, что она увидела его тоже. Оля была вялая, мать ещё хуже. Предчувствие отбивает бешеный ритм в груди. — Это твои одноклассники? — мать кидает короткий взгляд на небольшую толпу актёров около сцены. Антон послушно кивает ей в знак согласия. — Ну и сброд собрался здесь. И в этот момент мимо них проходит Пятифанов. Его вальяжная походка и чопорные шаги врезаются перед глазами. Он их слышал и пусть. Карина сказала лишь правду. Но от чего-то его вновь накатывает внутри. Мыльная дымка заполняет чертоги разума в одно мгновение, отодвигая на задний план все мысли о концерте. Он вспоминает их разговор в туалете и только сейчас понимает, что Пятифан узнал ещё одну страшную тайну и наверняка расскажет это всем своим друзьям: «посмотрите на этого дистрофика! Он не только сумасшедший, но и режется у нас! Ха-ха!» В груди щемит от несправедливости, сердце пропускает несколько ударов и утихает, чтобы забиться с новой силой. Горячая злость контрастом бьёт по вискам, внутри всё зажигается, словно стог сена от любой искры и также боль прожигает его трезвый ум. Остался лишь шлейф из неприятных эмоций, все ухудшалось стремительно и верно. — Дорогие родители и их дети, просим занять ваши места! Актёрский состав, прошу подойти ко мне, — Надежда Михайловна срывает голос в звонком крике, словно пыталась достучаться один мигом до всех присутствующих здесь. Взрослые сели на деревянные стулья, погасили свет. У Антона в руках теплится деревянный макет ружья, что рисовал он самостоятельно вчера. Ладони потеют и его мысли вьются в голове, подобно липкой паутине. Он наблюдал за одноклассниками, что шумели рядом за ухом, шептались и каждый из них волновался, но ни один не испытывал безудержный страх Антона сейчас и подтверждает его состояние болезненная бледность. Лицо, что было белее первого снега, выделялось даже на фоне светлых локонов. И это не замечает никто… Или почти никто. — Жила-была маленькая девочка. Мать любила её без памяти, а бабушка ещё больше. Ко дню рождения внучки подарила ей бабушка красную шапочку. С тех пор девочка всюду в ней ходила. Соседи так про нее и говорили: — Вот Красная Шапочка идет! Голос Бяши, впервые звучал настолько серьёзно, что Антон предвкушал на корне языка всю важность этого события и терялся ещё больше. — Как-то раз испекла мама пирожок и сказала дочке: — Сходи-ка, Красная Шапочка, к бабушке, принеси ей пирожок и горшочек масла да узнай, здорова ли она, — на сцену выбегает девочка в длинной юбке, на голове платок, а в руках плетённая корзина, что была накрыта непонятно тряпкой. — Собралась Красная Шапочка и пошла к бабушке, — позади раздаётся голос Будаева, что скрывался за кулисами. И Полина, что выглядела, как реальный персонаж из детской сказки: красный платок обвивал её шёлковые локоны, нарисованный румянец привлекал взгляд и её белое, лёгкое платьице, что струилась от каждого её элегантного движения, непринуждённо бежит по сцене, озаряя своей тёплой улыбкой весь зал. В руках её прыгает та самая корзина с гостинцами, а голос Бяши озвучивает почти её каждое действие, пока та молчит. — Идёт она лесом, а навстречу ей — серый Волк. Рома той же вальяжной походкой появляется на сцене в серой жилетке и самодельных ушах, что сели на него как влитые. И отличить его от хищника нельзя — хитрая и крепкая улыбка, лукавые, скользящие глаза и животные инстинкты. Он наиграно щёлкает зубами за картонным деревом и стремительно приближается к Полине сзади. Девочка охает, когда его руки касаются её плеч и ни капли не наигранно — это не было в сценарии. — Куда ты идёшь, Красная Шапочка? — спрашивает Волк. — Иду к бабушке и несу ей пирожок и горшочек масла, — Полина удивлённо смотрит на пальцы Ромы, незаметно вздыхает. — А далеко живёт твоя бабушка? — Далеко, — отвечает Красная Шапочка, — Вон в той деревне, за мельницей, в первом домике с края. — Ладно, — говорит Рома, — я тоже хочу проведать твою бабушку. Я по этой дороге пойду, а ты ступай по той. Посмотрим, кто из нас раньше придёт. На сцене появляется дровосек — Семён, но Антону уже было неинтересно слушать его неудачную интонацию и паршивую игру в пятый раз, он попросту отворачивает в зал. Его морозные глаза в поисках Оли, замирают на её грустном лице, а потом мажут по недовольной гримасе матери. Сложно было не догадаться, что они поругались по пути в школу, ведь сестра уже вернулась сюда с ужасным настроем и без какого либо энтузиазма смотрела на актёров, что стремительно менялись на сцене. Сердце сжимают клешни, под тяжелым натиском материнских глаз хотелось испариться, исчезнуть и никогда не заглядывать в её синие глаза вновь. Его злость тлела в глубинах души. Он не мог контролировать своё состояние сейчас и мысли одним за другим затемняли выученные слова в сотый раз. То предчувствие было правдивым и в очередной раз его чутье не подводит его. Он ломается на глазах и уже не в силах сдерживать нарастающую дрожь в коленях. Зал заполняется смехом от нелепых реплик Бабурина, родители хлопают звонко в ладоши, а их дети повторяют за ними и улыбается своими молочными зубками. Антон отвлекается от своих мыслей и понимает, что скоро его выход, а его ноги, словно каменные — не слушают его и неистово дрожат под брюками. — Ты чё бледный такой, на? — Бяша слегка отодвигает стул ближе к стоящему Антону, заглядывает на того сквозь его линзы. — Волнуюсь просто, — но не только его ноги дрожали, но и голос был жалостливым, подобен детскому, что вот-вот сорвётся на плачь. Бяша понимающе кивнул и продолжил свою речь, намекая, что Антону пора на сцену, подводить в конце пьесу: — Но, по счастью, в это время проходили мимо домика охотник с ружьём на плечах. Ватные ноги переступают лестницу на сцену. Он чувствует, как десятки глаз замирают на нём, на его белоснежных волосах и таком же бледном лице. Юноша чувствует, как проваливается в небытие и как мысли вертятся, словно Олина юла на деревянном полу. Он продолжает искать слова, что будто застряли в горле, царапая его острыми осколками. — Вот, — Антон замирает и делает нелепую паузу, где она совершенно не нужна, — мы и встретились с тобой Серый Волк. Каждое его слово было настолько натянутым, что это ощущалось всем присутствующим на сцене, только лишь родители списали всё на подростковое волнение. Ромка лежащий на полу в позе, что он сдаётся, замирает глазами на его бледном лице, на синяках, что обвивали глаза и потускневших губах. Его пронзительные зрачки кажется чувствуют его волнения и с любопытством осматривают его дрожащие колени. Пятифанов буквально цепляется за каждое его движение, словно в любой момент готов поймать Антона, если тот не удержится на своих ногах. Антон заносит ружье перед лицом Пятифанова, но его мутные глаза кажется не понимали, что он делал, словно мозг и тело в этот момент работали отдельно. — Сдавайся, серый Волк. Промолвил Антон сквозь бурю, что стремительно разрушала всё спокойствие внутри. Они смотрели друг на друга и в этот момент для них зал был пуст. Ни единой души, что своими искристыми глазами наблюдали за двумя юношами, только они и окружающая боль Антона вокруг. Рома чувствовал его страх, словно настоящий хищник, чувствовал, что с ним что-то творится, но не подал вида, лишь понимающе кивнул и промолвил сквозь закрытые губы, что услышал только блондин: — Успокойся. Антон щёлкает ружьем, произносит последние слова на сцене и протягивает руку к Полине, что играла Красную Шапочку и Катерине, которая вжилась в роль Бабушки полностью, что даже кряхтела убедительно. Бяша подводит спектакль к своему логическому концу, рассказывает всем слушателям, что было после и что стало с Волком, которого забрал Охотник в качестве трофея. И вот весь актёрский состав выходит на сцену в последний раз. Они держатся за руки цепочкой, Антон едва касается руки хулигана, который до сих пор смотрел на его дрожащие ноги и мутный взгляд. Петров чувствует хищные глаза на себе, на своём профиле и морщится невольно. Он понимает, что патлатый почуял неладное, страх, что сковывал каждую мышцу Антона и ему было настолько любопытно, что всё это время он смотрел только на того. Осуждающе и непонимающе. Это прощание перед залом длится целую вечность. Он находит голубыми глазами Олю, что вот-вот готова была разреветься и разгневанную мать. Это точка стала невозвратом. Как только они спускаются со сцены, Петров срывается с места оставляя за собой след поднявшейся пыли с полу. Антон бежал из школы прочь, не оглядываясь назад. Его куртка осталась висеть на одиноком крючке, где сторожит консьержка остальные. Она ждала своего хозяина, но её хозяин забыл о её существовании в этот момент. Мальчишечьи ноги проваливались в мягкий снег, а он того захватывал в свою глубь и проскальзывал вовнутрь школьных ботинок. Снежинки обжигали кожу сквозь тонкие носки и оставляли лишь мокрые следы. Кусачий ветер пробирался сквозь тонкую одежду, заставляя продрогнуть до самых костей. Его белоснежные пряди волос колыхались по ветру, разрушая прилизанную причёску в пух и прах. Антон вдыхал морозный воздух в грудь, которую пронизывали самые ржавые гвозди и от этой боли хотелось рыдать… И вот, глаза щипали выступившими слезами. Тяжёлая капля сорвалась с белых ресниц на розовые щёки. Мокрые следы на скулах замерзали от ветра и холодили кожу на лице. Страх, что граничил со злостью вместе, не могли уняться внутри, разъедали дыру за рёбрами. Она зияла под кожей, жадно забирая любые шанса на спасение. С каждым вздохом лёгким, будто становилось меньше воздуха и как он ни пытался захватить ртом больше январского холодного кислорода — всё тщетно. Дыхания не хватало совсем. Юноша забрёл к повешенному, вслепую шаркая по снегу, потому что веки его были крепко зажмурены, а с глаз сыпались, словно градом, кристальные слёзы. И нет им конца и края — они стекали одна за другой, быстрее и быстрее. Словно сейчас Антон впервые в жизни заплакал и выпустил все скопившееся за несколько лет тревоги. Сердце, подобно молотку, вбивало гвозди в душу, а она просила пощады. Он дал слабину. Он поддался эмоциям наперекор своему заледенелому сердцу. И его вновь поработили приступы, с которыми он не мог справиться самостоятельно. В эти моменты его спасали находящиеся под рукой пилюли, но сейчас они остались в рюкзаке, а рюкзак — в актовом зале, где ещё толпились возбуждённые от концерта родители и учителя. Юноша вспоминал перед глазами мокрые веки Оли, тяжёлый взгляд Карины и хотелось провалиться сквозь землю, что он не смог защитить свою сестру от надзирательских упрёков или того хуже — полноценной ссоры с ней. Ему ничего не оставалось делать, как просто сесть на кусок какого-то холодного бетона и опустить глаза в пол, рассматривать следы на снегу: свежие и не очень, чётко отпечатанные на тропе и уже заметённые ветром. Он изучал их, будто в этом находил действительно что-то интересное, а на деле пытался лишь найти точку опоры, сфокусировать свои мысли на чём-то другом, лишь бы прекратить эту раздирающую душу панику. Мороз гулял по всему телу. Забегал в беззащитные места, где не скрывала фарфоровую кожу одежда. Леденели кончики пальцев. Холод обжигал алые щёки, где остались тоненькие струйки от слёз. Опухшие глаза оглядывали местность и провожали силуэты людей, что беспамятства покидали школу и утопали тенями в чаще. Никто не обращал на него никакого внимания и сейчас это как-никогда радовало, ведь никто не будет лицезреть его истерику. Но только стоило вспомнить о присутствие рядом людей, то рядом можно услышать натиск ботинок и как шуршит под подошвой снег. Петров понимает, что кто-то движется сюда и мигом вытирает об одежду выступающие слёзы. Солёная вода впитывается в ткань и остаётся там отпечатками маленьких клякс. Юноша опускает покрасневшие глаза в пол, чтобы не встретиться ими с нарушителем гордого одиночества. — Михайловна сказала, что завтра дискач нам сделает. Погнали? — Да пиздуй ты уже. — Давай, на! До завтра, ёпта. Он мигом узнает эти голоса, что сейчас звучали крайне громче, чем обычно — один пытался докричаться до другого. Петров слышит, как щёлкает колёсико у зажигалки и как шаги становятся ближе к нему, отчётливее и медленнее. Как только хулиган выходит из-за угла, окутанный свинцовым дымом сигареты в руке, их глаза встречают в немых вопросах. У одного глаза косые, красные от слёз и сулят лишь отголоски чего-то больного, а у другого — прямые, настороженные и с кучей вопросах, что тлели в мутных зрачках. Рома зажимает сигарету во рту с краю и обветренные губы с лёгкостью держат этот предмет и лишь изредка выпускают клубящий дым в мутное небо. Запах окутывает и самого блондина, что до сих пор сидел на краю бетона без признаков жизни, лишь непорядочно оглядывал Рому в поисках главного ответа на вопрос — что он здесь делает? На этот глупый вопрос молчаливо указывает дым от табачного изделия — курит, что ещё он может делать здесь? Они оба молчат, никто не хочет нарушать эту тишину своими вопросами, хотя у них их скопилось миллион за столь считанные секунды. Пятифанов в немой схватке с его напористым любопытством, протягивает ладонь сидящему Петрову, где тлела сигарета, где её кончик опаляет слабый свет жжённой бумаги. Юноша не курит и никогда не хотел начинать, но словно сейчас у него не было другого выбора — принял её. Хватается за неё дрожащими руками, словно видя в ней спасительные таблетки, прижимает пунцовыми губами между. Втягивает вкус никотина и чувствует кожей мокрый фильтр и вязкие слюни от её хозяина. Сначала кривится от этих мыслей, но забывает про них, как только из его лёгких выходит мутный воздух. Неистовый приступ кашля наступает. — Раз не куришь, нахуя взял? Тишина разбивается о сиплый голос хулигана, падая на снег острыми осколками стекла. Он вопросительно засматривается на его красные глаза и опускает взгляд на дрожащие руки, где тлела по воздуху сигарета. Ему было жаль добрую её половину, ведь Петров просто жёг бумагу в пустоту, но жаловаться сейчас не хотелось. Тому явно не до последней сигареты Пятифанова, который сам поделился ей. — Думал поможет, а это… — Антон заглянул словно в глубь бумаги туда, где находился коричневый табак, — хуйня какая-то. — Будешь должен мне сигу, Петров. Пятифанов приблизился к сидящему однокласснику. — Двигайся. Антон сначала не понял зачем? Но Рома, что уже согнулся в коленях, готовый присесть, занимает место рядом. Бетонка настолько крошечная под их телами, что они едва не касаются друг друга. Даже через тёплую куртку Пятифанова, Петров чувствовал его жар тела. Его напористый нрав даже не удерживала зимняя одежда и опаляла своего соседа по единственному месту, где можно сидеть здесь. — Чё уселся-то? Сюда приходят, чтобы покурить или попиздеть, но точно чтобы не поплакаться. — Поплакаться? Тебе показалось. Антон засмотрелся на рукав одежды, что пропитался его солёными слезами и оставили там мокрые следы. — Ну-ну, — Рома бросил укоризненный взгляд на очки, сквозь линзы, где находились голубые незнакомые глаза. Зрачки Антона впервые не хотели цепляться за чужие, избегали зрительного контакта стремительно и это не могло не злить Пятифанова, что словно пытался найти в этих глазах ответы, а они всё убегали от него, хоть и были совсем рядом. — Не знаю, чё ты тут сидишь, но шёл бы ты за курткой. На улице вроде не май месяц или совсем с катушек сошёл? — Мне жарко, — чеканит недружелюбно Антон. — Да хорош пиздеть-то. — Тебе что надо от меня? Поиздеваться не над кем? Увы, у меня есть дела сейчас поважнее. — Ха, да нужен ты мне. Бывай, — и Рома встаёт с холодной бетонки. Пятифанов скрылся за углом и не обернулся на блондина ни разу. Вместе с собой он забрал всё тепло, что растекалась между ними минутой назад. Но сейчас Антон не чувствовал усталость или что-то колючее под коркой, как это бывало после их любых взаимодействий, что заканчивались быстрой перебранкой и кусающими оскорблениями, которые надолго заедали в памяти. Сейчас он чувствовал совершенно непонятные ощущения, вроде Рома и ничего не сделал и не сказал, а от чего-то юноша был ему благодарен. Словно Ромка единственный, кто мог держать того в тонусе, помогал не увязнуть в пучине больных мыслей и страшных фантазий, что шли об руку с болезненными приступами. Будто Рома это ключ к его желанию жить и выгрызать своё место под солнцем.