Ради тебя стоит жить

Дождь упрямо бил по визору шлема, превращая дорогу ночного Сеула в расплывчатое пятно, но Тэхён выжимал из своего красного Ducati Panigale V4 S максимум, только так чувствуя себя по-настоящему свободным. Открыть бы визор, вдохнуть полной грудью запах зелени у обочин и пыли, поднявшейся из-за дождя, но тот лил беспрерывной стеной, и только огни светофоров удавалось разглядеть с расстояния. Всё остальное было скрыто мутной пеленой, и Тэхён понимал, что очень рискует, рассекая на такой скорости лужи под колёсами. Но это было слишком хорошо, чтобы позволить себе остановиться. К тому же, у него было преимущество — ночь. Улицы пустовали, скопление машин отсутствовало, как и пешеходы, перебегающие дорогу в неположенном месте. Только тёмная ночь, безрассудный он и пустая дорога. Поднявшись на холм у подножия гор Нэсасан, Тэхён остановился, снял шлем, позволяя ливню впитаться в краску голубых волос, и устремил взгляд вниз, к ночному Сеулу, освещённому множеством фонарей, ярких вывесок и гирлянд. Сейчас свобода ощущалась иначе — она была тяжёлой ношей, упавшей на плечи; больно сдавливала грудную клетку пониманием, что за этим словом Тэхён спрятал совсем другой смысл, чтобы было легче. Одиночество. Досадная правда, оседающая горечью на языке; слово, которое даже брезгливо выплюнуть не получалось, заменяя его гордым «Свобода». Только рёв мотора, безлюдные улицы и ощущение ветра, проскальзывающего под кожаную куртку, дарили жалкие минуты беззаботности и счастья. Но после беззастенчиво брали слишком высокую плату за возможность почувствовать себя живым — пустую квартиру в центре Сеула, молчащий телефон и шоколадный кекс с единственной свечкой на день рождения, в который раз проведённого в одиночестве. Порой это чертовски расстраивало, иногда злило до сбитых костяшек о плитку в ванной, но большую часть времени Тэхён убеждал себя, что ему никто не нужен. Как и сейчас, вопреки желанию разделить с кем-то стоящий перед глазами пейзаж, он выплюнул глупые мысли в грязь под ногами, надел шлем, опуская визор, убрал подножку и слегка прокрутил ручку газа, кайфуя от рокота мотора. Отчаянно хотелось проветрить голову, смыть потоком ветра витающую тоской дымку в сознании, разогнавшись до предела, что он и попытался сделать, вывернув запястье на ручке газа так, что любимый Ducati с рёвом встал на заднее колесо, едва удерживая равновесие на размытой, скользкой глине, смешанной с дождём. Из груди вырвался восторженный вскрик, Тэхён с силой вцепился в руль, чтобы не упасть, и на сумасшедшей скорости помчался вниз по склону, чувствуя, как всё тело постепенно пропитывалось горячим адреналином. Дождь слепил, в лёгких жгло от частого и прерывистого дыхания, но остановиться уже было невозможно. Даже когда Тэхён осознал, что сейчас это просто необходимо сделать, что руль слишком виляет на неровной и мокрой дороге, а управление становится практически невозможным, остановиться уже не получалось. Колёса прокручивались в грязи, и даже если удавалось использовать педаль задних тормозов, те переставали вращаться, но продолжали скользить по размытому ливнем склону. Скорость больше не приносила восторга, она вселяла страх за собственную жизнь и заставляла судорожно шептать бессвязные слова и мольбы о спасении, отчего визор покрылся мутной плёнкой. Но даже так Тэхён увидел, что в конце склона лежала огромная куча камней, выглядящая как жирная точка в его существовании. — Блядство! Вот же блядство! — он злился со слезами на глазах. Не может ведь его жизнь оборваться так глупо? Страх окутал тело ледяной коркой, и единственным верным решением казалось хотя бы попытаться увернуться в сторону, чтобы в случае чего упасть в грязь, смягчив удар. Тэхён был всё ближе к порогу собственной смерти — всего десяток жалких метров, несколько секунд, чтобы сделать выбор. И отчаянная борьба со страхом неизвестности. Что, если увернуться не получится? Что, если получится и он не умрёт, а останется инвалидом? В последнюю секунду инстинкт самосохранения взял верх, и Тэхён, не отдавая себе отчёт в действиях, одновременно крутанул ручку тормоза максимально вниз, слыша фантомный хруст запястья, и вжал педаль заднего тормоза в пол, резко выворачивая руль влево. Это была непростительная ошибка. Глупая, безрассудная, но навеянная отчаянным желанием выжить. Красный Ducati с силой занесло в правую сторону, заднее колесо во что-то упёрлось, и Тэхён вылетел из седла, больно приземлившись на бок и покатившись вниз по склону, к той самой жирной точке в своей истории. Он чувствовал и слышал, как ломались его кости, он задыхался, потому что лёгкие от сильных ударов сдавило тугим обручем, делая каждую попытку вдохнуть адской мукой, но он выжил. Чёрт возьми, он живой. Тэхён бы улыбнулся от облегчения, но сильный удар головой о заострённый камень выбил это желание, с хрустом проламывая шлем, чтобы остатки наивности унесло ледяным ветром. Тэхёну было чертовски холодно. Всего на жалкую секунду ему показалось, что он замерзает в эту летнюю дождливую ночь, словно утопая в Северном Ледовитом океане. Всего на секунду. А дальше его поглотила тьма.

*****

NF — I'm Paralyzed

Яркий свет больно резанул по глазам, и Тэхён медленно приоткрыл веки, жмурясь и пытаясь привыкнуть к раздражающе-белому освещению. До ушей долетел размеренный писк незнакомого оборудования, Тэхён повернулся к источнику звука и облегчённо выдохнул — слева от него маячил медицинский прибор, названия которого он не знал — лишь догадывался, что это что-то вроде монитора пациента, где видно все его показатели вроде пульса, давления и кардиограммы. Значит, он в больнице. Значит, всё-таки выжил. С липким страхом, покрывшим всё тело, Тэхён попробовал пошевелить пальцами на ногах, и едва не заплакал от счастья — те шевелились, не принося боли, а это в свою очередь значило, что он не остался инвалидом после аварии. Как ему это удалось? Он помнил, что был практически весь переломан, а удар головой о камень точно должен был понести за собой последствия, но к приятному удивлению тело совершенно не болело, будто ничего и не произошло. Тэхён осторожно встал с больничной койки, размял затёкшие мышцы и поспешил на ресепшен, узнать у персонала детали своего состояния. Шагая по коридору, он раздумывал над тем, как из-за своей безрассудной глупости чуть не лишился всего, а главное — жизни. Пусть она и не была идеальной, но всё же оборвать её на двадцать пятом году казалось страшной ошибкой. Подойдя к белоснежному ресепшену, Тэхён мило улыбнулся сидящей за ним девушке, но та абсолютно никак не отреагировала, смотря будто сквозь него. Он нахмурился, уставившись на неё вопросительным взглядом, и недовольно проговорил: — Здравствуйте, я Ким Тэхён из триста второй палаты, могу я поговорить с доктором? Девушка с именем Ли Виён, указанном на бейдже, наконец растянула губы в доброжелательной улыбке и взяла в руки бумаги, протягивая их… Не Тэхёну. — Добрый день, господин Пак, заполните документы о разрешении на осмотр и проходите в девятый кабинет, доктор вас уже ожидает. Какого чёрта? Тэхён вывалил за страховку сумасшедшее количество денег, чтобы его вот так игнорировали? Он обернулся, раздражительно взглянув на полноватого мужчину, и зло выплюнул: — Здесь вообще-то очередь, если вы не заметили. Но если у вас запись к окулисту по поводу вашей слепоты, тогда прошу прощения, — совсем не искренне проговорил Тэхён, сложив руки на груди. Но тот даже не обратил внимания на него, подписав документы и удаляясь по коридору в сторону нужного кабинета. — Какого чёрта?! — взревел Тэхён. — Я что, прозрачный?! Что за игнор, твою мать?! — он с силой ударил по ресепшену кулаком, но даже так Виён увлечённо стучала по клавиатуре длинными ногтями, не проявив никакого интереса к его вопросам. — Вы вообще слышите меня? Не слышит. Или не хочет слышать. Обернувшись, Тэхён громко прокричал на всё помещение: — Я что, невидимый?! — и подошёл к первому попавшемуся на пути человеку, положив руку тому на плечо. — Вы видите меня? — голос дрогнул, когда по взгляду парня, устремлённому куда-то в противоположную сторону, стало ясно, что нет. Его никто не видит. Он словно для всех исчез, растворился, стал никем. Паника накатила мгновенно, скручивая внутренности в мучительном спазме. Тэхён испуганно попятился назад, тут же ринувшись в палату — необходимо было всё обдумать, понять, как жить существовать дальше и что за дьявольщина с ним происходит. Хорошо, что дверь была открыта, иначе неизвестно, получилось бы её открыть, учитывая, что он теперь… Призрак? Бред. Какой же, чёрт возьми, бред. Ступив на порог палаты, Тэхён подавился воздухом и осел на пол, чувствуя, как щёки стремительно становятся мокрыми. Его тело лежало на больничной койке, голова перемотана бинтом, всё лицо было в ссадинах и фиолетовых синяках, правая рука и обе ноги покрыты идеально белым гипсом, в левой — игла от капельницы, а во рту и носу торчали какие-то трубки. Поднявшись, он прошёл чуть глубже в комнату, растерянно всматриваясь в собственное лицо; аппараты мерзко пищали, врезаясь в ушные перепонки противным звоном, а с ресниц бесконечным потоком стекали горячие слёзы. Что же он натворил? Как смог это допустить?

*****

— Чонгук, доктор Кан передал, что в триста второй палате новый пациент, — Чимин вошёл в ординаторскую, устало плюхнувшись на мягкий диван. — Вот его история болезни, почитай, — он протянул подошедшему Чонгуку планшетку, на которой были прикреплены бумаги, и широко зевнул, вытянув гудящие ноги вперёд. Работа медбрата отнимала огромное количества сил — бесконечные пациенты, капельницы, уколы и ночные дежурства выматывали молодой организм, но Чонгук не жаловался — он искренне любил свою работу, выполняя её со всей отдачей. А вот Чимин любил поворчать и поныть, жалуясь на адский график. — Ким Тэхён, двадцать пять лет, — вслух зачитал Чонгук. — Пострадал в аварии, слетев с мотоцикла, имеет множественные переломы, отёк правого полушария и двустороннее повреждение коры головного мозга, — он тяжело выдохнул, кинув на Чимина печальный взгляд. — Такой молодой… — Угу, — скучающе ответил тот. — Очередной любитель скорости, адреналина, желающий повыпендриваться. Ну, получается, довыпендривался, теперь вон в коме лежит и неизвестно, очнётся ли когда-нибудь. Чонгук укоризненно покачал головой, сжав губы в тонкую полоску. Казалось, у Чимина напрочь отсутствовало сострадание, когда у самого Чонгука оно порой зашкаливало и всякий раз приводило его в любую пустующую палату, чтобы скрыть слёзы от посторонних. И Ким Тэхёна сейчас ему было чертовски жаль. В таком возрасте получить настолько серьёзные повреждения вполне могло закончиться плачевно — летальным исходом или инвалидностью. Здесь поможет только чудо. — Доктор Кан назначил нас дежурными на ночные смены, будем работать два через два, — недовольно пробурчал Чимин. — Но ты ведь знаешь, что у меня по вечерам три раза в неделю курсы? — Знаю. — Сможешь меня подменить, если что? Если я не найду кого-то другого. — Грызи свой гранит науки, я справлюсь, — отмахнулся Чонгук. — Я пойду проверю, как он. Его родственники здесь? — Без понятия. Наверное, да. Всё-таки их сын буквально при смерти. Но никого, кроме прикованного к больничной койке Тэхёна, в палате не было. Чонгук проверил капельницу, монитор пациента, где все показатели указывали на стабильное состояние, и, подвинув стул ближе к койке, присел, всматриваясь в его лицо. Бинт, обмотанный вокруг головы, местами был пропитан кровью, бледное лицо Тэхёна, покрытое кровоподтёками и синяками, выглядело безмятежно, словно тот просто спал. И если бы не множество ссадин, бесконечных трубок с препаратами и искусственной вентиляцией лёгких, то вполне удалось бы это представить. Чонгуку было больно на него смотреть, и он не смог сдержаться от лёгкого касания к руке парня, тихо прошептав: — Мы сделаем всё возможное, чтобы вас вернуть, Ким Тэхён. Уже дома, лёжа в кровати, Чонгук прокручивал в голове данное на эмоциях обещание и размышлял над тем, сможет ли он хоть немного помочь пациенту, лежащему в коме. Но как? Он не врач, а всего лишь медбрат, выполняющий приказы сверху. Не в его праве разрабатывать план лечения, да он и не смог бы — слишком юн, слишком мало знаний, полученных на медицинских курсах. Тэхён всего на два года старше Чонгука, и эта мысль, что совсем молодой парень, возможно, потеряет всё, удручала, засев глубоко в горле и образовав отвратительный ком, который было невозможно сглотнуть. Чонгуку за год работы несчётное количество раз говорили, что он для неё не создан. Слишком мягкий, излишне сентиментальный и наивный. Даже наблюдая смерть собственными глазами, он так и не смог сорвать с себя розовые очки и очерстветь, чтобы было проще. Да, белые стены его изменили, он будто повзрослел на несколько лет, стал умнее и много чего повидал, но всё же отчаянно боролся, чтобы остаться собой — тем юным мальчишкой, что всегда жил внутри него. Таким, которому не плевать. Чонгук считал, что выть в пустой палате после смерти пациента — нормально; чувствовать себя разбитым — нормально; сожалеть, что сделал недостаточно — нормально. Ненормально — делать вид, что ничего не произошло, и после объявления времени смерти идти в кафетерий выпить сладкий чай и заесть его булочкой, громко смеясь с коллегами над очередной шуткой. Он так не мог. И не хотел. Перевернувшись на бок, Чонгук уставился на рабочий стол, стоящий у окна, скользнул взглядом по корешкам медицинских книг и атласов, освещённых настольной лампой, и задумался. Он ведь читал когда-то, что с людьми, находящимися в вегетативном состоянии, необходимо разговаривать, стимулируя активность мозга. Присутствие родных и близких рядом, их общение, музыка, играющая в палате — всё это благоприятно влияло на выход из комы. Чонгук облегчённо вздохнул и прикрыл глаза. Хоть чем-то он сможет помочь Тэхёну. Главное, не забыть рассказать эту информацию родственникам Кима, которых за весь рабочий день он так и не увидел.

*****

Мысли безжалостно разъедали мозг, ввинчиваясь острыми болтами в череп. Они будто состояли из яда или радиоактивных веществ, порождая невыносимую боль. Не физическую, хуже — ту, которую не остановит волшебная пилюля или один из препаратов, что сейчас через острую иглу вливали в вены Тэхёна. Ему бы лечь поспать, дать измученному сознанию отдохнуть, вот только он не может. Душа, отделённая от тела, не нуждается во сне. Тэхён до сих пор не мог поверить, что всё происходящее реально. Оно больше походило на второсортный ужастик или нелепую драму со счастливым концом. И если выбирать из этих двух вариантов, он осознавал, что его роль — отмороженный хулиган, заселившийся с друзьями в старинный особняк, который умрёт самым первым. Он видел своё изуродованное тело. Он и сейчас на него смотрел. И не чувствовал в просторной палате даже лёгкого дуновения надежды на счастливый исход. Здесь витал только запах лекарственных препаратов, антисептика и отчаяния. Две ночи подряд Тэхён бродил по коридорам больницы, безысходно надеясь встретить такого же скитальца, который увидит его или хотя бы услышит. Он безостановочно о чём-то говорил, нёс откровенную чепуху, громко кричал, пел любимые песни севшим голосом, умоляя хоть кого-то обратить на него внимание. Шагал от палаты к палате, упирался лбом в каждую дверь на пути и истошно вопил, наивно теша себя надеждой, что оттуда кто-то выйдет, назовёт его больным психом и пошлёт к чёрту. Да пусть хоть охрану вызовут, хоть полицию, хоть самого президента. Просто услышьте. Но ни мольбы, ни слёзы, ни крики ему не помогли, поэтому на третью ночь Тэхён отбросил эту выматывающую идею и остался в палате, усевшись на пол. Он опёрся о стену спиной, подтянул к себе колени, сложив на них руки, и пожирал взглядом своё измученное тело, не имея представления, как в него вернуться. Дверь в палату тихонько открылась, и на пороге появился молодой темноволосый парень из медперсонала. Тэхён уже видел его в тот самый день, когда осознал, что собственное тело больше не принадлежит ему, и был удивлён, как тот чутко отнёсся к нему — касался осторожно, говорил тихим шёпотом, будто боялся разбудить. Если бы истошный крик заставил Тэхёна очнуться, то он бы предпочёл, чтобы этот Чон Чонгук, как было написано на бейдже, кричал во весь голос до хрипа в горле. Но это ни черта бы не сработало, он был уверен. Чонгук милый. Его слегка детское лицо забавно контрастировало с широкими плечами и подкачанным телом, которое было не сложно заметить даже сквозь белый халат. И если бы Тэхён однажды встретил его на улице, то непременно бы подкатил, предложив покататься на байке. Но у Тэхёна больше нет ничего — ни байка, ни тела, ни желания думать о чём-то другом, кроме как поиска способов очнуться. Семьи у него тоже больше нет. Он потерял её ещё три года назад, когда признался семье в своей ориентации, наивно полагая, что родители поддержат и всё равно будут любить его, ведь он — их единственный сын. Но стоило произнести неосторожную фразу «мама, папа, я гей», как их лица изменились, скривившись в презрительном отвращении. Далее последовала финальная точка, которую поставил отец, ядовито выплюнув: — Собирай свои вещи и проваливай из нашего дома, грязный извращенец. У нас больше нет сына. Кивок мамы стал подожжённой спичкой, которую та не раздумывая бросила на последний мост между ними, с неприкрытым пренебрежением наблюдая, как тот вспыхивает разрушительным пламенем. Разве после одной единственной фразы можно так быстро разлюбить собственного ребёнка? Вычеркнуть его из жизни, вышвырнуть из дома как непослушного щенка? Тэхён на себе понял, что можно. Родители не соизволили приехать даже сейчас, когда их сын буквально на волоске от смерти. Только медбрат Чон Чонгук практически безвылазно сидел в его палате, разговаривая с бессознательным телом, будто бы то имело возможность обработать информацию. — Что же ты сидишь здесь, красавчик? Третий час ночи, тебе бы поспать, — Тэхён взъерошил голубые волосы, с интересом разглядывая Чонгука. На самом деле, ему не хотелось, чтобы тот уходил. С ним он чувствовал себя живым и нужным. — Почему к тебе никто не приходит? — с ноткой печали в голосе спросил Чонгук. — Я звонил твоим родителям по номеру, указанному в истории болезни, но женщина на той стороне трубки сказала, что у неё нет сына, — он сдвинул брови к переносице, отчего на лбу образовалась вертикальная складка, которую Тэхён хотел бы разгладить пальцем, чтобы тот не выглядел таким потерянным. — Наверное, кто-то перепутал цифры, когда вносил номер в базу. — К сожалению, Чонгук-и, номер записан верно, — невесело усмехнулся Тэхён. Чонгук внезапно растянул губы в слишком ласковой, как для незнакомого человека, улыбке и просиял, сверкая созвездиями в чёрных как ночь глазах. — Я тут кое-что для тебя придумал… — неуверенно и алея пухлыми щёчками начал он. — Ничего, что я сразу перешёл на ты? Если что прости, я просто не хотел, чтобы ты думал, что я чужой для тебя человек. А разве нет? Он ведь чужой, пусть и единственный, кто так искренне заботился о бессознательном пациенте. И как смешно прозвучало это «чтобы ты думал». Тэхён питался через трубочку, ходил в туалет через катетер и не мог дышать без помощи искусственной вентиляции лёгких. Какой, к чёрту, «думал»? Может, Чонгук каким-то чудом чувствовал присутствие его души? Бред. Это невозможно. — Завтра смена моего напарника Чимина, но послезавтра я снова приду к тебе, Тэхён. Надеюсь, ты любишь зарубежную классику, — тот почесал затылок, видимо, чувствуя себя неловко, а следом заговорил ещё более неуверенно, подтверждая это нервным смешком в мелодичном голосе. — Пусть и по твоим голубым волосам и, вероятно, большой любви к мотоциклам, складывается впечатление, что совсем нет. Чёрт, какой проницательный. Тэхён впервые за два дня позволил себе улыбнуться. Он действительно не любил зарубежную классику, как и книги в целом. Ему была ближе музыка и написание картин, которые огромной стопкой лежали в его квартире, скрытые от посторонних взглядов. Чонгук просидел в палате до самого утра, рассказывая нелепые истории из своей жизни, над которыми Тэхён искренне посмеивался. Поделился мечтой стать доктором, но с печалью в глазах говорил, что сомневается в том, что эта мечта достижима. А Тэхён почему-то верил в него. Вот так просто, видя этого милого парня второй раз в жизни, был уверен, что у того всё получится. Поразительно. Тэхёну всегда было сложно сходиться с людьми, знакомства с незнакомцами приносили дискомфорт из-за страха такой же реакции, как у родителей, узнай кто-то о его ориентации. А скрывать этот факт он принципиально не хотел, поэтому принял решение не влезать ни с кем в дружбу. Но Чонгук ведь его не слышит. Это было удобно, пусть и дьявольски грустно. Когда медбрат встал со стула, взглянув на часы, которые показывали уже семь утра, Тэхён внезапно громко выпалил: — Я гей, Чонгук. Для тебя это мерзко? Но тот лишь ласково улыбнулся, осторожно касаясь руки своего пациента, и прежде чем уйти, тихо проговорил: — Спи сладко, Тэхён. Буду ждать нашей следующей встречи, — и вышел из палаты, оставив опешившего Тэхёна, от удивления приоткрывшего рот.

*****

Чонгук вернулся через день, как и обещал. Вошёл в палату с большим рюкзаком, накинутом на правое плечо, и поздоровался: — Привет, Тэхён. Сегодня у нас будет развлекательная программа, — он лучезарно улыбнулся, сбросил рюкзак на стоящее рядом с койкой кресло и подошёл к капельнице, ловко сменив заканчивающийся препарат на новый. Проверил инфузионную систему, записал показатели монитора пациента и присел на стул, подтягивая к себе принесённые из дома вещи. Чонгук нервничал и сам не понимал, в чём причина такого состояния. Возможно, дело было в том, что раньше он ничего подобного не делал, или в том, что не был уверен, что это хоть как-то поможет. Или же… Причина в странной, необъяснимой робости, которую тот испытывал каждый раз, когда заходил в палату к Тэхёну. Словно тот его видел, оценивающе рассматривал, посмеиваясь над детской наивностью медбрата. Это глупо, но Чонгук себя настолько накрутил, что буквально кожей ощущал фантомное присутствие Тэхёна в палате. Не физическое, нет. Это было что-то иное — то, что не поддавалось логическому объяснению. Отбросив все мысли в сторону, Чонгук встряхнул тёмной шевелюрой, достал из рюкзака книгу и небольшую портативную колонку. — Знаешь, вчера эта идея мне казалась восхитительной, пока я всё подготавливал, но сейчас практически уверен, что, будь ты в сознании, то вышвырнул бы меня из палаты, — он вновь нервно рассмеялся и закусил нижнюю губу, безжалостно пожёвывая её. — На завтра я придумаю что-то другое, а пока потерпи, ладно? Как же это странно — разговаривать с самим собой. Но в то же время грела мысль, что, возможно, это хотя бы немного поможет Тэхёну. — Любишь Бетховена? — включая колонку, бросил в пустоту Чонгук. — Я не про собаку из фильма, если что, — он беззаботно рассмеялся, следом добавляя: — Хотя он тоже классный. Подключившись по блютузу, Чонгук едва слышно включил симфонию немецкого композитора, достал книгу и, бросив робкий взгляд на Тэхёна, открыл ту примерно на середине. — Не против, если я начну с того места, где закончил читать? Всё равно ты бы вряд ли захотел слушать «Триумфальную арку» Ремарка с самого начала, — фыркнул он, опустив глаза к белоснежным страницам. Поборов сомнения и неловкость, Чонгук дрожащим голосом начал: — «Санитары — их было двое, сдёрнули одеяло, придвинули носилки к кровати и положили на них труп», — и тут же резко замолчал, вскинув испуганный взгляд на Тэхёна, мгновенно поспешив извиниться: — Чёрт, прости, сейчас я найду другой абзац, — быстро перелистывая страницы и бегло вчитываясь в слова, Чонгук вновь терзал свои губы зубами, отчего те стали ярко-алыми и припухлыми. Прошло несколько минут, прежде чем он заговорил снова: — «Уж лучше плыть по течению, не растрачивая сил, ведь они — единственное, что невозможно восстановить. Выстоять! Продержаться до тех пор, пока снова не появится цель. И чем меньше истратишь сил, тем лучше — пусть они останутся про запас.» Он выразительно зачитывал каждую строчку, пытаясь менять интонацию и играть тембром голоса на диалогах. В палате тихо играла симфония Бетховена, размеренно пищали аппараты, разбавляемые лишь тихим голосом Чонгука и его ритмичным стуком сердца. Изредка он поглядывал то на Тэхёна, то на монитор, наивно рассчитывая заметить там хотя бы какие-то изменения, но всё оставалось прежним. Ужасно глупо было на такое надеяться. Жизнь не сказка, в ней не бывает чудес, и кому, как не Чонгуку, повидавшему столько смертей, этого не знать?

SYML — Where’s my love?

Но он не сдавался. Спустя две недели классической музыки и просмотров фильмов на английском языке, чтобы мозг работал, анализируя информацию, принёс с собой книги поменьше, составил другой плейлист с меланхоличной музыкой и, сам не понимая зачем, притащил Тэхёну мягкую игрушку — небольшого белого кролика, жующего морковку. Обычно он так делал с пациентами помладше, но ему до зуда на коже хотелось сделать так, чтобы Тэхёну было уютно здесь. К нему так никто и не приходил, Чонгук узнал это от доктора Кана. Именно после этого дал обещание и себе, и Тэхёну, что не оставит его и будет рядом, пока тот не очнётся. — Наверное, ты не из тех, кто любит мягкие игрушки, — хмыкнул Чонгук. — И стихи тоже вряд ли… Но а вдруг? Когда очнёшься и, если будешь всё помнить, расскажешь мне, — в голосе была тоска, потому что он прекрасно знал, что это практически невозможно — пациенты обычно ничего не запоминают, находясь в коме. Чонгук взял в руки книгу в твёрдом переплёте, задумчиво провёл пальцами по зелёной обложке и взглянул на Тэхёна — тот всё ещё не проявлял никаких признаков улучшений, и это вызывало у медбрата необъяснимую тревогу, которой раньше он никогда не испытывал по отношению к пациентам. Те, кто поступали с тяжёлыми травмами и были на грани смерти всегда волновали Чонгука, но в этот раз всё было иначе — он поступал слишком непрофессионально, уделяя Тэхёну больше внимания, чем остальным пациентам, за которыми ему нужно было приглядывать. Он будто спешил сделать всё возможное, чтобы ускорить процесс выздоровления, ведь прекрасно знал, что если Ким Тэхён не очнётся в течение четырёх недель, то, скорее всего, уже не придёт в себя никогда. — Тэ… Хён, — неуверенно и взволнованно заговорил Чонгук. — Можно я буду звать тебя хёном, когда мы наедине? Не знаю, откуда взялось это странное и безрассудное желание, доктор Кан убьёт меня, если узнает, но… Можно? — монитор пациента продолжал равномерно пищать, и медбрат тяжело вздохнул. Как же всё запутанно и сложно. Чонгук явно сошёл с ума, испытывая нелепую симпатию к человеку, за которым должен был просто приглядывать, выполняя прямые обязанности. Он и приглядывал — вовремя вводил лекарства, менял препараты в системе капельницы и перевязывал бинт на голове пациента, чтобы всё было стерильно. Заботливо и осторожно, чтобы не причинить боль, протирал того влажным полотенцем на открытых участках кожи, следя за чистотой Тэхёна. Когда впервые снял бинт, заметив, что дневная медсестра этого не сделала, он застыл каменным изваянием. Голубые волосы, хоть и были немного сальные и спутавшиеся в беспорядке, выглядели настолько привлекательно и необычно для Чонгука, что он не сдержался — аккуратно пригладил слипшиеся пряди, пропустил их через ледяные от волнения пальцы и только через долгие минуты осознал, что ведёт себя совершенно глупо. Он пялился на покрытое ссадинами лицо своего пациента, и в голове набатом стучало лишь одно, от переизбытка эмоций тихим голосом выливаясь в неожиданную откровенность: «Почему ты такой красивый, Тэхён? Вселенная совершит непростительную ошибку, если позволит тебе уйти». Встряхнув головой, Чонгук выбросил из головы болезненные воспоминания, открыл книгу и сипло произнёс: — Сегодня я прочту тебе свои любимые стихи русского и американского поэта, лауреата Нобелевской премии — Иосифа Бродского. И, если ты не против, послушаем мою любимую музыку. Прости, сегодня всё обо мне да обо мне, но я… Знаю, это безрассудно и глупо, но я очень хочу, чтобы ты узнал меня лучше, — Чонгук уставился пустым взглядом в книгу, не понимая, почему всего за несколько дней так привязался к человеку, голос которого ни разу не слышал, не ловил на себе заинтересованный взгляд, не чувствовал робких прикосновений. Ни-че-го. Глупый, наивный Чонгук. — Вот, хён, послушай этот, — он прочистил горло и вновь дрожащим голосом начал зачитывать любимые строчки, запинаясь и излишне волнуясь. Только спустя минуту, кажущуюся вечностью, он смог собраться и читать более спокойно: — «Не выходи из комнаты; считай, что тебя продуло. Что интересней на свете стены и стула? Зачем выходить оттуда, куда вернёшься вечером таким же, каким ты был, тем более – изувеченным?». Изувеченным… Действительно, лучше бы Тэхён не выходил из комнаты. Не садился на байк, не гнал как сумасшедший. Но… Чонгук тогда бы никогда его не встретил. Вдруг это судьба? Злая, безжалостная, разрушающая, следующая своему извращённому плану. Эти мысли навеивали тоску и отчаяние. Чонгук встрепенулся, осознав, что слишком долго молчал, утонув в размышлениях, и продолжил: — Я не буду читать тебе все стихи, хён. Уверен, что тебе было бы со мной скучно, но… Я прочитаю ещё пару любимых фраз, хорошо? Они меня особенно цепляют. Очередные дурацкие вопросы в пустоту. В ответ — уже привычная тишина и писк аппаратов. — «Я всегда твердил, что судьба — игра. Что зачем нам рыба, раз есть икра. Что готический стиль победит, как школа, как способность торчать, избежав укола. Я сижу у окна. За окном осина. Я любил немногих. Однако — сильно», — голос дрогнул на последних строчках, Чонгук кончиками пальцев коснулся тёплой руки с торчащим катетером, закусил нижнюю губу, вновь безжалостно терзая ту, и глухо спросил: — Хён, ты любил когда-нибудь? Я — нет, но всегда хотел почувствовать, каково это. Учёба, курсы, подработка санитаром в больнице — Чонгуку было не до любви и отношений, ему нужно было думать о будущем, о том, как снять хорошую квартиру, оплачивать коммуналку и питаться не быстрорастворимой лапшой, а нормальной едой. Он не знал, как это — чувствовать порхающих бабочек в животе, ходить на свидания и целоваться в парке под тусклым светом фонарей. На свидания Чонгук ходил только к книгам в библиотеку, целовался с подушкой, как только добирался до неё после тяжёлой рабочей смены, а бабочки в животе, как он знал, были всего лишь следствием активного притока крови, связанным с увеличением уровня эндорфина — гормона радости. Но почему каждый раз смущался и не мог спрятать улыбку, стоило войти в триста вторую палату — он не знал. — Знаешь, в этом стихотворении есть ещё несколько строчек, которые я очень люблю, — вновь заговорил Чонгук. — «Я сижу у окна, я помыл посуду. Я был счастлив здесь, и уже не буду». Она грустная, да? У меня каждый раз сердце сдавливает тугим обручем, когда я её вспоминаю, — хмыкнул он. — Но есть ещё одна, которая мне душу раздирает. Хочешь послушать? Хотел бы ты, Тэхён? Но тот ожидаемо не издал ни звука. Больно. — Когда очнёшься, я прочту тебе его полностью, чтобы ты… Чтобы ты проникся, хён, — нежно проговорил Чонгук, пролистывая страницы в поисках нужного стихотворения. — Вот, послушай насколько это красиво: «Не пойми меня дурно. С твоим голосом, телом, именем ничего уже больше не связано; никто их не уничтожил, но забыть одну жизнь — человеку нужна, как минимум, ещё одна жизнь. И я эту долю прожил». Под рёбрами противно заныло, на языке чувствовалась горечь, а угольно-чёрные глаза внезапно заслезились. Чонгук поднялся, понимая, что вот-вот надрывно разрыдается, и поспешил собрать всё в рюкзак, бросив стеклянный взгляд на настенные часы — одиннадцать часов вечера. Пора уходить. — Я пойду, хён. Сегодня с тобой побудет Чимин, — он пытался говорить ровно, но голос предательски дрожал. — У меня сегодня выходной был, не знаю, зачем вообще припёрся на работу… Хотя, кого я обманываю? Конечно, знаю, — из груди вырвался болезненный смешок, и прежде чем закрыть за собой дверь, Чонгук едва слышно прошептал: — Я просто хотел тебя увидеть. Выйдя в коридор, Чонгук тяжело выдохнул, сверля пустым взглядом серую плитку под ногами, и вздрогнул, когда его плеча коснулась чья-то рука. — Ты какого чёрта здесь забыл? Тебя доктор Кан вызвал? — Чимин нахмурился и, заметив застывшие слёзы в глазах коллеги, закатил глаза. — Ты к нему припёрся в свой выходной? Что с тобой происходит, Чон? Вылететь с работы хочешь? — Я случайно проходил мимо и решил проверить, как он, — лгать Чонгук никогда не умел и в очередной раз провалился с треском, уловив снисходительный смешок впереди себя. — Ага, а дежурную медсестру ты тоже случайно отправил домой? — Чимин… — Ты головой поехал? — зашипел тот. — Здесь целый этаж пациентов, за которыми ты должен следить, но уже вся больница шепчется, что ты со скоростью гепарда влетаешь в палаты, наспех делаешь нужные процедуры, а потом всю ночь сидишь в триста второй палате! — Я не наспех делаю! — возмутился Чонгук. — Я уделяю им достаточно времени и всё делаю качественно, ты же меня знаешь. — Думал, что знаю, — отрезал Чимин. — А сейчас вообще не понимаю, кто ты и что с тобой сделали. Что ты так прицепился к этому алкашу, что даже сверхурочно работаешь? Тебе самого себя не жалко?! — Он не алкаш, — угрожающе процедил Чонгук. — Да? У него нет близких, нет друзей, он наверняка нажрался как сволочь и поехал колесить на своём байке. То, что он разбился, не твоя вина, а исключительно его! Тебя не смущает, что у двадцатипятилетнего парня никого нет? Ни семьи, ни родственников. Я почти на сто процентов уверен, что он либо алкаш, либо наркоман, — исказив лицо в отвращении, проговорил Чимин. — Я не понимаю, какого чёрта ты торчишь у его койки, он же сейчас абсолютный овощ, который даже ходит под себя! — Замолчи! Закрой рот, Пак Чимин! Он наш пациент! — побороть накатывающуюся злость и обиду не получилось, поэтому голос Чонгука звучал как никогда яростно и раздражённо. — Ты давал клятву Гиппократа, и какого чёрта ты вообще решил, что можешь так говорить о нём? Если бы ты внимательно прочитал его историю болезни, то прекрасно бы увидел, что он попал к нам абсолютно чистым, — к концу речи он почти рычал, защищая своё. Чимин не оценил яростной тирады. Взглянул на замолчавшего Чонгука, укоризненно покачал головой и, прежде чем войти в палату к Тэхёну, бросил в него горькой правдой, которую тот так отчаянно пытался отрицать: — Помяни моё слово — ты вылетишь с работы за такие выходки.

*****

Тэхён сидел на полу, прижавшись спиной к стене у двери. Его руки были опущены вдоль тела, тыльную сторону ладоней холодила идеально-чистая плитка в палате, а опустошённый взгляд был направлен на своё тело. Овощ, который даже ходит под себя. Чистая правда, Пак Чимин не обманул, но слышать это из уст чужого человека оказалось слишком больно. И если бы эту отвратительную фразу произнёс Чонгук… Тогда Тэхён нашёл бы способ ввести в кому и собственную душу, лишь бы больше ничего не слышать и не чувствовать. Конечно, он сам виноват, что разбился, безусловно. Но, мать твою, наркотики? Алкоголь? Что этот придурок вообще о нём знал, что посмел строить такие унизительные догадки? Из дурных привычек у Тэхёна была любовь только к матерным словам, сумасшедшей скорости и сигаретам. В остальном он абсолютно чист, как и сказал Чонгук. На лице Чимина, вошедшего в палату, засела тень раздражения, прочно укрепившись на играющих желваках. Он явно не хотел здесь находиться, и Тэхён был с ним полностью солидарен. И почему у Чонгука сегодня выходной?.. Лучше бы он поспал днём, а ночью пришёл на дежурство со своими любимыми книгами и расслабляющей музыкой. Но, услышав разговор коллег, не предназначенных для его ушей, Тэхён забеспокоился — Чонгук ради него рисковал своей мечтой стать врачом, но как же эгоистично не хотелось, чтобы тот ушёл и больше не дарил своей чуткой заботы, не смотрел растерянным, но ласковым взглядом, не касался робко руки, каким-то волшебством передавая это прикосновение и душе Тэхёна. Тэхён всё чувствовал на себе, и это невероятно будоражило. — Ты не заслуживаешь заботы Чонгука, — внезапно раздался голос Чимина, стоящего у аппарата искусственной вентиляции лёгких. — Он горит этой работой, а, нянчась с тобой, как умалишённый, потеряет её, — голос медбрата сочился неприкрытым раздражением с долей презрения. — Чонгук славный парень, но слишком мягкий и наивный. Думаешь, ты для него особенный? Спешу тебя огорчить — у него просто зашкаливает синдром спасателя и, если бы на нашем этаже были другие пациенты в коме, то он бы с тобой так не нежничал. Под рёбрами кольнуло. Тэхён зажмурился, понимая, что ему нечем возразить, да и есть ли в этом смысл, если его никто не услышит? Чонгук для него сейчас та самая последняя и тонкая нить, держащая его на волоске от того, чтобы окончательно сдаться. И Тэхён был бы готов пожертвовать своим комфортом и привязанностью к милому парню с тёмными прямыми прядями, чёрными как воронье крыло глазами, алеющими пухлыми щёчками и сладкими на вид губами. Он был бы готов остаться в полном одиночестве, скитаться по коридорам больницы невидимым призраком, быть зверем запертым в клетке, лишь бы Чонгук исполнил свою мечту. Но что Тэхён мог сделать? Это был выбор Чонгука — оставаться рядом с ним. И он никак не мог на это повлиять. Но Чимину было абсолютно наплевать на этот факт. Ему, видимо, было проще винить во всём изувеченное тело, которое вскоре гнило бы в земле или развеялось по миру пеплом, если бы не лечение. Тот быстро провёл все нужные процедуры, записал показатели в планшетку с медицинской картой пациента и, развернувшись на пятках, поспешил уйти, напоследок бросив: — Надеюсь, ты скоро придёшь в себя, и Чонгук вернётся к нормальной жизни.

RY X — Only

Дверь хлопнула, и Тэхён остался наедине со своими мыслями. Что, если он никогда не очнётся? Что, если очнётся, но не будет помнить этих уютных ночей с Чонгуком? Тэхён ведь привык быть один, ни с кем не сближаться, и мог бы легко нагрубить своему заботливому медбрату, если тот будет вести себя с ним так, как сейчас. Или того хуже, действовал бы как обычно — весь день вёл себя очень галантно, ухаживал и был чертовски милым… А потом просто трахнул бы и исчез. Наверное, такое поведение тоже нужно записать в список дурных привычек. Жирным красным маркером и с огромной табличкой: «Не влезай — убьёт!». Но если бы он всё помнил… Окутал бы Чонгука заботой, как в тёплый плед в осенний промозглый дождь, дарил ему цветы, мягкие игрушки и выучил бы все стихи мира, которые тому нравились, чтобы хриплым голосом читать их под звёздным небом. Удивительно, как искренне трепетное, бережное и внимательное отношение могло так скоро изменить Тэхёна, превратив его из безразличного и беспечного хулигана в поплывшего романтика. Возможно, это всё, что ему было нужно? Чтобы кто-то проявил к нему капельку теплоты и заботы? Тэхён усмехнулся. Чонгук проявлял их далеко не каплями, как в летний солнечный день — он обрушивал их бесконечным ливнем, он разрушал плотины и заставлял Тэхёна захлёбываться в тёплой воде без малейшего желания всплыть на поверхность. Что он будет делать без него?.. Как быстро Чонгук забудет своего молчаливого пациента, если тот умрёт? И как бы Тэхёну хотелось донести до этого тёплого лучика солнца, что он никогда не молчал. Отвечал на каждый вопрос, смеялся, слушая забавные истории, рассказывал свои и не переставал улыбаться, умиляясь тому, как трогательно Чонгук робел. Тэхён и сам часто краснел, когда слышал от него что-то слишком откровенное. То, что заставляло сердце в полуживом теле аритмично клокотать. — Почему ты такой красивый, Тэхён? А в ответ, который никто не услышит, звучало: — Мне не сравниться с твоей красотой, Гук-и. — Любишь Бетховена? — Люблю, когда ты улыбаешься. — Можно я буду звать тебя хёном, когда мы наедине? — Ты можешь называть меня как хочешь, главное — говори со мной. — Хён, ты любил когда-нибудь?.. — Нет, но, кажется, начинаю понимать, как это — влюбиться в кого-то до обезумевших мурашек по телу. Чонгук читал стихи мелодичным, дрожащим голосом, а Тэхён хотел записать его голос на диктофон и слушать бесконечно. Чонгук включал музыку и тихо подпевал, а Тэхён закрывал глаза и представлял, как тот поёт ему, сидя на байке и прижавшись к телу без ссадин и переломов где-нибудь на пляже ночью. Чонгук любил слушать Бетховена и Шопена, меланхоличную музыку о любви и боли, Тэхён — гнать на сумасшедшей скорости под голос Честера Беннингтона из Linkin Park или путаться в словах, пытаясь зачитать как Eminem, играющий в наушниках. Чонгук любил книги и мягкие игрушки, а Тэхён, кажется… Любил Чонгука. До чего же абсурдно — полюбить человека за короткие две недели, всего лишь слушая его голос и наблюдая за ним на расстоянии. Они ведь такие разные… Тэхён совершенно не подходил Чонгуку, но отчаянно желал доказать и себе, и ему, что сможет измениться. Ради него он хотел стать лучше, быть достойным его любви. И у него получится, он уверен. Осталось самое сложное — очнуться. Следующей ночью Чонгук пришёл особенно взволнованным. Перешагнув порог палаты, он застыл на месте, растерянно хлопая пышными ресницами. Тэхён мгновенно напрягся, встал с привычного места на полу у стены и подошёл ближе, тревожно всматриваясь в миловидное лицо. — Чонгук, тебя уволили? — прохрипел он и задержал дыхание. Тэхён себе этого не простит. — Хён, я тут подумал… — растерянно заговорил Чонгук, подойдя к больничной койке. — Не знаю, верно ли я всё подобрал, но, мне кажется, тебе должно понравиться, — он достал из рюкзака колонку, подключил её к телефону и включил… Тяжёлый рок. Немного убавил звук, чтобы не тревожить остальных пациентов и медперсонал, и присел на стул. Это было чертовски мило. Тэхён расплылся в ласковой улыбке, в который раз удивляясь, насколько Чонгук изобретательный. Получается, он специально подбирал музыку, думая о нём? И плевать, что Тэхён совершенно не слушает подобное, было важно другое — Чонгук старался для него, пытался угадать его вкус, наверняка в ущерб отдыху. И как в него можно не влюбиться? — Но это ещё не всё, — Чонгук почесал затылок, явно волнуясь, и вновь потянулся к рюкзаку, выуживая из большого кармана несколько журналов. — Думаю, тебе надоели стихи и, вероятно, скучные для тебя книги, поэтому… Я принёс то, что могло бы тебя заинтересовать. — Глупый, солнечный мальчик, — усмехнулся Тэхён. — Даже если бы ты принёс жабу и препарировал её прямо на моём теле, мне всё равно было бы не скучно, потому что ты рядом. С лица не сходила безмятежная улыбка, как только в памяти всплыло покрытое румянцем лицо Чонгука. Скорее всего, если бы тот услышал его слова, то непременно бы засмущался и покраснел. Чертовски милый. Чонгук присел на стул, подрагивающими пальцами смахнул несуществующую пыль с обложки журнала и кротко улыбнулся. — Возможно, это сработает для тебя как триггер, но… Вдруг поможет очнуться? Что на этот раз? Тэхён подошёл ближе к медбрату, немного склонился, так, что едва не коснулся его щеки, и расхохотался во весь голос. Благо шуметь ему можно было в любой момент и в любое время. — «American Motorcyclist»? Серьёзно, Гук? — он согнулся пополам от смеха, никак не ожидая увидеть в чужих руках журнал восемьдесят третьего года выпуска. — Где ты вообще его откопал, солнце моё? Это же антиквариат. Всё происходящее безумно забавляло. Чонгук настолько хотел принести что-то, что может понравиться его хёну, что, казалось, не поленился прогуляться по блошиному рынку. Но кроме веселья Тэхён ощущал внутри грохочущее желание сгрести этого солнечного мальчика в объятия и целовать до беспамятства. Чонгук невозможный. Невероятный. Его хочется забрать себе. Ему хочется отдать себя всего без остатка. — Чем я тебя заслужил?.. — смех вмиг растворился в шёпоте, а горячее дыхание осело на румяной щеке взволнованного парня. Жаль, что тот не чувствовал этого. Чертовски жаль, что не мог повернуть голову всего на несколько сантиметров вправо и столкнуться с влюблённым взглядом напротив. — Или это судьба сжалилась и подарила мне несколько недель рядом с тобой, прежде чем я умру? Сейчас даже не так страшно было говорить об этом. Даже если Тэхён умрёт, даже если уходя за все свои двадцать пять лет жизни ему нечего будет взять с собой, с ним всё равно останутся эти волшебные последние недели с очаровательным медбратом Чон Чонгуком. — Чёрт, хён, я ничего не понимаю, — Чонгук хмурился, медленно перелистывая глянцевые страницы. — Анатомия человека и патанатомия в атласах выглядят намного проще, чем вот… — он тыкнул пальцем в изображение мотоцикла, разобранного по частям, — чем вот это. С губ Тэхёна слетел смешок. — Гук-и, прости, но… Ты принёс такое старьё, что там уже, наверное, и я ни черта не понял бы. Просто выбрось его в мусорку и не мучайся. Вот бы коснуться. Вот бы самому забрать этот дурацкий журнал из тёплых рук, отшвырнуть его в сторону и оставить поцелуй на каждой костяшке длинных пальцев. — Здесь есть что-то про мотогонки, но, думаю, информация уже не актуальна, — Чонгук рассмеялся, всё не оставляя попыток сделать хоть что-то, что могло бы понравиться настоящему Тэхёну. — Но мы можем поискать новую информацию в интернете… И этот глупыш даже не осознавал, что, что бы он не делал, Тэхёну не просто «нравилось», он впервые в жизни «влюблялся» в абсолютно каждое чужое движение, каждое слово, каждую улыбку, которую хотелось целовать. И эти его «можем»… «Мы». Всего одно слово, две жалкие буквы, складывающиеся в местоимение. Всего лишь способ по-другому сказать «ты и я», чтобы было проще, но с губ Чонгука оно звучало совсем иначе. Как чёртова клятва в любви. Потому что «мы» — это было не «я» и «ты» по отдельности. Это значило — вместе. Тэхён больше ничего не слышал. Он лишь на периферии зрения видел, как шевелились губы Чонгука, пока тот что-то вычитывал в Википедии, комментируя вслух, но сам словно находился за пределами этой палаты. Ощущения были пугающими. Не могла же душа… Покинуть душу? Тогда почему Тэхён сейчас так странно себя чувствовал? Будто не принадлежал себе больше. Будто у него теперь не только тела не было, но и этой безликой оболочки тоже. Ему казалось, что он не здесь, не на Земле, хоть и вокруг всё оставалось таким же — та же больничная койка, тот же писк аппаратов и запах лекарств с отдушкой отчаяния. Тот же журнал в руках Чонгука, та же музыка в колонке, но что-то явно было не так. Что-то изменилось внутри Тэхёна. Под рёбрами приятно щекотало необычное чувство, словно тысячи крыльев порхающих бабочек вмиг очнулись и запросились на свободу. Сердце клокотало где-то в горле, руки подрагивали от нервного возбуждения, а пальцы покалывало от желания прикоснуться. Тэхён думал, что он — нереальный. Призраков и блуждающих душ ведь не должно было существовать. Но, оказалось, что нереальный в этом мире лишь Чонгук. Потому что таких больше нет и не будет. — Чонгук-и… — выдохнул Тэхён, присев на краешек койки, ровно напротив увлечённо читающего медбрата. Тот ожидаемо не обратил никакого внимания, продолжая мило бубнить себе что-то под нос. — Я так сильно хочу, чтобы ты почувствовал меня рядом. Как же я хочу, чтобы ты знал, что я здесь… — его лицо исказилось в гримасе боли. — Ты ведь единственный, кто держит меня в этом мире. Без преувеличений. Ты так ярко сияешь для меня, что я просто не могу позволить себе развернуться в сторону темноты и, наконец, перестать скитаться здесь, как заблудшая душа. Я думал, так не бывает, — он пропустил голубые пряди чёлки сквозь пальцы, с силой сжав их. — Думал, что не существует никаких призраков и духов; не верил в судьбу и любовь, но… Посмотри, где я теперь? Я в мире запертых душ. И я влюблён. Влажными от слёз глазами Тэхён посмотрел на Чонгука — тот задумчиво кусал край ногтя на большом пальце, пока другим бесконечно перелистывал электронные страницы текста, всё ещё пытаясь найти что-то интересное про мотоциклы. Сумасшедший. Красивый. Живой. — Я так втрескался в тебя, но даже не могу коснуться. Даже сказать об этом не могу. Я практически мёртв, а это ещё сильнее меня добивает, понимаешь? — голос Тэхёна дрожал, вот-вот грозясь сорваться на всхлипы. — Ты же такой… Чёрт, почему ты такой? Почему я не встретил тебя раньше? Я уверен, что не смог бы тебя пропустить в толпе, потому что ты светишься как грёбаное Солнце, Чонгук! — он буквально кричал от отчаяния. — Сияй только для меня, прошу тебя. Подожди меня ещё немного, мой солнечный мальчик. Я никогда не хотел жить так, как хочу сейчас. Для тебя хочу, ради тебя хочу, Светлячок… Только не прекращай мне светить, я без тебя не выберусь отсюда. Слёзы бежали по щекам тихими ручьями вразрез гулко стучащему сердцу. Тэхён чувствовал, что рассыпается на части, и всё, что могло бы сейчас его спасти — это Чонгук. Всего лишь одно лёгкое касание. Этого будет достаточно. Просто чтобы почувствовать его, поверить, что он действительно здесь. Что они оба здесь. Отчаянно потянувшись пальцами к любимой пухлой щёчке, Тэхён думал лишь о том, не испугается ли Чонгук, если что-то почувствует. Вдруг это будет ледяной холод, как в кино? Или ещё что-то, что оттолкнёт его и не позволит больше вернуться в триста вторую палату? Страшно. Всего несколько миллиметров оставалось до того, чтобы коснуться молочной кожи подушечками пальцев, но Чонгук вмиг застыл, уронив из рук телефон. Монитор пациента запищал сильнее. — Хён?! Твой пульс… Он ускорился, Тэхён! — тот выглядел ошеломлённым и едва не подорвался с места, видимо, чтобы позвать врача, но Тэхён не хотел упускать шанса. Он невесомо провёл пальцами по чужой скуле и наклонился ближе, больше не имея сил сдерживаться. Ему так необходимо было сейчас почувствовать себя живым. Один лёгкий поцелуй в щёку. Всего один — короткий, нежный, буквально кричащий голосом Тэхёна о его присутствии. Услышат ли в этот раз? Кожа Чонгука была мягкая как бархат. Чонгук был тёплым как летний песок на пляже, как чашка какао в прохладное утро. Голос Чонгука был сладким как патока, но сейчас звучал хрипло и встревоженно: — Тэ… Тэхён, это ты? Пожалуйста, скажи, что я не сошёл с ума и ты только что прикоснулся ко мне...

*****

Чонгук вернулся в больницу спустя два дня. Вошёл в комнату уверенным шагом, кажется, впервые за последнюю неделю не смущаясь и не топчась у порога. Тэхён тут же сорвался к нему — ему было необходимо проверить, почувствует ли тот его касание, как в прошлую их встречу. Но, коснувшись тёплой ладони Чонгука, он не увидел абсолютно никакой реакции. Как же у него получилось сделать это в ту ночь? Возможно, дело было в том самом странном чувстве? Или это просто очередная насмешка судьбы? «Вот, Ким Тэхён, хорошенько посмотри, чего ты так скоро лишишься». Настроение мгновенно опустилось до состояния анабиоза. Он так устал… Чёрт, как же он устал. Только Чонгук, напевающий что-то под нос и натягивающий на руки стерильные перчатки, не давал расклеиться окончательно. — У тебя сегодня хорошее настроение, Светлячок, — хмыкнул Тэхён. — Поделишься немного со своим хёном? Мне тебя не хватало. В ответ — предсказуемо молчание, разрывающее душу на мелкие ошмётки. Тэхён привычно уселся на пол — не было никакого смысла торчать рядом с Чонгуком, если тот всё равно ни черта не чувствует. Всё, что оставалось — молча наблюдать за ним и впитывать глубоко в себя его искрящийся свет, чтобы иметь возможность хотя бы вздохнуть без ноющей под рёбрами боли. — Хён, сегодня я снова буду тебя лапать, — широко улыбнулся Чонгук, обнажая ряд белоснежных зубов. — Можешь полапать меня в ответ, только осторожно, не переусердствуй, мы ещё даже на свидание не сходили. Он что, флиртовал только что? По внутренностям прошёлся разряд высоковольтного тока. Тэхён уставился на своего Светлячка, уронив челюсть на пол. Свидание? То есть… Он хотел бы пригласить его на свидание? Пока Тэхён пребывал в смятении, путаясь в собственных мыслях, Чонгук уже подошёл к койке, осторожно стянул одеяло к ногам и вернулся к изголовью, наклоняясь к уху Тэхёна. — Сейчас я буду делать тебе массаж, чтобы не появились пролежни, а ты лежи смирно и не дёргайся, — важно изрёк он, отчего по телу Тэхёна пробежала стая огненных мурашек. Голос вечно робеющего Чонгука внезапно зазвучал слишком томно, и это вызывало такой диссонанс в сознании, что не до конца было ясно, как реагировать на подобный выпад. — Светлячок, если ты продолжишь говорить таким голосом, то я за себя не ручаюсь, — прохрипел Тэхён. — Ты и мёртвого заставишь подняться. Но Чонгука, казалось, вообще ничего не смущало. Он с абсолютным спокойствием на лице начал разминать мышцы здоровой руки своего пациента, действуя очень осторожно, а Тэхён всё чувствовал на себе и сходил с ума. Он тоже хотел бы касаться Чонгука, истошно желал, чтобы тот ощутил это, чтобы покрылся мурашками и просил большего. Тэхён бы и душу отдал за это.

Harrison Storm — Dreams (Acoustic)

Он поднялся и на ватных ногах подошёл к своему неподвижному телу. Мысль лечь в него, чтобы всё казалось более реальным, не вызывала излишних сомнений — желание почувствовать себя живым превышало все мыслимые и немыслимые границы. Тэхён долго не раздумывал — ловко опустился на койку, приняв ровно то положение, в котором находилось его тело, и прикрыл глаза, отчётливо ощущая на себе бережные касания своего Светлячка. Тот мягко, чтобы ничего не повредить, перевернул его на бок, принимаясь трепетными прикосновениями разминать мышцы спины, плеч, шеи, невесомо поглаживал кожу, покрытую ранами, оставаясь предельно осторожным. Каждое его касание чувствовалось как трепещущее порхание бабочки, задевающее каждую клеточку эфемерного тела. Тэхён растворялся в этих ощущениях, пока на глазах собирались горькие слёзы. Он отчаянно пытался не разрыдаться от переполняющих эмоций, взрывающихся внутри ослепляющими вспышками. В каждой его мысли жил Чонгук, в каждом усталом вздохе звучало его имя, произнесённое хриплым, приглушённым шёпотом. Любовь к нежному Светлячку нарастала с каждым днём подобно снежному шару, но вместе с тем приносила немало боли — Тэхён до мучительных спазмов под рёбрами боялся, что умрёт не приходя в сознание и так и не сможет сказать ему о своих чувствах. Не сможет увидеть, как тот смутится, привычно закусит пухлую нижнюю губу от волнения, а потом робко скажет взаимно это или нет. Тэхён был готов к любому раскладу, только не к безмолвной смерти. Чонгук вернул его на спину, ласково убрал голубые пряди с лица и улыбнулся так, как может только он — до сбитого дыхания, до замершего сердца и дрожи в теле. Тэхён всматривался в его до безумия красивое лицо, запоминая каждую черту, а затем поднялся с койки, сбегая в свой привычный уголок, чтобы не сойти с ума. — Хён, — голос Чонгука вновь потерял былую решимость. — Я схожу с ума, похоже. На своих выходных почти не спал — перешерстил тонны информации про параллельные миры, существование душ, духов, призраков и всего паранормального. Я на девяносто девять процентов уверен, что не ошибся и действительно почувствовал твоё прикосновение. Но этот жалкий один процент… Он натолкнул меня на безумную идею. Только не смейся! — тот потянулся к пакету, достал оттуда большую плоскую коробку и вместе с ней отошёл в центр палаты, присев в позе лотоса на пол. Тэхён прищурился. Чонгук был прямо напротив него и несдержанно разрывал картон, чтобы достать оттуда… Господибоже. Спиритическую доску. С губ сорвался нервный смешок. Это ведь не сработает… Или сработает? — Хён, либо моё чутьё меня не подводит, либо я окончательно поехал крышей, но мне кажется, что я чувствую твоё присутствие, — Чонгук пальцами двух рук прикоснулся к специальной треугольной указке, подвинул её на середину доски, ровно между ответами «да» и «нет» и спросил: — Тэхён, ты здесь? Ты со мной? Дьявольски волнуясь, Тэхён дрожащими пальцами ухватился за указку, сомневаясь, что сможет сдвинуть её хотя бы на миллиметр, но та, повергнув в глубокий шок, легко поддалась, переместившись на утвердительный вариант ответа. Глаза Чонгука широко распахнулись, из его лёгких вырвался невнятный хрип и он хрипло закашлялся. — Чёрт… Это невозможно. Просто невозможно, — как в бреду повторял он. — Ты действительно здесь, хён, ты рядом… — Я рядом, Светлячок. Я всё это время был здесь, с тобой, — вторил ему Тэхён шёпотом. — Ты всё слышал, да? Всё, что я читал для тебя, всё, что говорил? Чёрт… Значит, и мою фразу про полапать тоже… — Как же я люблю, когда ты такой — смущённый, растерянный и взволнованный. Мечтаю сцеловать этот милый румянец с твоих щёчек, мой маленький, — нежно улыбнулся Тэхён, вновь двигая указку к заветному «да». Чонгук глухо простонал от стыда, прикрыв покрасневшее лицо руками. И куда подевалась вся его спесь? — Тебе понравились музыка, стихи, книги? — он предсказуемо попытался сменить тему, вернув пальцы на указку. Ответ на этот вопрос занял намного больше времени. Но не потому, что Тэхён раздумывал, понравилось ему на самом деле или нет, а потому, что вместо односложного ответа, он решил по буквам, расположенным по центру, указать на целую фразу. — «Мне»… — по слогам проговаривал Светлячок, внимательно следя за движением указки. — «Нрав… Нравится всё, ч-что… Свя… Связано с… Тобой», — последнее слово он произнёс шёпотом, ошарашенно уставившись в пустоту напротив себя. Теперь была очередь Тэхёна давиться воздухом — Чонгук чудом попал в самую точку и смотрел прямо в глаза, отчего по телу пробежал холодок. Это сводило с ума, заставляло сердце бешено биться о грудную клетку, грозясь вырваться наружу и упасть прямиком на спиритическую доску, нарушив атмосферу интимности. — Мне так хочется с тобой поговорить, расспросить тебя о многом, но понимаю, что на это нам и всей ночи не хватит, — понуро опустив голову, сказал Чонгук. — Я надеюсь, что когда-нибудь я расскажу тебе всё, что ты захочешь узнать, — пообещал Тэхён. — Ты ещё успеешь устать от моего трёпа и будешь умолять заткнуться, — усмехнулся он, подбадривая то ли Светлячка, то ли самого себя. Чонгук долго молчал, нервно заламывая пальцы. Его потерянный взгляд блуждал по палате, губы сжались в тонкую полоску, а Тэхён разбито наблюдал за этим, жалея, что без пальцев Светлячка на указке не сможет её сдвинуть с места, чтобы хоть как-то подбодрить. Спустя бесконечные минуты затяжного молчания, тот вернул пальцы на доску, гулко сглотнул образовавшийся в горле ком и разрезал тишину откровенным признанием: — Я бы многое отдал за то, чтобы ты очнулся, Тэ. Понимаю, что мне не нужно было так привязываться к своему пациенту, но ты не оставил мне и шанса… Даже без сознания ты умудрился забраться так глубоко мне под кожу, что, как бы я ни старался задушить в себе чувства, всё равно не смог… А теперь и не хочу даже пытаться. Ты живёшь во мне, и от этого мне очень тепло. Тэхён замер, забыв как дышать. Слова Чонгука растекались по телу словно самый сладкий сироп, заполняя собой каждый миллиметр смуглой кожи. Они просачивались глубоко внутрь, бережно окутывали своим теплом каждый орган, впитывались в кровь, залечивали все раны и сломанные кости. И это был отличный шанс высказаться. Быть услышанным. Потянувшись к указке, Тэхён очень долго передвигал её с буквы на букву, пока не собрал их в ту фразу, которую так давно хотел сказать, боясь не успеть. «Я влюблён в тебя». Подбородок Чонгука задрожал, глаза наполнились слезами, а сам он рвано дышал, пытаясь подавить надвигающуюся истерику. Такая реакция пугала, вгоняла в ступор и заставляла сомневаться в правильности подобранного момента для неожиданного признания. Но слов уже не забрать, да и Тэхён не хотел этого делать. Светлячок должен был узнать, как он важен, понять, что его чувства взаимны и это неизменно. Тэхён любил его и изувеченным телом, и потерянной душой, запертой в белых стенах больницы. Тэхён любил его в моменты счастья, когда тот улыбался, шутил или флиртовал. Любил его в моменты, когда хотелось окончательно сдаться и уйти из этого мира, чтобы больше не было так больно. Любил его разным — смущённым, растерянным, грустным, уставшим, подавленным, смеющимся и искрящимся ярким светом, что освещал и дарил тепло, даже когда казалось, что вокруг только темнота. И сказать ему об этом — было острой необходимостью, единственным правильным решением. — Я почувствовал это, когда ты коснулся моей щеки рукой, — хрипло заговорил Чонгук. — И в тот же момент осознал, что хочу принадлежать только тебе, Тэ. Только вернись, прошу. Тэхён тут же передвинул указку на «нет», совсем не подумав, что Чонгук не поймёт, на что именно он ответил, и реакция не заставила себя долго ждать: — Н-нет? Ты не вернёшься? — лицо Светлячка исказилось от боли. Треугольник вновь собирал буквы, складывающиеся в отрицательном «Не рукой». — А чем? — нахмурился тот. А в ответ: «Губами». — Я поцеловал тебя, Чонгук-а. Щёки и шея Светлячка вмиг покрылись румяными пятнами, тот шумно выдохнул и вдруг улыбнулся, пряча смущённый взгляд. — Негодник… Даже разрешения не спросил, — наигранно пожурил тот. — А ты чувствуешь мои прикосновения? — Ещё как, Светлячок, — вслух произнёс Тэхён и переместил указку на уверенное «да». Чонгук растянул губы в мечтательной улыбке, но буквально через мгновение взгляд его потух, а лицо вновь стало серьёзным. — Обещай, что будешь бороться до конца и не сдашься. Обещай, что вернёшься ко мне, пригласишь на свидание, а потом поцелуешь по-настоящему. Так, чтобы я всем телом ощутил, что мои чувства взаимны. Чтобы я задыхался от осознания, что ты мой, а я — твой. — Обещаю, мой маленький, — прошептал Тэхён, пока по буквам складывал фразу, засевшую на подкорке сознания. «Ради тебя стоит жить». — Я поймал тебя на слове. И я буду ждать тебя, Тэ, — Чонгук поднялся на ноги, убрал доску обратно в пакет, расправил белый халат и продолжил: — Мне нужно к другим пациентам, я вернусь к тебе ближе к концу своей смены, а пока… Тот подошёл к койке, слегка наклонился к лицу Тэхёна и замер. Неужели он сделает это? Чёрт возьми, Тэхён же просто умрёт, если всё правильно понял… — Возвращаю тебе поцелуй, — едва слышно произнёс Чонгук, прежде чем поцеловал смуглую щёку, после чего спешно преодолел расстояние к двери и напоследок бросил: — А ты мне вернёшь его, когда очнёшься.

******

Спустя ещё неделю Чонгук сидел у больничной койки Тэхёна и беззвучно плакал. Он выглядел осунувшимся, под глазами залегли фиолетовые синяки, губы были беспощадно искусаны и покрылись сухой коркой, которую тот постоянно отдирал ногтями. Опущенные плечи Светлячка мелко подрагивали — он будто бы всего за несколько дней превратился в собственную тень. Тэхён сидел у его ног, положив голову ему на колени. Он так хотел, чтобы его мальчик почувствовал это, перестал трястись и раздражать молочную кожу любимых щёчек солью до болезненной красноты. — Не плачь, мой маленький. Прошу тебя, не плачь, мне так больно видеть тебя таким, — отчаянно шептал Тэхён, рассыпаясь на острые осколки, которые мучительно застревали в треснувшем сердце. — Я рядом, Светлячок, я здесь, нежность моя. Но это ни черта не помогало. Его никто не слышал, спиритической доски не было, как и возможности достучаться. — Ты же обещал, хён, — сквозь всхлипы проронил Чонгук. — Ты же обещал ко мне вернуться, обещал сводить на свидание и поцеловать, так почему ты не приходишь в себя? Месяц, Тэ… Целый месяц ты в коме, твой мозг умирает, понимаешь? Если ты не очнёшься в ближайшие дни, то с вероятностью в девяносто процентов уже не очнёшься никогда, — тот прикрыл лицо подрагивающими ладонями, захлёбываясь в слезах. — А я ведь даже не услышал твоего голоса, не ощутил тепла твоих рук, не попробовал твои губы на вкус… Ты же не сдался? Ты же борешься, как и обещал? Что мне сделать, чтобы помочь тебе? Пожалуйста, Тэхён… Я не готов потерять тебя, когда только нашёл. Рыдания Чонгука постепенно превращались в дикую истерику, и от осознания, что ничем не может помочь, Тэхён хотел выйти в окно. Только ведь это всё равно не сработало бы. Он бы только зря потерял время, которое мог провести с Чонгуком. Слова, произнесённые сквозь надрывный плач, вонзались под кожу ядовитыми иглами, вызывая мучительную боль. Слёзы дрожали на ресницах, грозясь вот-вот сорваться, но Тэхён изо всех старался не дать им упасть. Кто-то из них двоих должен быть сильным. Иначе они оба погибнут от тоски. — Я не могу, — сквозь очередной всхлип произнёс Чонгук, поднимаясь со стула. — Пойду сделаю себе кофе, немного успокоюсь и вернусь. И ушёл, хлопнув дверью. Тэхён вздрогнул словно от хлёсткой пощёчины. По телу расползался липкий ледяной страх. Что, если Чонгук устал? Это ведь нормально — хотеть стабильной жизни с существующим, живым парнем, а не с бессознательным овощем и бродячей душой. Но что Тэхён может дать ему, кроме обещания не сдаваться? Ни-че-го. Если бы он знал, как вернуться, то давно сделал бы это. И если так подумать… Что Тэхён может дать этому солнечному мальчику, когда придёт в себя? Пусть и комфортную, но съёмную квартиру? Прогулки на полной скорости на разбитом в щепки байке? Да кто теперь захочет сесть с ним за руль… Он ещё долго не сможет ходить — нога сломана в нескольких местах и заживать будет слишком долго. Необходимо будет долгое восстановление — физиотерапия, тренировки, чтобы вернуть к жизни атрофированные мышцы. Возможно, придётся заново учиться говорить, глотать пищу… В конце концов, он ещё не до конца уверен, что не остался инвалидом. Зачем он такой Чонгуку? Подобные мысли разрушали. А сбежать от них не было никакой возможности. Они поселились под черепной коробкой назойливыми мухами, расширяли жилплощадь, пытаясь вытеснить из головы Чонгука и искреннюю любовь к нему. Но Тэхён боролся. Он просто так не отдаст своего Светлячка. — Да какого чёрта, мать твою?! — взревел Тэхён в пустоту. — Я просто хочу жить, хочу любить и быть любимым, неужели я совсем этого не заслужил?! — он поднялся на ноги, задрав голову к потолку. — Эй, ты! Тоже считаешь меня мерзким из-за того, что я влюблён в парня?! Да пошёл ты! Пошёл ты, чёртов мудак! Катись в ад, ты не заслуживаешь сидеть на грёбаных облачках и вертеть судьбами людей так, как тебе хочется! Перед глазами всё поплыло, мониторы истошно запищали, крича об опасности, и из коридора послышался топот ног. Тэхён осел на пол, схватившись за больничную рубашку в области груди. Сделать вдох выходило с трудом, внутри всё горело адским пламенем, и он неразборчиво прохрипел проклятия, адресованные туда же в потолок: — Обиделся? Хрен тебе, а не извинения. Ты не заслужил их, жалкий ублюдок. В палату ворвались медсестра и дежурный врач, тут же бросившись к телу Тэхёна, пока тот осевшим голосом повторял любимое имя, боясь умереть прямо сейчас, так и не взглянув в последний раз в угольно-чёрные глаза. Ему кололи в вену медикаменты, мельтешили у койки, не давая рассмотреть, что там происходит, но, судя по монитору, где было видно зашкаливающий пульс, давление и скачущую полоску кардиограммы, становилось предельно ясно, что всё очень плохо. — Состояние не стабилизируется, сердце может остановиться. Готовь дефибриллятор! — выкрикнул врач молодой медсестре. — Ну же, парень, борись! Тэхён бы с радостью, вот только сил совсем не осталось. Его разрывало от боли, кости будто крошились в пыль, а кровь кипела. Он только и мог, что беспрерывно звать своего Светлячка, тратя на это последние ресурсы умирающей души. — Что происходит?! — наконец у порога появился взволнованный Чонгук со стаканчиком кофе в руке. Взгляд его устремился к мониторам, рот приоткрылся в болезненном шоке, а горячий напиток выпал из опустившихся рук на серую плитку, расползаясь грязным пятном. — Тэхён?! Тэхён, прошу тебя, не сдавайся! — тот резко сократил расстояние до койки, вмиг обезумев. Настолько потерял голову от страха, что своими сумбурными действиями только мешал врачу, на что тот грубо рявкнул убираться прочь. — Чонгук, маленький мой… — сгорбившись на полу от адской боли, хрипел Тэхён. — Почему так болит? Почему так больно? Я не хочу уходить… Я должен тебе свидание, Светлячок… Чонгук истошно рыдал, кричал что-то невнятное, тянулся к Тэхёну, упав на колени у его койки. — Проваливай отсюда! — гаркнул врач. Но он не слушал. Попросту не мог оставить Тэхёна в таком состоянии, о чём и шептал разбито, сорвав от криков голос. — Не оставляй меня, хён, не уходи, пожалуйста, — взывал тот от бессилия. Палата перед глазами закружилась, превращаясь в размытое пятно, и Тэхён тихо заплакал, понимая, что это конец. Он пытался рассмотреть Чонгука, взглянуть на него в последний раз, но смог различить лишь людей в чёрных костюмах на фоне белых стен, которые вытаскивали сопротивляющегося Чонгука из палаты, не слушая мольбы оставить его здесь вместе с пациентом. — Н-не трогайте его, — из последних сил прошептал Тэхён. — Я стану призраком и превращу вашу жизнь в ад, — пообещал он, едва держа веки открытыми. Но через мгновение сил не осталось и на это. Глаза обессилено закрылись, и его поглотила тьма.