Мелодии темноты

Главной ролью обзавёлся в театре одного актёра. Окружённым персонажами массовки был и похожим стал на них. Свою суть позабыл, укрывая в костюмах сценических и теряя под масками лжи. Никем себя обозвал и смыслом собственного существования определение наделил, находя в нём и трактовку счастья, и расплату за грехи. Мир преступный и тщеславный сумел совместить в своеобразный, а свой — внутренний мир души — за границами созданного оставил. Не находил ему места в суете прожигания жизни праздной и, казалось, такой заветной и правильной. Постановка успешной получилась, и в ней безупречно играющий актёр твёрдую убеждённость имел в непрерывности гастролей с неизменным сюжетом. Последовательность актов, где был он одиноким пилигримом, не замешанным в судьбах второстепенных людей. Неподвластным их влиянию и не распространяющим своего. Где приходил и отдавал им, что мог, уходил и забирал, что хотел. Где искренне привязанным только к одному из всех быть собирался — к первостепенному герою в амплуа учителя, друга, брата и родителя. В родной край приехал провести с ним больше времени скоротечного, а спектакль свой сыграть среди других лиц, но на сцену даже выйти не успев, непредвиденно столкнулся с отражением оставленного и позабытого. Теперь своеобразный мир рушится карточным домиком, а жанр представления из драмы на трагедию меняется, ведь возвращается на своё место душа, исписанная символами мудрёными, встретив в зеркале душу способного их прочитать. Та в отдельно заведённый магический блокнот аккуратно выписывает все чёрточки и знаки, присваивая им верное значение. Со своими соединяет и перемешивает, придумывая новые. Такие, в которых отражает общее и различия, наделяя неразрывной связью. Невозможным она делает существование по отдельности друг от друга, две души объединяя в одну уникальную. Объединение закончится, когда на ней проявятся все придуманные символы, исчезая со страниц блокнота. Пустым он останется, и уже никто не сможет понять единения, а значит и вернуть былое будет не в состоянии. Так создаётся окончательный мир. Жизнь в нём проплывает удивительно значимая и видится без «кажется» по-настоящему заветной и единственно правильной. Такой мир для Чонгука — спасение, но для Тэхёна — крах. Крах его статусу в обществе и крах его мечтам. Ложь, до этого безвредная, коснётся ценной судьбы и станет губительной. Виной тому будут снятые маски, под которыми человек, не имеющий знатного происхождения, превратит сразу двоих в изгнанных и отверженных всеми. Ставшему первостепенным героем в амплуа протеже, вдохновителя, единомышленника и возлюбленного, которому хочется только отдавать, не прося ничего взамен, по итогу будет нечего предложить, кроме оставшейся необъединённой части пропащей души для завершения проявления символов. Её примут, стремясь трагедию в сказку переписать, но исполняющий главную роль знает, что подобный исход для него — утопия. Предназначенный для вечных адских мук после смерти не имеет права на соединение с волшебством при жизни. Он Тэхёна уже оскверняет своим присутствием рядом, в сплетни нелицеприятные втянув. В них его распутным называют за то, что смеет без сопровождения на мероприятиях появляться и наедине с альфой оставаться, сбегая с ним с бала, разъезжая в неизвестных направлениях и впуская его в свой дом с одной только прислугой. Это возмутительное непотребство Чонгук слышит прямо за спиной от двух шушукающихся противных особ, стоя в цветочной лавке. Им бы рты заклеить, а лучше намертво губы сшить, чтобы сквернословить и распространять заблуждения перестали, но альфа гуманный и путь добродетели иным способом им указать решает. Для начала он картинно разворачивается к омегам лицом, заставая врасплох и вкушая их озадаченность, что наткнулась на одного из участников своих сплетен в процессе весьма неосмотрительных лязганий языками перед ним. Они прикусывают их и глазами бесстыжими бегают, делая вид, что ничего дурного не произошло. В одном из этой парочки омеге Чонгук узнаёт соседа Тэхёна, которого мельком видел в день поездки в лес, когда тот подглядывал, слишком самонадеянно думая, что оконные стёкла под солнечными лучами способны сделать его полностью незаметным. Альфа делает к ним несколько расслабленных шагов навстречу, заводя руки за поясницу, в то время как они недоверчиво отступают назад, натыкаясь на вазу с розами и останавливаясь, дабы не опрокинуть её. Сумочки свои пёстрые ближе к груди прижимают и жмутся друг к другу плечами, не сводя напуганных взглядов с Чонгука, начинающего поучительное повествование: — В шестнадцатом веке в Шотландии создали изобретение в виде обруча на голову с поросячьим пяточком в области носа и пластиной для языка, которую довольно часто украшали острыми шипами для воссоздания таких же острых ощущений. Применялось оно преимущественно на сплетниках вроде вас, а предназначалось для обучения необходимым манерам. Как считаете, мне стоит раздобыть данное изобретение? — Н-не стоит, сэр, — мямлит любитель копошиться возле окон. — Кроме того, — выразительно продолжает Чонгук, — для хорошего усваивания материала пустомелей привязывали к позорным столбам, и каждый прохожий мог плюнуть им в нахальные рожи или размазать по ним тухлые помидоры, — переводя тяжёлый взор от одного ко второму, он подводит черту под сказанным: — Обойдёмся только плевком и вонючим овощем у столба? — Нет, — энергично мотает в отрицании головой дружок соседа. — Примите наши извинения, мы не хотели вас оскорбить, — писклявым голосом треплет. — Вы оскорбили не меня, а Тэхёна, — уточняет альфа категорично. — За такое извинений недостаточно. Нужно искупить вину по-другому, понимаете? — Понимаем, — слышится тот же голос, обладатель которого вообще ничего не понимает, но готов соврать ради быстрого разрешения конфликтной ситуации. — Что нам сделать? Чонгук преувеличенно показательно задумывается, сформировав наказание ещё несколько минут назад. Он оглядывается, убеждаясь, что далеко стоящий от них неуклюжий продавец занят своими делами, и берёт рядом стоящую на поддоне вазу, достав из неё скудное содержимое, состоящее из пяти увядающих цветков. — От нормальных способов вы отказались, поэтому предлагаю совершить несколько глотков вот этой замечательной воды из-под гвоздик, — невозмутимо произносит, кивнув на вазу в своих руках и на мгновение всё же блеснув в глазах задором придуманной изощрённости возмездия. — Она должна хоть немного продезинфицировать полость ваших мерзких ртов. Сочинителю сплетен под влиянием шпионажа, а по совместительству изумлённому и отшатнувшемуся, грубо отдаётся расплата таким образом, чтобы он её без сопротивлений взял. Ему это совсем не нравится. Он пытается избежать участи унижения, выкрикивая дрожащей интонацией отчаяния: — Но мы не заслужили такого надругательства. Пожалуйста, давайте я сегодня же приду к Тэхёну и извинюсь перед ним лично. — Никаких «пожалуйста» и личных извинений, — твёрдо отрезает альфа, оказавшись за спинами очень даже заслуживших надругательство особ, и за шкирки их прихватывает. — Надеюсь, он никогда не узнает, насколько гнусное существо паразитирует возле его дома, — цедит на ухо самой раздражающей. — Пейте, иначе я силой волью её в ваши глотки до самой последней капли. Воду испить омегам придётся несвежую, немного мутную и с желтоватым оттенком. Они смотрят на неё, брезгливо морщась и сдерживая рвотные позывы. Заключены в западне принуждающих рук и вырваться из них возможности не предчувствуют. Растерянно переглядываются между собой, а к Чонгуку не оборачиваются — боятся. Зажимая двумя пальцами нос, не растягивает неминуемое держащий пойло омега и отхлёбывает сразу два коротких раза с гулким звуком проглатывания. Затем своему напарнику по несчастью вазу отдаёт и прижимает ладони ко рту, отлетая в сторону после того, как альфа его отшвыривает за ненадобностью, получив, что требовалось. Ожидает аналогичных действий от второго, который нюхнул воду и теперь корёжится над ней, собираясь всем показать свой съеденный завтрак. Чонгук его хорошенько встряхивает и ускоряет, приближая горлышко вазы к сжатым губам самостоятельно. Вода отпивается, но по подбородку стекает и не глотается. Щёки увиливающего от наказания сильно сжимаются и в принудительно открывшийся пошире рот вливается порция. Ей давятся, всё же пропуская в себя часть отвратной жидкости. Справедливость свершается в полной мере, и мученики вылетают из цветочной лавки на превышенных скоростях без оглядки на мучителя с желанием больше никогда его не встретить. Тэхёна вместе с ним они из своих речей вычёркивают бесследно, а это означает, что метод, принёсший данный результат, самый действенный. Чонгук провожает несущиеся со всех ног фигуры пресыщенным взглядом, пока они не скрываются за мусорными баками. Какие действия они совершат возле них в объяснениях, как и в представлениях, не нуждаются, поэтому альфа этим и не занимается, а покидает помещение, не обнаружив те цветы, что хотел приобрести. По дороге в другую лавку он думает о семье Тэхёна. Омега о ней мало рассказывал, упоминая лишь то, что папа его трагично скончался при родах, и вследствие этого воспитывался он одним безутешно горюющим отцом в поместье, расположенном вдали от Лондона. Складывая по немногочисленно имеющимся пазлам мнение о последнем, вырисовывается нечто абсолютно равнодушное к ребёнку, рождённому любимым человеком, отчего изображение на мозаике выглядит бессердечным и недобросовестным по отношению к выполнению родительских обязанностей. Это нечто с детства внушало сыну чудовищную информацию, делающую из него уязвимого и неуверенного в себе человека, бросило среди представителей консервативного общества без себя или взрослого родственника для принятых приличий появления в свете, не даёт денег на содержание и явно имеет отношение к притязаниям озабоченного индюка. Из всего следует, что основным врагом волшебного туата является его родитель, и задача преданного стража по защите значительно усложняется из-за потери преимущества — в сознании омеги страх и подчинение вызывает укоренённое отцовское влияние, которое намного сильнее, чем осторожно предпринимаемые альфой попытки пробуждения в нём смелости и сопротивления. В пользу Чонгука играет только то, что в данный момент враг находится на приличном расстоянии и особо не вмешивается в начинающие становится романтическими отношения, в которые необходимо добавить немного больше доверия. По причине его нехватки Тэхён со своими проблемами справляется сам, подвергая себя необоснованным опасностям, когда рядом есть тот, кто может и готов их безоговорочно решать. Из лучших побуждений с одной из них вчера он постарался разобраться, но кошмарную ошибку при этом совершил и благо во вред тем самым обратил. Её последствия мучительно слышал, а сейчас направляется ещё и увидеть с отвлекающими, но абсолютно не заглаживающими вину презентами. На часах второй час пасмурного дня, и Чонгук с огромным букетом цветов в одной руке, небольшим пакетом и большой квадратной коробкой во второй пытается дотянуться до кнокера. Кое-как ему удаётся это сделать и постучать, уведомляя проживающих в доме о своём приходе. Дверь открывается образцовым дворецким в идеально выглаженной одежде, с отточенными до совершенства движениями и грамотной речью. В этих и других его неоспоримых достоинствах альфа убедился лично ранее и искренне рад, что Тэхён проживает с человеком, умеющим быть не только банальной прислугой, но и верным старшим товарищем. — День добрый, — улыбчиво здоровается Чонгук. — Тэхён дома? — Мистер Арди, приветствую вас, — в тоне и внешнем виде дворецкого присутствует подавленность. — Как хорошо, что вы пришли, проходите скорее, — поспешно раскрывая шире дверь, он отходит в сторону и пропускает альфу в коридор. — Что случилось, Сокджин? — ставя тяжёлую коробку на пуфик, обеспокоенно интересуется у него мужчина. — Вы так встревожены. — Ох, у моего господина глубочайшая печаль, — отвечает без утаивания тот, грузно вздыхая. — Он заперся в комнате. Не желает ни с кем разговаривать со вчерашнего позднего вечера. Постоянно плачет и даже от своих любимых вафель с малиновым джемом с утра отказался, — для Сокджина настоящая трагедия и признак катастрофичности ситуации, когда от пищи люди отказываются. — Я растерян, не знаю, что делать, и вы моя последняя надежда на улучшение его состояния. Чонгук предполагал, что чувства омеги сильно задеты, но чтобы настолько глубоко, совсем не ожидал. По сердцу его режет каждая обронённая нежностью слезинка и шрамы оставляет. Никогда не простит себя за ненавистную оплошность, но не отчаивается и своего уныния в данный момент он не показывает, а разбавляет угнетающую атмосферу энтузиазмом и заряженностью на успешное исправление печального обстоятельства. — Я постараюсь оправдать ваши высокие ожидания, — обращается альфа к дворецкому бодрым полушёпотом и следом приступает к раздаче целительных указаний: — Проведите меня бесшумно до комнаты Тэхёна, а ему сообщите о приходе гостя. Только не упоминайте моего имени, чтобы получился эффект неожиданности, когда он выйдет. Согласно кивнувший Сокджин не медлит, указывая ладонью в нужном направлении, и они вместе крадущимися шагами проходят к матовой дымчато-белой двери комнаты с притихшим обитателем. Бумажный пакет, висящий на локте у Чонгука, предательски шуршит, ударяясь о бедро, а его восприимчивое к не прохладным температурам содержимое, судя по оставленной влажности на кремовой ткани брюк, начинает превращаться из состояния твёрдого в жидкое. Альфа поддевает ручки рукой, держащей цветы, и снимает пакет, перекидывая обратно в освободившуюся и отстраняя от себя, пока дворецкий чётко отстукивает три раза по дубовому дереву и, прочистив горло в кулак, сообщает: — Господин, к вам пришли. Оба дыхание задерживают, вслушиваясь в происходящее в комнате, но слышат только не заставивший себя долго ждать ответ, озвученный осипшим голоском: — Я предупреждал, что не принимаю гостей. Идите и скажите, что меня нет дома. Сокджин не теряется, предчувствуя скорое добавление счастливых нот в этот голосок, и отважно заявляет: — Простите, но я его уже впустил. Он ожидает вас в гостиной. Правда, ожидает его гость, укромно расположившись слева от двери, и что-то даже волнующий мандраж по телу пропускает, уловив топающие приближающиеся шаги стройных ножек и звук поворота ключа в замке, после которого из маленькой щёлочки виднеется кончик заплаканного носа и роняется негромкое обращение к дворецкому: — Вот кому я понадобился именно сегодня? Сокджин с оттяжкой делает шаг назад, из последних сил сдерживая улыбку и ничего не отвечая, а Чонгук с плавностью делает шаг вперёд и разворачивается корпусом к омеге, выглядывая из-за цветов и откликаясь на заданный вопрос: — Мне. И понадобитесь не только сегодня. Тэхён то ли прыгать, то ли падать собирается, вмиг переменившись в лице при виде представшего перед ним самого нужного мужчины мечты. Из щёлочки быстро вылазит и в проёме себя всё же от прыжка на него останавливает, теребя пальцами краешки помятой голубой рубашки и радостно-поражённо восклицая: — Чонгук?! — Я, — вспыхивая воодушевлением от долгожданной встречи, уверяет его альфа. — А это пионы. Они для вас, — вручает охапку цветов в ослабленные руки, обхватывающие её всей своей двойной длиной. — А это мороженое. Оно тоже для вас, — в оттопыренную ладошку отдаёт пакет. — А это два билета на балет, и представляете, они также для вас. Ну-у и того, с кем вы захотите пойти, — достаёт их из кармана жилетки и вкладывает между объёмными белыми и пыльно-розовыми бутонами. — Я пойду с вами, — незамедлительно оповещает Тэхён, спрятав в розово-белом царстве великолепия свои румяные щёки, что готовы треснуть от растяжения улыбающихся губ, и только хлопающие глаза сверху демонстрирует. — Приглашаете? — у Чонгука щёки аналогично треснуть совсем не против, когда от ушей поступает информация об утвердительном бормотании. — А к себе в комнату пригласите? Тэхён стремглав пролетает мимо него на крыльях к любующемуся зрелищем Сокджину, отдавая и букет с распоряжением хорошо позаботиться о нём, и мороженое с просьбой предотвратить его превращение в молочный коктейль. Затем забирает билеты и в полёте возвращается к Чонгуку, хватая его за руку и утаскивая за собой в пространство теперь уже не страданий, а счастья. Однако остатки негативной ауры, витающие в нём, заставляют его сразу убежать от альфы, взобраться на кровать, утыкаясь лицом с проступающими слезами во взятую подушку, и бессвязно начать лепетать: — Я так ужасно вас встретил. Простите меня, я не ожидал... если бы знал... совсем не подумал... а вы такой... и с подарками. Чонгук медленно подходит и садится на корточки у его ног. Воздушно по коленке успокаивающими пальцами приступает водить и нежно произносить: — Мне нет за что вас прощать, а вам незачем плакать, ведь подарки ещё не закончились. Дайте мне свою руку. Всхлипывающий Тэхён подушку от лица отстраняет, на всякий случай вытирая о неё ладонь с возможными каплями слёз, и вкладывает её в крупную ладонь альфы. В мановение ока Чонгук застёгивает на запястье браслет, после привлекая мягкость к губам и с самозабвением целуя бархат полупрозрачной кожи. Прикоснуться к ней мечтал он все дни невыносимой разлуки, потому оставляет облака своей тоски на каждом дюйме неторопливо, будучи не в состоянии оторваться. — Дополнение к вашему прелестному и утончённому образу, — дойдя поцелуями до подаренного украшения, шепчет и поднимает затуманенный взгляд на Тэхёна. — Жемчуг? — переводя влажные глаза с браслета на Чонгука, растроганно выговаривает тот. — Жемчуг, — виновато подтверждается. — Не угадал? — Угадали, — пуская новые слёзы, омега притягивает к себе ладонь альфы и прижимается к её теплоте щекой. — Чонгук... У меня были самые чудесные жемчужные серёжки на свете, а я их вчера безвозвратно потерял и от этого проплакал всю ночь и целое утро, — признаётся, делясь тяжестью камня на своём сердце, не избавившись от него за всё это минувшее время. Чонгук безгранично благодарен Тэхёну за рассказ о произошедшем, даже несмотря на оставленные без озвучивания подробности. Они не так важны, как то, из-за чего солёный дождь не прекращает литься из сиреневого неба с погаснувшими звёздами. — Чем они были вам так дороги? — с сочувствием спрашивает, присаживаясь рядом на кровать и ласково укладывая его голову себе на плечо. А Тэхёну только это и нужно было — немного чуткого внимания и возможность прислониться к тому, по кому так скучал. Вжимается наконец в смуглую шею и обнимает, выполняя одно из заветных желаний. Вдыхает шалфей и веки жмурит одновременно от горькости потери и приятных ощущений. — Они принадлежали моему папе, — раскрывается дальше, вобрав успокоения и перестав икать от истерики. — Его частичка. Единственное для меня, что осталось от него после смерти. Чонгук из-за откровений услышанных омегу и вовсе на колени забирает, прижимая к себе и забирая все камни его сердца. Качает его, как ребёнка, любви не знавшего, и по спине гладит, готовый вместе с ним заплакать в понимании испытываемых им чувств. Тэхён льнёт к нему и дышит часто, утопая и вправду в неведомой до этого удивительной заботе. Весь воротник альфы оросил своей болью и продолжает, с подрагивающих ресниц последние капли на него опуская. — Утерянное всегда можно отыскать вновь, Тэхён, — через долгие минуты потаённо проговаривает Чонгук, вытирая влажность с выплакавшегося личика. — Ваш папа покинул этот мир, но не вас. Его частички вы найдёте в своём сердце, а серьги только памятная вещь о нём, и я уверен, вы её обязательно вернёте обратно. Потому что он её непременно ему отдаст. Только немного позже — когда время для правды начнёт обратный отсчёт. — Не верну, как бы не старался, — прикусывая губу, не перестаёт хандрить омега. — Не старайтесь, а просто продолжайте верить в чудеса, — Чонгук повышает интонацию до весёлой, взбадривающим жестом проведя по кончику милого сопливого носа. — И для того, чтобы подкрепить эту веру и убрать до конца слёзы из ваших глаз, возвращая мириады звёздных крупиц, у меня для вас есть последний на сегодня подарок. — Ещё подарок? — естественным образом раскрываются до больших размеров упомянутые звёздные глаза. — Да вы точно с ума сошли. Загадочно улыбающийся Чонгук делает замысловатую волну бровями, бережно пересаживает Тэхёна обратно на кровать и встаёт, шагая к выходу и задорно замечая: — Мы это выяснили ещё на прошлой неделе, поэтому примите как данность моё безумие и больше не удивляйтесь. Он удаляется в коридор, предварительно глянув на омегу через плечо, который после этого подскакивает и на всех порах несётся к туалетному столику, чтобы хоть немного привести себя в порядок. Негодует Тэхён на своё жалкое отражение провалявшегося почти сутки в одеялах, запудривая синяки под опухшими глазами, и не прочь снова зареветь от осознания того, что и одет он, мягко говоря, убого. Опозорился по полной. На последних секундах перед возвращением альфы он успевает сменить потрёпанную жизнью рубашку на шёлковую кофточку лавандового оттенка с широкими расклешёнными рукавами и треугольным кружевным вырезом на шее, оставаясь в не особо презентабельных, но всё же сносных светло-серых штанах. Чонгук заходит, заставая его ровно сидящим на том же месте, но изменения прихорашивания на нём, само собой, он замечает, отчего в душе распространяется что-то очень приятное и очаровательное. Усаживается он чуть поодаль, ставит подарок между собой и Тэхёном, придвигая поближе к нему, и с нетерпением говорит: — Открывайте. Омега взволнованно вбирает в себя воздух в глубоком вдохе и тягуче его выдыхает, потирая ладони в предвкушении. Тянется к красиво завязанной ленточке и развязывает её, стягивая и откладывая в сторону. Раскрывает картонную коробку, снимая крышку, и заглядывает внутрь. Возгласы писка, визга, оханья и аханья вперемешку слетают с его губ, разбиваясь о дрожащие от ликования руки, что достают внушительных габаритов кейс с совершенным чудом, созданным умом человеческим. — Поверить не могу, это же... это... — Волшебный фонарь для волшебного туата, — вместо неподдельной радости договаривает Чонгук, не сводя с неё удовлетворённого взгляда. — Дождёмся темноты и устроим сеанс чтения сказок под увлекательную смену картинок. Печали все на ряды второго плана отправляются. На первый выдвигается неописуемо сильная тяга приступить прямо сейчас к любимому занятию с визуальным дополнением, что в тысячи раз нагляднее, ярче и впечатляюще, чем иллюстрации на шелестящих страницах сказочных книг. Тэхён свою новую реликвию, дарованную самым чутким, самым добрым, самым ласковым мужчиной мечты, обратно в коробку со всей осторожностью вкладывает, словно фонарь из хрусталя создан. Настроенный наисерьезнейшим образом, он её с усилием поднимает, сам встаёт и разворачивается к альфе, в процессе совершаемых действий заявляя: — Не надо ждать. У волшебного туата с волшебным фонарём есть волшебное место, где уже сейчас может стать темно, поэтому мы с преданным стражем немедля идём туда. — Куда вы, туда и я, но в пути к волшебному месту тяжёлый фонарь должен быть явно не у вас, — декларирует Чонгук, подрываясь с кровати и протягивая руки к опрометчивому Тэхёну, который взгромоздил на себя недопустимую для своей хрупкости ношу. — Не отдам, — делает несколько шагов назад тот, боком укрывая своё добро. — В таком случае мне придётся у вас его забрать, — оглашается приговор, что пересмотру и обжалованию не подлежит, и совершаются встречные шаги к трогательному нарушителю для свершения акта правосудия. Нарушитель не согласен. Замышляет баловство. Пятится назад быстрее и хихикает, на мгновение повернув голову для проверки пути на наличие препятствий. Дверь приоткрыта. Баловству ничего не мешает, поэтому Тэхён, затейливо закусывая нижнюю губу, с озорством бросает: — А вы догоните сначала. Чонгук только и успевает увидеть резкий разворот и дымку чародейскую, сотворённую исчезнувшим в ней волшебным созданием. Ведомый блуждающими огоньками, отправляется он за ним в гущу туманную, не раздумывая. Зов переливистого смеха слышит и в чёрных глазах размещает ускользающие движения, но расстояние, разделяющее с ними, шустро сокращает у заколдованной лестницы, поднимающейся в магический мир его мифического обывателя. Он его в свои крепкие руки затягивает вместе с визгом и по ступеням возносит, извещая о поправке к приговору: — Пока догонял, подумал, что проще фонарь вместе с вами забрать. Тэхён находится во власти самого сильного мужчины мечты и продолжает хихикать, указывая, куда повернуть в конце лестницы, и шепча ему на ухо заклинания: — Пленником своим меня сделаете? — Вашим стану. Это вы меня в ловушку ведёте, — вглядываясь в сияние звёзд в сиреневых зрачках, обольстительно щурится Чонгук. — В норку, — поправляют его, снова шёпотом сладким сознание обволакивая. — А потом, как и говорил, заберу с собой на зелёные кратеры. — Но я же не дал согласие, — протестует. — У пленников не спрашивают, — повелевают. — Беспощадный, — покоряется. Не отрываются друг от друга взглядами, говорящими об одном и том же с предельно близкого расстояния. Части душ соединяют, обмениваясь символами, и останавливать процесс ни у кого из них нет желания. Замирают около невысокой табуретки с росписью колдовских обозначений, стоящей под порталом в сокровенный мир Тэхёна, к которому он прежде никого не подпускал. Чонгук омегу через мгновения взаимной отрешённости на землю возвращает из невесомости, сразу коробку выхватывая и отставляя в сторону. Ждёт дальнейших указаний. Тэхён на табуретку взбирается и открывает дверцу в свою укромную библиотеку, предупреждая, что залазить в неё не так-то и просто. Наглядно демонстрирует, становясь на носочки и локтями о пол упираясь. Подтянуться собирается, но чувствует, как альфа ему помогает, подсаживая, деликатно обхватив двумя ладонями за талию. Передав фонарь, сам он аналогичные действия совершает в два раза быстрее и особо не напрягается, лишь задумываясь о том, что следует табуретку на удобную и устойчивую лестницу заменить. Оказавшись в маленькой комнатке на крыше, он погружается в её дивный уют, созданный волшебным туатом. Каждую деталь и предмет увлечённо оглядывает, оставляя отклик в потаённых уголках памяти. По стопкам книг пальцами проводит, в названия вчитываясь, и замечает ту, которую подарил на утро после бала, — она отдельно от всех стоит на самодельной подставке из картона, обтянутого ситцевой тканью. Берёт её, открывая и страницы перелистывая, и натыкается на вложенный лист с выведенными каллиграфическим почерком буквами своего послания. Перечитывает и невольно разговор вспоминает, где Тэхён его подходящим для исцеления определил. Но намёк Чонгук совсем не на себя оставлял, когда тщательно слова бессонной ночью подбирал. Не на себя, а на того, кто остаться сможет и всю жизнь подле провести. Того, кто не умеет лгать. Того, кто всегда честен. Кто достойный. Когда-то этот кто-то сияние у Чонгука отнимет, и тогда он погибнет, отдавая себя во власть черноты навсегда. Она своеобразный мир в невыносимый превратит, а мир спасения оставит в руинах, и одинокий пилигрим снова вернётся к скитаниям, принимая заслуженное бремя беспросветности. Окликающий звонкий голосок его из мыслей об опустошённом будущем возвращает в блаженное настоящее, в котором нужно срочно помогать собирать волшебное устройство. Ни секунды отведённых часов времени с Тэхёном не желая упускать, альфа спешит к нему, возвратив обратно книгу в специально выделенный для неё особенный уголок. Пролазит в домик из одеял, в котором двоим тесновато становится, но воспринимается ими данное щепетильное положение самым положительным образом. Все элементы фонаря омега уже разложил на подушках, и пока Чонгук их объединяет в один, он из набора цветных стёклышек с картинками сюжетов формирует очерёдность просмотра. «Путешествие в Лилипутию», «Приключение Алисы в Стране чудес» и «Холодное сердце» — все тексты этих произведений у Тэхёна есть, но и без них он способен подробно пересказать содержание каждого. Не совсем уверенный в том, способен ли альфа, но не отвлекая его такими вопросами, он выползает из норки за необходимыми книгами и заодно отодвигает несколько стопок в сторону, освободив стену для проекций. Завершив сборку, Чонгук ненадолго покидает место волшебства, уходя на поиски недостающей детали в виде керосиновой лампы. Воспрянувший духом Сокджин, обретя покой в восстановлении душевного равновесия своего господина, за него это с превеликим удовольствием делает, попутно всучивая сырные сэндвичи, виноградный сок и спасённое мороженое с двумя ложками. Проголодавшийся Тэхён переданную еду быстро жуёт, чтобы успеть насытиться перед началом сеанса, который Чонгук вызвался начать первым. Он задвигает плотную занавеску на маленьком окошке, погружая комнату в темноту, и возвращается в домик-норку. Кушает сам и освежает в памяти сказку про плавание Гулливера, пробежавшись глазами по страницам книги, собираясь не читать во время представления, а рассказывать. Омега, попроказничав ещё немного, незаметно спрятал одну ложку и теперь оставшейся, сделав удивлённый вид от пропажи, поедает порции фисташкового мороженого с орешками по очереди с альфой. Сам его кормит, поднося прохладный десерт к постоянно искусанным губам и засматриваясь на них с необъяснимо волнующим чувством. Для испытывающего то же чувство Чонгука, когда ложка от собственных губ прикладывается к пунцовым и притягательным, оно вполне объяснимо, и лучше бы ему не думать о последствиях этой трактовки. Лучше немедленно, безотлагательно, экстренно себя отвлечь от наблюдения за тем, что вызывает недопустимое желание. Усилием воли он переключается на внесение финальных штрихов и, поместив в нужный отсек фонаря зажжённую лампу, настраивает объектив. Когда на стене появляется световой луч, Тэхён сметает остатки мороженого уже самостоятельно и торопливо убирает опустевшие тарелку и стаканчик. Поправляет снятые для удобства рыданий, из-за чего забытые, но предусмотрительно принесённые альфой очки, принимая удобную позу в усаживании вплотную к нему, и берёт мягкую подушку для объятий. Умилённый Чонгук, терпеливо дождавшись окончания возни, наконец вставляет первое стёклышко с картинками в рамку. Наступает таинственный момент проявления магии. Красочное изображение с врачом-путешественником, смотрящим в подзорную трубу на отплывающем от пристани корабле, уносит Тэхёна в странствие по океану к землям маленьких человечков. Под выразительное повествование проникновенным голосом самого артистичного мужчины мечты он попадает в фантазийные дали вместе с ним и не перестаёт улыбаться яркостью всепоглощающих эмоций упоения неповторимым моментом. О Белом Кролике, носящем в кармане часы, Синей Гусенице, курящей кальян, Безумном Шляпнике, непрерывно употребляющем чай, Червонной Королеве, отрубающей всем головы, и Алисе, упавшей к ним и другим удивительным персонажам Страны чудес, Тэхён рассказывает своим звенящим голосом, который Чонгук умиротворённо слушает, сидя позади с прижатыми к груди коленями. Он смотрит на макушку каштановых волос омеги, находящегося на фоне меняющихся кадров истории, и представляет его ещё одним участником Безумного чаепития. Заглядывая в город Шварцвальд, в угольщике по имени Петер Мунк альфа находит много общего с собой. Нищий парень, как и он, стремился к богатству, беззаботной жизни и уважению в недоступном ему высшем обществе. Ради достижения цели они выбрали одинаковый путь — отдать что-то ценное. Михель Голландец забрал у Петера бьющееся сердце, взамен вживляя каменное, а Чонгук оставил Тьме свою душу, получая вместо неё пустоту. Стеклянный Человечек вернул им отнятое, вот только в отличие от героя сказки, герой театра испытание по столкновению со своим страхом пока не прошёл. Чонгук всегда держался подальше от неудержимых чувств, опасаясь привязаться или стать помешанным на человеке, к кому бы они испытывались. Столкнувшись лицом к лицу с этим страхом, он обречённо не видит себя одержавшим над ним победу. И дело не в том, что он всё ещё боится полюбить, а в том, что теперь он боится неокрепшую любовь потерять. На часах десятый час сказочного вечера, и двое влюблённых понимают, что приближается время прощания. Лежат под парящими бумажными журавлями, соединяясь в воздухе ладонями. Молчат в темноте незаконченного волшебства, слушая дыхание даруемых друг другу нежностей. Рисуют над неисчерпаемым потоком вдохновения мечты, вглядываясь в пейзажи своих мыслей. Вскоре встают. Чонгук разбирает фонарь обратно, убирая его в кейс, и раскладывает стёклышки по предназначенным для них отделениям. Тэхён у окна стоит, чуть отодвинув занавеску, и смотрит на облачное сапфировое небо. Слышит приглушённую мелодию вкрадчивых шагов за спиной и ощущает прикосновение к левой руке горячих пальцев, плавно поднимающихся вверх вместе с шелковистой тканью рукава. К сине-фиолетовому пятну чуть выше локтя искусанные губы припадают, залечивая лёгкими поцелуями то, что оставлено вчерашней грубостью и замечено сегодняшней случайностью. Альфа себя за оплошность корить не перестанет, но и проявившего жестокость к его неповторимому волшебному созданию безнаказанным не оставит. Всю пустошь на уши поднимет, но виновника вычислит и научит правильному обращению с безвинностью совершенной. — Не буду спрашивать откуда это недоразумение, а спрошу, насколько сильно вам было больно? — полушёпотом он животрепещущий вопрос задаёт. — Не сильно, — выныривая из омута ласки, отвечает Тэхён. — В тот момент я вообще не понимал, что происходит, поэтому ничего не почувствовал. Огромного одноухого человека, сравнимого с грозным пещерным орком, омега со своей памяти упорно вычёркивает, страшась его в ночных кошмарах встретить. Может, он и не хотел навредить, топорно не подпустив к бессознательно лежащему пьянице, но напугать у него получилось изрядно. Зла на орка Тэхён не держит, ведь то, что он сделал, привычно для него — отец прекрасно научил справляться с телесными повреждениями смиренно и не ощущать боли. А вот деликатное и сердечное отношение к ним вместо отчуждённого очень непривычно, но от самого участливого мужчины мечты оно становится ожидаемым и несказанно отрадным. — Сейчас болит? — не переставая расцеловывать покалеченную мягкую кожу, Чонгук не может обуздать свои порывы. — Сейчас у вас хорошо получается боль уменьшать, — и пленительный ответ всё только усугубляет. — Мне стоит продолжить? — Несомненно. Полусумрак или полусвет — неважно. Темнота — повторяющийся спутник их уединения, но в данные минуты в ней впервые происходит откровенное. Чонгук обвивает хрупкость свободной рукой, медленно пробираясь от поясницы к тонкой талии и укладывая ладонь на живот, притянув вздрогнувшее тело к себе. Шумный выдох Тэхёна, его прикрытые веки и получаемое удовольствие от познания неизведанного, выраженное в сведённых к переносице бровях, колдуют над альфой вместе с приворотным запахом кожи, по которой он исступлённо ведёт носом, опаляя дыханием, и устами, даря больше наслаждения двоим сразу. Поднимается к плечу, уделяя внимание четырём интересно расположенным родинкам, в воображении соединяя их в форму стрелы, устремлённой прямо в него. Отпуская свободный рукав, стягивает его ниже и на острую ключицу переходит. Целует невесомо, но чувственно, прикосновения рассыпает повсюду, куда только дотянуться способен, и изящную спину прижимает плотнее к своей груди. В ней сердце неистово стучит, в звучании ударов с примкнувшим к нему сливаясь, а в пульсе разум взывает незамедлительно прекратить вольничать. Его слушать отказываются, дорвавшись до желанного, и на другую сторону отправляются повторять все безрассудные действия, начиная с запястья с жемчужным браслетом и заканчивая ключицей с щекочущими смуглую кожу ниточками кружева. Тэхён в зажмуренных глазах наблюдает за переливами сияния мириад звёздных крупиц, о наличии которых сообщил ему самый пламенный мужчина мечты. Он откидывает свою вскружённую голову на его плечо, когда собственное в разрядах обжигающего тепла расщепляется, и пытается не забывать, как правильно дышать. Вдох, потом выдох. Или выдох, затем задержка, а после вдох. А может, необходим выдох без вдоха... Наверное, задержка и снова выдох. Но выдыхать тогда нечего... Забыл, выходит. Правыми дрожащими пальцами Тэхён следует, поглаживая, по выступающим венам запутанных троп равнин на карте своей сказки, а левыми вплетается в смоляные густые волосы. Они — новое обозначение с названием зыбучих чёрных песков — затягивают, поглощают, похищают в свои взъерошенные и непослушные пучины. — Вам очень идут цветочные духи, — шум буйного океана у точёной шеи останавливается, не пуская волны оставлять на более чувствительной части тела следы увлёкшейся влажности. — Вы чувствуете в них меня? — очень тихо шепчется ветерком береговым. — Чувствую, — за ухом аромат, почти без примесей лишнего, вдыхая. — И гораздо сильнее, чем раньше, — и натуральный вкус полупрозрачной кожи на своих искусанных в мечтах о большем губах ощущая. — Попадаю под ваши чары и контроль над собой теряю, — в полусне снадобья пребывая. — Оттолкните меня, — в себе силы самому отстраниться не находя. — Не позволяйте моим рукам блуждать по себе, — пробраться под шёлковую ткань бессовестно желая. — Позволяю самым заботливым рукам делать со мной абсолютно всё, — железные цепи разрушая. — Мне необычайно приятно в них находиться, — их сразу в тонкую леску превращая. — Не привыкайте к ним. И ко мне не привыкайте, — предупреждающим прошением сильнее обнимая. — Тэхён, вы должны понять, я не подходящий. Совсем не подходящий для вас, — безысходное покаяние прикосновением напряжённой скулы к бархатному виску отдавая. — Не говорите такое, — непреклонным сжатием жилистых предплечий тревогу поселяющее обратно возвращая. — Только вы и подходящий, — разворотом в живительном кольце к безупречным чертам лица утверждая. — Одинокое сердце впервые чувствует себя нужным и исцеляется вами, распределяя счастье в каждую клеточку меня. Я весь из него лишь когда вы рядом, — приближением на носочках к окутывающим лианам чёрной пропасти объясняя. — Что же вы творите со мной, — полыхающие нежные щёки крупными ладонями обхватывая. — После каждой нашей встречи я влюбляюсь в вас с новыми, безумными силами, а мысль, что когда-то мне придётся отдать вас другому, отчаянно терзает мою душу, — и большими пальцами режущие слезинки с них убирая. — Не отдавайте меня никому. Пожалуйста, не отдавайте, — своим умоляющим лбом в притяжении с горячим встречаясь. — Когда узнаете, что я от вас скрываю, вы сами прогоните меня, — кончиками носов соприкасаясь. — Я понимаю, что тайна откроет мне вашу плохую сторону, но это ничего не изменит, — подтверждающей произнесённое головой мотая. — Для меня есть только ваша хорошая сторона, и я убеждён, что она занимает в вас ровно половину, — к часто вздымающейся груди ухом прислоняясь. — Если бы она занимала меньше, то вы бы не относились ко мне так бережно, а если бы занимала больше, то вы бы не смогли обманывать меня, — в мелодию громко стучащего в ней сердца вслушиваясь. — Так вот это идеальное сочетание для меня, слышите? — лацкан жаккардовой жилетки требовательно оттягивая. — Я приму любую правду о вас, потому что влюблён, и не прогоню, потому что вы тот, кто никогда меня не обидит, — руки за широкую спину для объятия заводя. — Волшебный туат такой решительный, — обхватившей хрупкости почти сдаваясь. — Трусливый. Тайна волшебного туата оттолкнёт преданного стража, и он так боится этого момента, — разводами ноготков по плотной ткани свой главный страх изображая. — Преданный страж не сможет так сделать, на то он и преданный. К тому же я вам уже говорил, что прощаю ваш обман досрочно, — поникший подбородок на себя для внушения приподнимая. — Я вам тоже самое говорил, — слабо вздёрнутыми вверх уголками губ напоминая. — Прощаем, а примем ли обратно? Давайте не думать об этом. Хочу забыть на время о преградах между нами и отдаться чувствам, — с мягкостью длинных пальцев своими переплетаясь. — И я так хочу того же. Когда увидимся снова, чтобы начать? — мириадами звёздных крупиц вновь загораться начиная. — Завтра и все дни после, — незабываемым сиянием любоваться приступая. — Будете провожать меня до академии и встречать? — Буду. — Будете везде меня сопровождать и разделять яркие эмоции от впечатлений? — Буду. — Будете читать со мной сказки и придумывать вместе наши собственные? — Буду. — Не усну до утра в ожидании. — Будете играть для меня на скрипке и сочинять в моём присутствии мелодии? — Буду. — Будете спокойно принимать любые подарки и соглашаться на предлагаемую помощь? — Буду. — Будете делиться своими страхами и вместе со мной от них избавляться? — Буду. — Не усну до утра в ожидании. — Идите же и возвращайтесь скорее, — вперёд время уметь перематывать загадывая. — Сладких снов, получается, не желаю? — и в днях, и в ночах образ драгоценный видеть перед глазами обещая. — Вместо них пожелайте сладких грёз, — продолжение личной сказки написать собираясь. — Сладких грёз, волшебный туат. — Сладких грёз, преданный страж. В создаваемый окончательный мир раздельно, но вместе отправляясь.