Мелодии темноты

Тэхён был рождён ранним утром с первыми и такими редкими в зимнюю пору лучами предрассветного солнца пятого дня января тем, кто их видел в последний раз сквозь запотевшие стёкла окон спальни, окутанной испариной потуг. Закрыл свинцовые глаза с красными паутинками лопнувших сосудов на белках и больше не смог открыть, отдав все силы новой, рождённой им душе. Он не успел своего ребёнка рассмотреть, подержать в руках, словить взгляд под розовыми веками и поцеловать в сморщенный лобик. Услышал громкий вскрик и на прощание улыбнулся потрескавшимися бесцветными устами, последней волей изъявив желание под именем рода своей давно почившей матери дитя хранить. Первый вдох одного — предсмертный выдох второго. Он был отчаянным, но смиренным. Болезненным, но освобождающим. Острым, но дающим вечный покой. Потом пошёл снег. Крупными белыми хлопьями он спускался с уже хмурого неба, укладываясь пушистым ворсом на скучающие ветви деревьев, ровные крыши и головы людей, прикрытые головными уборами. Морозу велел сугробы хрустящие создавать, рисовать кружевом на окнах, используя его любимую краску и уникальные кисти, и замораживать воду в озёрах, покрывая слоями кристального льда. Снег не прекращался несколько дней. Как дождь, он рассказывал свою историю. Долгую. Печальную. Важную. Её слышал только один. Маленький, но способный понять. Спящий бóльшую часть дня и ночи в темноте закрытых глаз запоминал. На будущее. В нём он услышанное в мелодии превратит. Должен будет через них с другими историей снега поделиться, но сможет не сразу. Те, кто от первоисточника не услышали или не разобрали сути, подождут. Затем поймут. Некоторые вспомнят. Тэхён не знает, как выглядел его папа. Каким был его характер. Чего хотел. О чём мечтал. Что ему нравилось. Чем вдохновлялся. Ждал ли его. Вопросы об этом остались без ответа, а холсты портретов были уничтожены отцом, часть которого умерла вместе с мужем. Должно быть, та часть, что была светлой. Она со слезами на глазах ушла, отдав всю власть Тьме. Тьма умеет наводить свои порядки, поглощать сознание и подчинять, делая из человека куклу вуду. Давит на больные места и проглатывает реакции. Такие вкусные, но всё же не те. Они — обида, тоска, страдания. Выплёвывая их, Тьма получает правильное. Изысканное. То — агрессия, жестокость, ненависть — десерты для демонов. Сердце в сажу превращают они. Их временный хозяин, прикасаясь руками к груди, измазывается в чёрный. Тянется душить других, через вены желая вобрать в себя белое. Забрать, вернуть утерянное. Получается только грязь. Но демоны ведь сытые, они и ей быть не позволят. Они шипят, указывая на основную причину своего появления. Демоны конкретную жертву выбрали и заполучить хотят. Обвивают её страхами, неуверенностью, сомнениями, отторжением самости. Жаждут результаты воздействия Тьме передать. Та пережует и выплюнет. Даст силу сладостью подкормить и взрастить до гигантских масштабов. Но светлое у их жертвы осталось и борется, заставляя Тьму подавиться. Светлое проиграть не может. Оно сильнее. Зло хитрее. Умеет притвориться. Отступить и подождать, чтобы потом вернуться и разрушить воздвигнутые воздушные замки. Неожиданно появиться, перед этим найдя болевую точку. Достаточно о ней напомнить жертве, и она отдаст всё, что попросишь, сделает всё, что потребуешь. Или в нужный момент молча забрать то, о чём условились задолго до встречи на земле. Об этом Тэхён сейчас играет на скрипке, в антрактах разыгрывая театр теней. У представления затаившийся зритель есть. Ноги его сами привели, своим мнением обладая. У приоткрытого окна глаза цвета лунного затмения видят фигуры бумажные. Они отражаются на белой простыне от света свечей тенями волн моря, облаков, китов и тонущих кораблей. Киты — жертвы. Корабли — их светлое. Ветер, поднявший воду, — демон. Он пришёл за тем, чего желает. Могучие киты имеют мечту взлететь к мягким облакам и пролететь мимо них к самым звёздам. Для этого они выпрыгивают и тянутся своими массивными телами к бесконечности неба, но неизменно падают обратно, погружаясь в воду. Корабли им говорят, что всё, о чём они мечтают, находится рядом. Их небо — море, а плавники — крылья. Они умеют летать, а в их собственном небе есть свои сияющие звёзды, что отражаются в прозрачной глади. Киты им не верят. Спорят с ними и разрушают. Топят в небе, своим его не считая, и продолжают попытки допрыгнуть до другого, рассекая воды и песни напевая, понятные только им. Этим сами демона добровольно кормят. Ему нравится. Часто приходит и шепчет бризом о том, что был за облаками и там лучше. Почему они ему верят? Он хитрее. Но что ему нужно от китов? Искристое голубое небо затягивается плотными тучами. Они сгущаются, погружая всё во мрак и создавая время для новой лжи. Демон знает, что обман, окончательно запутав, приведёт к уязвимости. Врёт, что такое же небо со звёздами яркими есть и внизу. Не там, где-то высоко, а прямо под толщей воды. Для того, чтобы попасть туда, не нужно пытаться выпрыгнуть и взлететь. Достаточно погрузиться на дно. За ним. В преисподнюю. Он хочет забрать китов в царство Тьмы. Она ими восхищается. Они красивые. Люди не должны их видеть. Демону не удаётся воплотить задуманное. Корабли флот образовывают и останавливают бурю. Они сильнее. Киты когда-нибудь им поверят. Демон подождёт. У китов есть слабое место. Нужно поискать ещё. Тени облаков медленно покидают сцену. Воцаряется покой, и Тэхён, как режиссёр, пропитывается созданной атмосферой победного окончания собственного спектакля. Откладывает в сторону остальные фигуры, прикреплённые на тонкие палочки, а сам на пол ложится. Руки вверх вытягивает и начинает их складывать, различных птиц и животных изображая. Сопровождение уже личной сказке устраивает, вновь в неё свои мысли отправляя. Два дня в ней витает, и наяву и во снах пропадая. Чонгук от него не отвернулся. Чонгук пожелал остаться рядом. Получается, Чимин прав? На чувства Тэхёна готовы ответить взаимностью? День назад, навещая Юнги, они долго обсуждали всё, что произошло на балу. Больше всех, безусловно, говорил Чимин. Хронологию событий сохранить ему не удалось, потому что начал он с момента исчезновения Чонгука и Тэхёна, поскольку последнего это больше всего волновало. Не хотел Чимин концентрироваться на неважном, поэтому быстро развеял все страхи, связанные с реакцией Намджуна, сказав, что альфа её тщательно скрыл и остался внешне равнодушным к открывшемуся щекотливому обстоятельству. Задержался ненадолго. Выражая свою признательность за принятое приглашение, он бесцветно попрощался и удалился. Тэхён от полученной информации облегчённо выдохнул, а Юнги ресницами хлопал, вообще ничего не понимая, но продолжая внимательно слушать дальше и вникать. К Мистеру Фулерману у Чимина особый подход. Используя весомые аргументы вновь, он убедил мужчину попридержать негодование при себе и даже не пытаться отражать его в отношении к своему ученику. Тот, разумеется, снова всё понял и уверил, что претензий к нему не имеет. Тэхён тогда выдохнул во второй раз, а Юнги навострил уши, ведь Чимин, закончив об этом рассказывать, сконцентрировался на важном. Ему даже не нужны были детали от Тэхёна о том, как он с Чонгуком вместе по итогу оказался, чтобы начать пищать. В писке им перечислялись все его наблюдения за альфой. В них назывались неопровержимые доказательства пылкой влюблённости, подтверждённые самим Пьером, который, на минуточку, знает Чонгука больше семи лет, из-за чего ни капли не сомневался в собственных умозаключениях и с удовольствием поделился ими с Чимином, когда узнал об угоне своей кареты тем поганцем, чьи чувства, в связи с этим безрассудным поступком, прикрывать французским более не собирался. После всех подробностей пищать стал и Юнги, прикрывая рот ладонью. Поразительно несвойственное для него проявление эмоций радости за близкого человека, но иначе просто было невозможно ему поступить. Спохватился через несколько секунд. Прокашлявшись, вернул обратно сдержанность и стал поддакивать Чимину, продолжившему доносить истину до Тэхёна. Засеяли они всю голову омеги зёрнами для размышлений, и он, придя домой, стал их взращивать вместе со своими. Сказочные поля ростками заполнялись под слова послания и разгадки загадки-ребуса из распечатанного конверта. Чонгук думал о Тэхёне, когда читал книгу. Чонгук сказал Тэхёну, что он для него особенный и желанный. Получается, Чимин прав. На чувства Тэхёна готовы ответить взаимностью. Старинные часы отбивают девять раз, и омега отвлекается на удары. Приподнимаясь с пола, он поворачивается к их источнику. Создавая своё неизменное колебание, маятник качается параллельно с промелькнувшим за окном рефлекторным движением затаившегося зрителя, коим больше не является. Не успевает он присесть пониже и скрыть своё присутствие. Об этом фиаско узнаёт незамедлительно от просиявшего сим фактом голоска: — Как давно вы за мной наблюдаете? Чонгук раздосадованно ведёт головой, но появившаяся улыбка на его губах вовсе не считает раскрытие местонахождения непредвиденным. Выпрямляется как ни в чём не бывало и руки складывает на раму окна, глазами встречая уже сидящего на широком подоконнике Тэхёна. — Совсем не долго. Взгляд мой похитил конец спектакля, а после него — тени ваших завораживающих рук, когда ведомым стал я зовом удивительной, будоражащей мелодии. Никогда не слышал её раньше. — Потому что она моя, и вы первым слушателем оказались. И где сомнения в своём творении? А их нет, ведь альфа сделал ему комплимент и возможность композитору ярко улыбнуться предоставил. Единственный, кто сомнения в наличии таланта способен заглушить, задаёт вслед вопрос любопытный: — Какое название у этой композиции? — Я ещё не придумал, поэтому готов взять во внимание ваши предложения, — оживлённо предлагает Тэхён, поджимая колени к груди и укладывая на них голову. Чонгук натурально задумывается, всем видом показывая усердное размышление, подкреплённое характерным протяжным мычанием. Подбородок потирает и губы выпячивает, не замечая зачарованного любования. — Таким мрачным настроением от неё веяло, — вслух рассуждать начинает. — Вы явно под каким-то мистическим воздействием при написании находились, поэтому смогли на ноты власть распространить, что ваш разум охватила. Как насчёт «Сладострастие бесов»? Быть такого не может. — Идеальное попадание в её смысл, — восхищается Тэхён, подходящим названием воодушевляясь. — Теперь я точно убедился, что не узнать мне ответ на вопрос о том, как у вас так легко получается понимать всё, что со мной связано. — Вы его знаете, просто забыли, — загадочно усмехнувшись, изрекает Чонгук. — Это свойственно для тех, кто предпочёл жить не в своём мире. Вам нравилось там гулять? — Где? — Тэхён приподнимает голову над коленями и сосредотачивается. — На другой стороне, — уточняет альфа, с удовольствием разглядывая милое недоумение. — А вот я вас иногда не так хорошо понимаю. Омега теряется, но остаётся заинтересованным интригующим разговором, поэтому слазит с подоконника и принимает позу, идентичную занятой Чонгуком. Теперь их глаза друг напротив друга находятся, а головы руками подпираются, согнутыми в локтях. — Человеческий язык не понимаете? — прищуривается Чонгук и улыбку не скрывает. — На зелёных кратерах не до его изучения было, верно? — Зелёные кратеры? — переспрашивает Тэхён, но начинает догадываться о том, куда его увести стараются. — На нашем языке их холмами называют, — пальцами рисуя в воздухе упомянутые пейзажи, выразительным голосом поясняет Чонгук. — Вы знаете мой язык? — кокетливым подыгрыванием. — Подтверждаете, что я не ошибся в определении вашего происхождения? — вопросом на вопрос отвечает, расширяя глаза, словно заговор вселенский раскрыл. У Тэхёна каждый раз голова кружится, когда Чонгук его к туатам причисляет. Порой складывается впечатление, что альфа действительно в их существование верит, отчего чувствительная душа омеги взлетает к млечному пути своих детских грёз, в которых он представлял себя этими созданиями. Наклонности к фантазиям с возрастном не исчезли, но стали подавляться размышлениями об обречённости перспективы встретить человека, способного поддержать или хотя бы принять в какой-то мере странную черту его сущности. Однако Тэхён встретил того, кто сам создал сравнение и со всей серьёзностью наделил его волшебными способностями. И как не влюбиться в такого человека? Никак. Поэтому Тэхён и влюбляется в него, начав с момента, когда пленительный голос стал в тонких проблесках неравнодушия подсказывать ему, что быть ненормальным — нормально... ... В значении феноменально. — Будь я частью магического племени, скрываемого пеленой туманов, не стал бы сюда приходить, а остался там, — Тэхён опускает взгляд вниз и немного придвигает ладошку ближе к умеющей разрядами тепла согревать. Чонгук неуверенному действию омеги поддаётся и медленно шагает указательным и средним пальцами навстречу, исподлобья поглядывая на него. — Должно быть, вы что-то потеряли здесь и пришли на поиски. — Что же? — дрожь предвкушения вдоль позвоночника Тэхёна пробегается, когда остаётся несколько разделяющих от источников тепла дюймов. — Мне это неизвестно, — касается мягкой кожи Чонгук и моргать себе запрещает, не желая ни одной детали реакции трогательной пропустить. — Когда найдёте, поделитесь со мной прежде, чем соберётесь вернуться обратно. Освещение вечерней улицы ясной интенсивностью падает на светлый лик, поэтому ему отчётливо видно, как малиновый оттенок бархатные щёки заливает, а в улыбке застенчивой закусывается нижняя губа. Крохотная родинка на левом верхнем веке скрывается, когда взгляд сиреневых глаз робко поднимается, но слова, полушёпотом произносимые, звучат вполне уверенно: — Я вас с собой заберу. Чонгук внимательно глядит на Тэхёна и нежно водит подушечками пальцев по внутренней части его ладони, озвучивая на смелое заявление своё мнение, приправленное терпкой колоритностью: — Коварный. — Не хотите? — наигранно приунывает омега, а внутри весь трепещет от получаемой ласки. — Спросите об этом перед уходом. Тэхён шаловливо вскидывает брови и невинным голосом выпытывает: — Ответите положительно? — Нетерпеливый, — топит буквы в сладком тоне Чонгук, приятно удивляясь раззадоренному поведению Тэхёна. — Я должен знать, — тот тем временем ещё больше смелеет и тоже начинает вычерчивать витиеватые нити по руке альфы, который смыкает плотно губы, пытаясь не выдать, насколько сильно его взволновали внезапные ответные прикосновения. — Для чего? — Чтобы решить, стоит ли искать утерянное. — Импульсивный, — хрипотца проскальзывает, ведь по телу Чонгука снова странные спазмы рассыпаются. Слова по спине о желании сбежать стали их первооткрывателями на балу, но сейчас они в разы силнее ощущаются, ввиду отсутствия преграды в виде тканей одежды, и требуют исследований. Тщательных таких исследований, потому как возникает стойкое ощущение того, что если упустить фрагмент понимания первопричины, можно опоздать с предотвращением последствий и тем самым запустить необратимый захват. Захват потребности чувствовать взрывоопасную, разжигающую пламя россыпь на постоянной основе. Приятное удивление Чонгука исчезает, а на его смену приходит опасный накал, пока поглощаемый мечтами Тэхён рисует карту своей сказки. Обводит выпуклые вены на его руке, следуя по ним указательным пальцем. Они — запутанные тропы равнин — указывают на горы. Уделяет внимание всем пяти, поочерёдно забираясь на вершины и дальше до полуовалов ногтей. Спускаясь с последнего пальца — мизинца, на одну из троп возвращается, что ведёт к запястью. В далёкие земли она влечёт, но на пути рукав молочной рубашки препятствием становится. Тэхёну приходится плавно развернуться обратно и начать по новой обводить нанесённые обозначения, пропуская мимо себя то, как обоняние Чонгука улавливает доносящиеся нотки ландыша. Бурные эмоции, испытываемые омегой из-за касаний, настолько усиливают естественный аромат, что он напрочь перебивает фрукты его духов и дурманит даже на расстоянии. Альфа закрывает глаза, упоённо втягивая носом чудный запах. Сам себя отчитывает за несдержанность и уговаривает остановить происходящее, но отвлекается на пульсацию под кожей, что очередной реакцией от внутренних взрывов охватывает быстро нагревающееся тело. — Так что? — вдруг звонко врывается в сознание вопрос Тэхёна. Чонгук разжимает веки и врезается в выжидающий взгляд. С трудом одумывается и второй рукой накрывает путешествующие по себе пальцы, обрывая нарушающие покой обоих движения. — Загадки нужно разгадывать, а не спрашивать ответ у того, кто их загадывает. Тэхён его состояние явно не замечает, пропадая в своём. Тянется лицом ближе и, не дотягиваясь до уха, говорит у самой щеки альфы: — Полагаю, что согласитесь. Чонгук искоса всматривается в невероятно красивые черты лица, что так близко оказались, и выдыхает вновь попавший в лёгкие цветочный концентрат, томно выговаривая: — Наивный. — Предвидящий, — исправляет Тэхён, отпрянув обратно со смешинкой. — Своим даром пользуетесь. Заклинаниями пытаетесь заманить меня в ловушку, — альфа утверждает серьёзно, склоняя голову к плечу. — Вы им не поддаётесь. — Разве? Омега цепенеет под пристальным чёрным цветом, полностью захватившим его. До понимания, наконец, доходит, что на самом деле только что вытворял. Разволновавшись, сглатывает слюну и аккуратно высвобождает свою руку из-под укрывающей теплоты, которая обжигать стала. Окрашивается прежней малиновой застенчивостью. Поменять исток разговора кажется ему верным решением, но в мыслях все перебираемые направления всё равно в одну и ту же реку вливаются. Она на карте ещё не изображена, но устье её находится у океана. У океана души с именем Чонгука. Бесполезно. Заходит с другого притока: — Я расшифровал ваше послание, — нормально дышать тяжело становится, но от плана сказать, что хотел, Тэхён не отступает, — и мне кажется, я уже встретил подходящего человека. Так и держит в своём внимании одну точку где-то на ткани занавесок, пока не слышит непонятные звуки. Поворачивает голову и удивление в приоткрывшийся рот запускает: Чонгук залазит к нему в окно. Тэхён подскакивает с места и отходит в сторону, позволяя ему перекинуть ноги через подоконник и спрыгнуть на пол. Поправляя платок на шее и хитро улыбаясь, альфа подходит к нему с репликой и вопросом: — Вот как. Познакомите меня с ним? Тэхён все ориентиры теряет, смотря на него снизу вверх. Находясь не на таком расстоянии с ним, он хотел поднятую тему обсуждать, но ничего другого у него не остаётся. — Вы его знаете, — сиплым голосом. Чонгук некоторое время молчит, анализируя омегу с нового ракурса. Сам не знает, зачем забрался в его комнату, но размышлять об этом нет никакого желания. Тэхён в нём столько разных порывов вызывает, что если над каждым из них задумываться, то можно на неутешительные выводы нарваться. Они ему ни к чему. Они за грань толкнуть могут. Как и исследования... Об этом он тоже предпочитает сейчас не думать, но обещает приступить к изучению в самое ближайшее время. — Насколько хорошо я его знаю? — с напускным подозрением. — Намного лучше, чем я. Опасный накал хоть и утих, но что-то рядом над ухом Чонгука шелестит, намекая на его скорое возникновение вновь, если не перестанет Тэхёна, который замер в неподвижности, смущать. Он сегодня шаловливый какой-то. Мало ли снова альфу в ответ начнёт заклинаниями окутывать. Лучше подальше от него держаться и отойти к стене, скрещивая руки на груди для защиты от сильнодействующих чар. — Многие из тех, кого я знаю, являются очень плохими людьми, — невозмутимо приступает делиться тем, что насторожить должно. — Совершают бесчестные поступки, пренебрегают законами, а один из них вдобавок к этому скрывает под маской приличия свои грехи. Но главное — он обманывает всех без разбора, и совесть его за это не мучает. Глубоким сном спит она в Чонгуке, и лишь Тэхён её будить способен. Просыпается она и не просто мучает — терзает и рвёт душу на куски, которые раскидывает, а не съедает. Оставляет разлагаться и токсинами лжи организм травить. — Тот, о ком я говорю, хороший по отношению ко мне. Для меня этого достаточно, — комментирует Тэхён предложения, ничем страшным его не задевшие, и вновь усаживается на подоконник, свешивая ноги. — А по поводу обмана... Если его и это касается, то пусть обманывает. Это тоже не важно, ведь и я не до конца честен с ним, — сообщает откровенность и не стыдится её. На самом деле ему спокойней от того, что не он один что-то скрывает. Пока между ним и Чонгуком есть недосказанность, можно дольше сохранять общение и рассчитывать на то, что оно поможет максимально сблизиться. Поможет ли это в конечном итоге не отвернуться друг от друга? Вопрос из области сплошных догадок. — Вы раскроете ему свою тайну? — вскидывая бровь, интересуется Чонгук. Не поражён, но точно не ожидал, что омега что-то утаивает от него. — Когда он раскроет свою. — Как поступите, если они окажутся неравносильны? — Выбор не я сделаю, потому что хуже моей ничего не может быть, — Тэхён тяжело выдыхает и пальцы теребить начинает, представляя глаза, что отвращением наполнятся, когда увидят его настоящую внешность. Основная догадка именно так визуализирует итог, отчего все внутренности наизнанку выворачиваются и печалью на внешнем облике отражаются. — Она причинит ему сильную боль? — спрашивает Чонгук. Погрустневший вид Тэхёна ему совсем не нравится, а его предположения о бóльшей весомости собственной тайны кажутся чересчур преувеличенными. — Я заберу боль себе, — так тихо, что альфа еле улавливает слова. — Вряд ли он позволит вам это сделать, — он отходит от стены и становится напротив грусти. — Наверняка оставит при себе и заберёт вашу, — отвлекает от дурных мыслей, вкладывая в посыл убедительность. — Его тайна тоже меня ранит? — омега выпрямляется в спине, устремляя пытливый взор на Чонгука. — Любой обман оставляет след. Важно понимать, заслуживает прощения предатель или нет. — Я не заслуживаю. — Уверен, что он вас уже простил, — ласково улыбнувшись, приободряет Чонгук. — Тогда и я его прощаю, — Тэхён красит губы скромной улыбкой в ответ и сразу щёку прикусывает, потому что... Да потому что озорной прищур по прямой нацеливается! От него по капиллярной трубке его внутреннего градусника ртуть за красной полоской цифры догоняет и обгоняет, уже зная, что за озорством что-то неожиданное обязательно прилетит. — Раз вы даруете ему прощение, то у меня остаётся мало времени на кражу. — И что вы хотите украсть? — Вас, — говорит Чонгук обольстительной интонацией тому, кто от неё сердцу своему уняться мысленно кричит. — Хочу украсть вас и показать одно красивое место, — щадит сердце и конкретизирует для него. — Вы придёте за мной внезапно или я успею подготовиться? — голос Тэхёна в конце срывается, а пальцы его за подоконник крепкой хваткой цепляются, удерживая слабеющее тело, которое не пощадили. Чонгук к нему приближается. — Завтрашний восход солнца приведёт меня на это же место, — произносит возле щеки, припоминая омеге его недавние действия. Делит ощущения поровну. — Я буду ждать вас, — шепчет Тэхён, вздрагивая от прерывистого дыхания рядом. Для чего альфа блуждающую по себе мягкость останавливал? Чтобы вернуть спокойствие себе и Тэхёну. Тогда зачем он подошёл к нему так близко? За тем, чтобы его забрать. У двоих. Опасный накал всё же возникает, и виновных в его возвращении не сыскать. Он неизбежен, и лучше быстрее одному из них это понять. Закутываются друг в друге, созерцая магнитное поле. Три вопроса в нём и только в одном истина: Притяжение тяжело остановить, потому что противоположные в нём полюса взаимодействуют? Магнит один, а второй лишь атом металла? Магнит между двух атомов невидимой силой парит и тянет их к себе, тесноту создавая? Прядка смоляных волос касается кончика носа Тэхёна. Атом к своему магниту притягивается. Сопротивляется и смотрит только на звёзды за стёклами очков. Посмотрит на губы — пропадёт, себя не оторвёт. — Сыграйте мне на прощание. Приглушённый шум океана остаётся на полупрозрачной полыхающей коже. Рассеивается медленно с хаотичными движениями сумасшедших зрачков, бегающих по смуглому оттенку лица. Они наворачивают круги и гипнотизируют своего же владельца. Сползает он с подоконника, находясь в трансе, и ладонь Чонгука в свою берёт. Ведёт его к банкетке у кровати. Молча присесть на неё просит, мягким нажимом прикасаясь к твёрдой груди мужчины, и отходит за скрипкой. В голове — мелодия океана. Для него и о нём. Возвращается и рядом с ним располагается. Волнения нет — есть только лианы чёрной пропасти. Они выползают и вьются по опоре, лишь для них одних предназначенной. Обхватывают лоб, скулы, подбородок. Спускаются по тонкой шее к плечам и оплетают руки. Изящные пальцы одной из них струны подчиняют, а второй — смычок сжимают. Пространство заполняется солёными нотами и свежестью рваного ветра. Вода за берег выходит, неторопливо обступая со всех сторон фигуру, под лианами укрытую. Оставляет её на маленьком островке суши, омывая покорными волнами. Соединяется с песчинками песка мелодии, сотканной из сокровенного. В ней белые чайки летают и рассказывают о непобедимом одиночестве. День за днём с ним безуспешно боролись, пока капли ночного дождя не сотворили чудо — указали на место своего падения. К нему все небесные слёзы стремятся вместе с потоками речными и, достигая, забывают о своей никчёмности. Океан неизведанных глубин. Там теплота, помощь и защита. Там хочется найти всё остальное и остаться навсегда.