Мелодии темноты

Слишком хвастливое, достаточно бесчеловечное и чересчур надменное — преимущественно таким видит своё окружение Юнги, исключая из сложившегося мнения только троих своих друзей. С беспечным Чимином он знаком с подростковых времён, и начальные месяцы дружбы с ним прошли в абсолютном непонимании причины её возникновения. Свёл их банальный светский приём, проходивший в имении Лойдов, и скука, испытываемая Юнги на подобных мероприятиях. Её-то и умудрился развеять растянувшийся пластом на паркете блондин, который споткнулся на ровном месте в почти безлюдном, на своё счастье, холле прямо на глазах у единственного присутствующего поглотителя ирисок, удирая от своего первого, но уже такого приставучего поклонника. Не знающий меру в употреблении сладкого и сильно пекущийся об идеальности собственного образа в возникшей неловкости взаимного неблаговидного положения сразу сблизились, оставив увиденное между друг другом секретом от посторонних, и скрылись от них в осеннем саду до окончания приёма. Немногословная пассивность Белтейна и болтливая активность Энгуса ничуть не помешали им на протяжении пяти лет проводить время вместе с полным принятием полярных черт, интересом, весельем, поддержкой и пользой для выяснения остальных различий в характерах. Именно в несхожести, как впоследствии заключил Юнги, укрывалась главная причина укрепления, а не распада дружеских взаимоотношений, и когда противоречивый союз приобрёл третий, не менее противоречивый в сопоставлении с двумя имеющимися элемент, он убедился в этом окончательно. Последний год обучения в музыкальной академии подарил омегам застенчивого первокурсника Тэхёна. На зимнем балу в честь начала нового семестра стену подпирал он одиноко, не участвуя в бодрящих танцах и оживлённых беседах. Незнакомый ни с кем и неизвестный никому юноша внимание Чимина привлёк незамедлительно, равнодушным к своей подавленности не оставив, и заинтриговал Юнги, любопытство пробудив незаурядной внешностью. На неравнодушие скрипач сполна ответил, охотно согласившись на доброжелательное предложение присоединиться к дуэту, состоящему из младших по возрасту, но старших по опыту обучения арфиста и пианиста, а вот любопытство удовлетворить ему не удалось — проявивший интерес так и не сообразил, что конкретно озадачило его восприятие. Разумеется, бестактные вопросы Юнги не задавал, но разглядывал крайне пристально, подмечая очень необычный цвет глаз и странность причёски. Не желая зацикливаться, первое он отнёс к красивой врождённой особенности, а второе списал на причудливый способ укладки. Переставая смущать изучающим взглядом и без того тушующегося в растерянности Тэхёна, постарался Юнги наладить с ним непринуждённый контакт. Получилось у него превосходно. Как и у Чимина. Вскоре незнакомый и неизвестный юноша стал представлен ими высшему свету, становясь знакомым и весьма известным из-за последующего систематичного появления на мероприятиях без сопровождения. Отсутствие рядом с собой родителя Тэхён объяснил его сильной занятостью рабочими делами и необходимостью постоянных разъездов для их разрешений, чего было достаточно для друзей, но недостаточно для представителей слишком хвастливого, достаточно бесчеловечного и чересчур надменного общества. Сплетни — неотъемлемая часть их предвзятой жизни. С разной периодичностью они касаются каждого из трёх омег. Тема пересудов всегда одна: взаимодействия с альфами. Реакция на пересуды разная: мечтающий о внеземной любви Тэхён нареканий вообще не заслуживает, посему предпочитает не обращать на них внимание; изучающий многообразную любовь Чимин оправдывает свою ветреность её проявлениями в рамках неклассических приличий и с обидчиками разбирается лично; обречённый на одностороннюю любовь Юнги себя только в пример благочестия поставить может, что и делает, пользуясь титулом маркиза своего жениха. Если Чимин для него является другом юности, а Тэхён стал другом молодости, то Грей забрал себе период дружбы с самого детства. Улыбчивый мальчик с пшеничными кудрями и морскими глазами разделил все сопутствующие этапы взросления. Вырос он, сохранив добродушие, изменился, возымев высокий рост и классически правильные черты лица, и полюбил, отдав своё сердце тому, кто для всех предназначен ему договорённостью, но лично для него — выбран осознанно. Грей, влюбляясь в рыжего бесёнка, вечно таскающего его за волосы за любой проступок, ещё не знал о существовании помолвки и предложение сделал самостоятельно в шестнадцать лет. Получил на него упрямый отказ вместе с увесистой пощёчиной за опрометчивость и идиотизм. Не сдался и приступил к изменению исключительно дружеского отношения бесёнка к себе на романтическое. Меняет это по сей день, и факт, что заветному лишь для него браку всё-таки быть, не помогает, а только мешает. Свободолюбивый Юнги воспринял родительское принуждение в штыки и часть протеста непроизвольно перенёс на Грея. Принятие неизбежного проходило страдальчески долго и со сменой симпатии к маркизу на отстранённость. В омеге спорили обида и здравомыслие. Второе говорило доводы громче и, изредка прислушиваясь к нему, он постепенно стал совершать попытки упросить своё апатичное сердце хоть немного увеличивать ритмы биения на проникновенные признания маркиза в любви и его искренние обещания одарить счастьем. Совершает их по сей день, и знание, что заветному не для него браку всё-таки быть, не помогает, но обеспечивает нескончаемым временем для уговоров. Уже через два с половиной месяца фамилия Белтейн заменится на Лойд, и свадебное торжество по этому случаю обещает быть роскошным, шумным и запоминающимся. Основные приготовления к нему завершены. Осталось только уладить нюансы, коими предпочтительно молодожёны заняться должны. Чтобы их обсудить, они направляются в помпезный ресторан на Риджент-стрит через магазин оборудования для игры в човган — очередное увлечение Грея. Забирает маркиз индивидуально изготовленную для него клюшку, что отправляется в чехол и на плечо, с довольным видом, ведь идеально нанесённая гравировка мотивирующей цитаты и её смысл переполняют его энтузиазмом. Им он на выходе и спешит поделиться с основным виновником постоянно возникающих улыбок, которого по причине интенсивных тренировок за городом не видел целых две долгих недели. — Ничего не откладывай на после, ибо после тебя легче не будет, — произносит полюбившуюся цитату Грей замысловато, захватывая маленькую ладонь омеги в почти законные владения своей — худощавой, но элегантной. — Она довольно прозаична, не находите? — отзывается Юнги, бездумно читая названия фирм изготовителей табака на вывеске лавки, мелькающей по пути в место вкушения изысканных блюд. — И между тем наполнена смыслом для проживания очередного дня, — соглашается маркиз, трактуя взгляд на фразу и с иной точки зрения. — Наша жизнь не так сложна, чтобы черпать силы в подобных высказываниях, — рассуждение, навеваемое воспоминаниями о недавно посещённом Ист-Энде. Бедность, существующая по соседству, для Юнги не является чем-то новым и ошеломляющим, но непродолжительное нахождение в её реалиях стало неким толчком для размышлений о социальном расслоении и бренности бытия. Собственные проблемы на фоне возникших мыслей о проблемах нищих людей показались ему не такими уж неразрешимыми и пугающими. Однако, задумавшись ещё глубже, он пришёл к выводу: сопоставлять их всё равно что сравнивать свойства огня и воды — и те, и другие невзгоды имеют абсолютно разную подоплёку. — Жизнь, может, и не сложна, но победы в делах, а в моём случае в спорте, от любого человека требуют прикладывания усилий, — продолжает дискуссию маркиз. — Обучаясь в академии, я думаю, вы и сами это поняли, — сделав паузу, он поворачивает голову, чтобы посмотреть в глаза будущего супруга. — К слову, об этом. Что вы решили делать после окончания зимнего завершающего семестра? — Строить карьеру музыканта, — сразу и уверенно заявляет ему Юнги, отвлекаясь от разглядывания витрин на заглядывание в голубые зрачки. — Появляться на общих выступлениях, продолжать писать авторские композиции и планировать сольный концерт. — Не пристало титулованной особе быть задействованной в сфере публичных развлечений, — как бы невзначай, но с ультимативной интонацией бросает Грей и переводит взгляд на дорогу под своими ногами. Слух Юнги, по его ощущениям, проглатывает залпом аномальное неверие в реплику от человека, мнение которого в своё время стало единственным весомым звеном в цепи бескомпромиссности родителей, считавших образование для омег вздорной бесполезностью. Они и сейчас не упускают ни одного случая, чтобы высказаться о неоправданности крупных затрат и неправильно расставленных сыном приоритетах, но предрасположенность к принятию и поощрению сделанной им расстановки со стороны маркиза делает их непреклонность более снисходительной. Резкая остановка и вырывание ладони из той, что начинает сдавливать пробуждением власти над не равным по всем канонам общественных привилегий, объявляют о закипании за долю секунды: — Не понял. Вы что, после заключения брака вздумали запретить мне самовыражаться? — Скорее предложить вам делать это в более приемлемых для нашей семьи масштабах, — выражает диктуемое принятыми порядками намерение Грей, возвращая ладонь омеги в свою и оставляя на пальцах охлаждающий закипание поцелуй. Действует он на Юнги прямо противоположным образом, добавляя только порох, чтобы взорваться: — И границы этих масштабов у территории вашего поместья, в который вы собрались меня безвылазно усадить? — Не воспринимайте мои слова так категорично, — взывает к пониманию альфа, ни коим образом не желавший задеть буйный нрав, с которым ему сложно, но уже настолько привычно справляться. — Вы сможете выступать на приёмах и балах, что часто будут проводиться в нашем поместье, — проговаривается им далее с акцентом на объединяющем местоимении. — По пальцам одной руки можно пересчитать ценителей музыки среди сборища тех, кто будет заявляться туда исключительно для того, чтобы погреть о сплетни уши или убить время безделия, — оттолкнув от себя захваченного господствующей повсеместно идеологией, Юнги отходит от него и ненавистного будущего на несколько шагов назад. — Список гостей будет вашей заботой, соответственно в вашем праве станет его составление по своему усмотрению, — предлагает альтернативу маркиз. — Ничего себе! У меня всё же будет право что-то решать? Из-за импульсивных восклицаний прохожие начинают обращать разного рода внимание на выясняющую отношения пару. Грей, обернувшись по сторонам и ощутив изменение окружающей обстановки, предпринимает ещё одну смиренную попытку обуздать строптивость. Он нагоняет продолжающего отступать от него разгневанного Юнги и не без громкого сопротивления уводит в уединение за угол книжной лавки. Тактично прислоняя омегу к стене здания и прикрывая собой от внешнего мира, расположив руки с двух сторон от него, маркиз без резкости в голосе произносит: — Юнги, я прошу вас перестать кричать посреди улицы, успокоиться и пройти со мной до ресторана для спокойного обсуждения этой и всех остальных тем на повестке сегодняшнего дня. — Нет, мы закроем эту тему прямо здесь и сейчас, — не унять задетого до глубины души несправедливостью. — Для побед требуются усилия, как вы правильно заметили, тогда просто ответьте мне, ради чего я их прикладывал? — Получить образование. Найти близких по духу товарищей среди людей искусства. Развить свой талант, вызывающий во мне чистое восхищение, — перечисление с сердечностью. — Я понимаю горечь вашей амбициозности и готов поддержать любое стремление, — участие с преданностью. — Но и вы поймите меня. Не в моих силах изменить общество с иерархией, в которой мы будем занимать привилегированное положение, — утверждение с безволием. — Чем оно помешает мне быть настоящим музыкантом, а не его унизительным подобием в любительском проявлении? — интерес с иронией. Хмурится Юнги испытующе, затылком и лопатками к кирпичам стены прижимаясь. Они — словно воплощение нерушимости тысячелетнего уклада жизни. В нём серьёзность творческих способностей есть олицетворение легкомысленности и доступности тех, кто предпочитает их публично-профессиональное, а не типично-постановочное демонстрирование. — Существуют условности, — объединяет Грей описание уклада в одно слово сквозь тяжёлый вздох. — Вы подвергнетесь осуждению, а я не желаю вам такой участи. — Мне или себе? — Нам, — проводит альфа по овалу милого лица кончиком указательного пальца, за ухо выбившуюся рыжую прядку заводя. — Для меня вы — моя часть. Самая любимая и важная, — приближаясь к коралловым губам в желании прикоснуться своими, произносит прямо в них. — Я хочу быть отдельной, самостоятельной личностью, а не чьей-то частью, — резко отворачивается Юнги, избегая поцелуя, которого не желает. И снова следует тяжёлый вздох, только по иному поводу воздух из лёгких удручённо выпускается наружу. За ним усталое прикрытие век от вновь посетившего понимания ненужности, а после — эмоции невидимых, всегда старательно скрываемых мук: — Слышу в этих словах то, что не хотите быть рядом со мной. Вижу в этой уклончивости, как вы в очередной раз отталкиваете меня. Однако я всё также упорно, с надеждой продолжаю искать в золоте ваших янтарных глаз хотя бы каплю недружеской любви. Мне хватит и одной, самой крохотной, вы только скажите, чем мне её заслужить? В книгах часто пишут о том, как тяжело любить, не получая в ответ чувств взаимности. Но почему никогда не пишут о том, насколько тяжело быть любимым, не находя в себе чувств для ответа взаимностью? Кому в терзаниях сложнее? Какой из них выход? Слух Юнги, по его ощущениям, хочет удавиться микстурой, способной сотворить глухоту. Благодаря ей ушная раковина перестанет улавливать умоляющий тон, порой тихие звуки томления, а мозг в черепной коробке выключит передачу невыносимых реакций к каждому органу тела, не получив на то стимула. Это позволит запертому в собственной рефлексивной сути перестать убивать себя за бездарное неумение показывать в глазах давно заслуженное цунами из капель самой благоговейной любви. Боковым зрением Юнги наблюдает за выжиданием облегчения в шансе снискать расположение, но душевные смуты в нём напрочь утрамбованы несогласованностью мыслительных процессов. В их сбивчивых стогах всё ещё нет спасительных соломинок ни для одного из участников заведомо проигрышного состязания по обретению обоюдной привязанности. Чтобы не запечатать двоих сразу в сухое сено невразумительным ответом, есть проверенный годами и единственно возможный из всех испробованных вариант избавления: — Мне нужно побыть наедине с собой. Перенесём обсуждение подготовки к свадьбе на завтра. Нырок под уперевшуюся в стену руку и гоночный темп для молниеносного растворения в безучастной толпе, чтобы не знать как неподвижные кирпичи принимают на себя удар, причиняющий дополнительную порцию боли лишь отвергнутому атакующему — это фантомная пытка. Чтобы не вспоминать о прошлом: его не изменить. Чтобы не думать о будущем: оно создано другими. Чтобы зациклить на безостановочное: не изменить, потому что пытка создана другими. Чтобы быть в настоящем — в нём чуточку лучше. В нём можно сидеть в дальнем углу кондитерской у высокого панорамного окна на высоком стуле за высоким столом и пропускать в организм высокий уровень успокаивающего сахарозного бальзама, что содержится в клубничном, ванильном, лимонном и карамельном пудингах. Опустошение стаканчиков с ещё одним зацикливанием на безостановочное происходит вместе с добавлением соли слёз, падающих в них, скатываясь по лицу малодушного так неожиданно для него самого. Вот оно: морская вода побеждает неукротимый огонь. Тушит, не давая языкам пламени воспарить, но не со зла, а из-за неподвластных ему чувств к стихии, с ним несовместимой. Режет багряные крылья не своими, а ножницами незыблемых норм слишком хвастливого, достаточно бесчеловечного и чересчур надменного общества. Хвастаться в таком принято бóльшим богатством в деньгах и имуществе, а не умом и талантами. Бесчеловечность проявлять ко всем, кто не соответствует длинному списку завышенных требований. Надменность же передавать по наследству через голубые молекулы генов, когда-то случайной выборкой получивших статус и власть. Они и в Юнги своё пристанище нашли и иногда о себе знать дают. Преимущественно в моменты наглого нарушения его личных границ или неуместной раздачи непрошенных советов глупыми посредственностями, знающими только тысячу и один способ состроить глазки выгодной партии и столовый этикет. Куда более правильно прислушиваться не к ним, а к своему внутреннему голосу, при этом обязательно отбросив сомнения, что образовываются под влиянием внешних. Умение Юнги это делать стопорится об убеждение о зависимости тела от разума, а не временно поселившейся в нём души, и о личную позицию, где он наделяет эфемерную сущность возвышенными способностями видеть нечто прекрасное, исключительное, но точно не влиять на принятие жизненно важных решений. Разум — трезв и рассудителен. Душа — импульсивна и сумасбродна. Собственно, на неё Юнги и возлагает ответственность за свою неспособность полюбить идеал, о котором мечтает добротная часть глупых посредственностей, потому что разум только и кричит о готовности запустить все необходимые механизмы по выработке нужных гормонов. Душа обвиняется им и в том, что велит ему реализовать музыкальный талант. А ещё, что требует свободы. Выходит, прислушивается Юнги чаще вовсе не к трезвости и рассудительности, а к импульсивности и сумасбродству. Выходит, он никчёмен и туп. Выходит, он не умеет смотреть на себя со стороны, ведь на деле естественное проявление всех качеств разума и души в равном соотношении выделяют его из слишком хвастливого, достаточно бесчеловечного и чересчур надменного общества глупых посредственностей самым верным образом, творя индивидуальность. Ведь именно её полюбили морские глаза. Её же и разглядели среди презираемых шоколадные. — Огонёк, а ты не лопнешь? — вместо четырёх стаканчиков, наполненных десертом и стоящих рядом с шестью пустыми, интересуется о наличии свободного места для их содержимого в желудке у сгорбленной понурости тот самый обладатель слащавых зрачков. В Южной Америке произрастает какао — дерево, семена которого используются для изготовления шоколада. Изначально местные жители упомянутых тропических мест, именуемые ацтеками, употребляли его в жидком виде, обжаривая перемолотые бобы и добавляя к ним холодную воду с красным острым перцем. Изготовленный таким образом напиток относился ими к классу божественных и использовался в ритуалах обретения духовного прозрения. Вскоре испанские завоеватели истребили народ, познавший истину жизни, а плоды дерева стали перерабатывать иным способом, подавая итог в виде горячей сладкой жидкости или в охлаждённых вариациях твёрдости, названных шоколадными конфетами, батончиками и плитками. Закономерность в том, что мудрости в мире становится всё меньше и меньше, явно связана с агрегатным состоянием употребляемого людьми шоколада. Иначе как объяснить безрезультативность его ненасытного поедания Юнги, так и не познавшим рациональных догм? Потому что если бы он их познал, то смог бы понять, каким образом какой-то остолоп, чёрт бы его побрал, только что подтвердил другую закономерность своим появлением в самый неподходяще-подходящий момент. Может, дело в глазах, которые имеют доступ к судьбоносной информации из-за связи с цветом какао-бобов и взаимодействуют с холодной внешностью и пряным ароматом, принадлежащим парфюму или, прости господи, ему самому? Так как для Юнги момент его появления является определённо неподходящим, думать об этом и выяснять правду он не собирается. — Забирай любой пудинг и проваливай, — даже не оборачивается, продолжая альфе спину с опущенными плечами демонстрировать. — Ты задолжал мне черничный, а здесь его нет, — низкий этот голос слышится ближе, что не очень подходит под обстоятельство не обсохших ресниц на припухших веках. Юнги, пошарив в кармане траурно-чёрных брюк тупикового дня похорон своей так и не начавшейся толком карьеры музыканта, протягивает куда-то назад руку с несколькими серебряными монетами и короткой очерёдностью чёткости на губах чеканит: — Купи сам. Сдачу оставь себе как компенсацию за задержку и моральный ущерб. Передача металла происходит без ощутимых прикосновений: Юнги разжимает повисшие в воздухе пальцы и выпускает монеты лететь до первого столкновения с любой поверхностью. Ею оказывается ловкая ладонь Хосока, вовремя среагировавшего на неожиданную выходку. Он вскользь окидывает взглядом номиналы по одному шиллингу и усаживается на свободный стул от столика, на котором уже семь пустых стаканчиков и локоть руки, поспешно прикрывающей кукольное лицо. — Сдачи не хватит на новую бутылку виски взамен той, что ты разбил, затеяв драку в моём баре. — У меня с собой больше нет денег, — силы на язвительный ответ экономятся, поэтому даётся честный. — И драку затеял не я, а один из пьяных завсегдатаев твоего паршивого заведения, — часть сэкономленного идёт на принципиальность. — Ты был провокатором. Нельзя заявляться в подобные места настолько красивой особе, как ты. — Надо же. Ты способен формулировать комплименты, — часть отдаётся на сарказм. — Могу ещё парочку сформулировать, если повернёшься ко мне. И могу простить долг за виски, если расскажешь о проблеме, которую заедаешь сладким. — Мы не настолько близки, чтобы я делится с тобой проблемами, — а последняя тратится на скептицизм. — Повернись ради комплиментов, чтобы они нас сблизили. А если не сблизят, то излей душу постороннему человеку, который будет непредвзят, свеж головой и с определённо иным взглядом на проблемную ситуацию, нежели твой. Сейчас он метнётся за черничным пудингом, а ты в это время подумай над его предложением. Скрип отодвинутого стула и отзвуки удаляющихся каблуков коричневых туфель. Звон колокольчика на закрывающейся за кем-то двери вперемешку со звоном монеты, падающей на столешницу прилавка из руки, обтянутой рукавом джемпера орехового оттенка. Хлопóк от соприкосновения сдвинутого стекла витрины о стенку конструкции с ассортиментом десертов и шум неразличимых из-за отдалённости переговоров между светловолосым продавцом и темноволосым покупателем с одинокой этой прядкой на лбу. Все звуки рассеянно блуждают на фоне у сконцентрированных на ней янтарно-золотых глаз, что пытаются определить точный промежуток градации её цвета. Кофейные зёрна средней степени обжарки — именно так заключает Юнги после того, как указательный палец тяжёлой этой ладони проводит под цветом по лбу, а шоколадные эти глаза замечают янтарно-золотые и велят уже всем пальцам встать по стойке смирно для махающего жеста. Стоит остолоп весь такой идеально осенний в мелкую клетку каштановых брюках и режет улыбкой этой яркой в пасмурный летний день. А у Юнги, между прочим, осень — самая любимая пора года. Он с рывком отворачивается обратно к трауру и восьмому стаканчику третьего карамельного пудинга с бубнящими движениями губ, причитающих что-то о бестолково возникших бешеных ударах разволновавшегося непонятно от чего сердца. Это тот самый орган, что капризничает, спорит, протестует, сдаётся, принимает твою сторону, а потом срывается и делает всё равно по-своему. Тот, что постоянно вступает в сговор с душой, ведь находится почти по центру грудной клетки. И кто только придумал размещать две неуравновешенности по соседству? В тандеме они не просто неуправляемые, они — грёбаные анархисты. Сеют хаос по всему организму, а разум только и может, как сначала сопротивляться в попытках подавить восстание, а потом ни с того ни с сего начать поддакивать лозунгам противоречий, оставляя при этом маленький элемент в сознании для восприятия происходящей нелепости, с которой абсолютно ничего уже нельзя сделать. Юнги остаётся лишь надеяться, что он разгадает причину непонятного волнения раньше, чем хаос захватит его разум. А пока он выпрямляется в положение ровной гордой осанки, решив согласиться на предложение, и высушивает салфеткой влажную область под глазами, смотря на своё отражение в блестящей десертной ложке. Вроде всё сносно, как ему кажется, но низкий этот голос замершего в изменении расположения стула из бокового в прямое, говорит, что это не так: — Скажи мне, что ты просто не выспался. У Хосока диссонанс и ощущение удара в солнечное сплетение. — Остолоп, мои слёзы не должны тебя волновать. — Как скажешь, огонёк, — послушное отмирание через несколько секунд в беспристрастном снаружи облике, но внутри — в растерянно-встревоженном продолжении. — Теперь я знаю, что ты умеешь плакать, значит, и смеяться тоже можешь, — озвучивание занятной интерпретации в отвлечении. — Отныне у меня появилась новая цель: увидеть твою улыбку. Широкую такую, и обязательно счастливую, — откидывание корпуса на спинку высокого стула для принятия позы глубокой задумчивости. — Интересно, она лучами солнца меня будет греть или всё же тёплым паром огня? — проговаривание вслух мыслей с неумелой выразительностью и внутренней завистью к воображению и красноречию младшего брата. — Тебя она обуглит, а не согреет, — Юнги явно не тот, кто поведётся на красоту речи, поэтому зависть можно отложить в дальний ящик ненужных чувств. — Ну вот опять! — возмущённо хлопает одной рукой по ноге Хосок. — Я вообще-то пытаюсь сблизиться, — а второй, держа ложку, тыкает в воздухе в кандидатуру для сближения. — Так сильно нравлюсь? — напротив себя она видит подтверждающий и головой, и веками кивок. — Чем? — Характером, — уверенно и без подготовки. — Его сложностью, многогранностью. Ты волевой, бойкий, за счёт чего возымел превосходство над большинством омег, с кем я сталкивался в течении своей жизни, — часть «никогда не сталкивался с подобными тебе» целенаправленно перефразируется альфой, чтобы не прозвучать неправдоподобно, а чтобы далее не выразиться слишком слащаво, он прикусывает себе язык и замолкает, проглатывая фразы про волнующий всё нутро контраст между милейшей кукольной внешностью и злобным блеском янтарных глаз в золотой окантовке, приковавшей его взгляд с первых минут их нелепого знакомства. — Между нами лет десять разницы, если не больше, — поиск несовместимости. — Тебе нужен мужчина рядом, а не мальчик, — нахождение точки совместимости. — Мне никто не нужен рядом, — зачёркивание точки жирным крестиком. — Я люблю одиночество. — Смею предположить, что ты путаешь понятия одиночества и независимости, потому что первое любить ошибочно, а второе — правильно, — зрелой осведомлённостью о смысловой нагрузке житейских понятий разъясняет Хосок. — Когда отнимают правильное, остаётся только совершать ошибку, — приоткрывает завесу, скрывающую актуальную проблему, Юнги. — Любой человек независим от природы, не преувеличивай, — привычка не усложнять в чистом виде. — Любой человек живёт в обществе и по его законам, не преуменьшай, — а это уже результат подавления в чистом виде. Оба доедают пудинги: Хосок первый и последний; Юнги девятый и предпоследний. Ставят пустые стаканчики к остальным, укладывают руки на стол и опираются на них, наклоняясь вперёд, чтобы застыть и повторить глаза в глаза. — Живи по своим законам, как это делаю я. Хочешь, научу? Тебе только нужно расслабиться и опереться на моё плечо — крепкое и надёжное, — метафорист коротко указывает подбородком на правое вместе с намекающим морганием. — Надёжное ли? — следование указанию и начало внимательного разглядывания. — То есть с силой его согласен? — уточнение для окончательной польщенной реакции. — Согласен, — обольстительный вывод из разглядывания. А ещё объективный такой. Весомый. Твёрдый. Прямо как грудь эта, которая возмущает. На неё глаза сами перевелись под приказывающий шёпот анархистов. Они теперь не желают отрываться от рельефности мышц, под ореховой тканью выделяющихся довольно отчётливо. Юнги в этом не виноват. Он бунтует и на пару с разумом предпринимает попытки предотвращения проявления заинтересованности, становящейся слишком явной. — В надёжности убедишься, когда решишься опереться, — и плечами довольными шевелит вверх-вниз для помощи то ли бунтующим, то ли анархистам. — Не хочу рисковать, — разум откликается на оказанную помощь быстрее и возвращает себе власть, укрывая взгляд омеги под покровом равнодушия и фокусируя его на лице собеседника. — Уверяю, не прогадаешь, — подмигивает тот и отстраняется обратно к спинке стула. — Чем я буду заниматься, согласившись на отношения с мошенником? — разум немного не в себе от стресса, и Юнги даёт ему поблажку, не отклоняя его прошение таким поинтересоваться. — Всем тем, чем привык или хочешь. — Хочу работать. Потакать своеволию у Хосока опыт большой имеется, поэтому вопрос рождается сам собой и задаётся с присущей мужчине деловитостью: — Что ты умеешь делать? — Я пианист. Берётся минута для серьёзных раздумий, в течение которой её взявший полностью уходит с весами доводов за и против к одной на первый взгляд неоднозначной идее. Чаша в пользу однозначности в итоге перевешивает вместе с добавлением в неё искренних желаний помочь решить проблему и сблизиться с притязательной благочестивой особой, немного раскрыв свою личность с другой, возможно, неочевидной стороны и совместив это с запланированным делом. — Огонёк, я могу обеспечить тебя работой хоть сегодня. А у Юнги как бы мнение о Хосоке уже сложено и принимается за полноценное, отчего он в своём репертуаре запальчиво выдаёт: — Вот уж последнее, что я выберу, так это играть в низкопробных вместилищах пьяниц и лудоманов. — Ты разочаровываешь меня стереотипностью мышления, раз решил, что предлагаемое тебе рабочее место будет напрямую связано с моим, — звучит с горсткой досады. — Это называется логикой, а не стереотипностью, — говорится с щепоткой самоуверенности. — Поехали проверять, так ли умело ты ей пользуешься по отношению ко мне, — предлагается с долей провокации. Разум Юнги, находясь под дозой сахарозы, превышающей дневную норму в несколько раз, распознаёт мотивы зазывающего субъекта как не представляющие опасности, а его сегодняшнее поведение характеризует подозрительной, но всё же похвальной порядочностью. Вестись на долю провокации он решает с заинтригованностью и, завершив поглощение десятой порции зависимости, отправляет сигнал ногам следовать за идеально осенним мужчиной с пряным ароматом на прохладную летнюю улицу. Галантно поданная около кареты ладонь эта тяжёлая игнорируется самым манерным образом, и процесс усаживания на уже знакомом месте у окошка с красными занавесками происходит с достоинством самостоятельности и негодующим цоканьем принявшего пренебрежение. Первая половина пути проходит в молчании, но под задевающий этот взгляд шоколадный, который, по всей видимости, расположение каждой крапинки веснушек удумал зафиксировать и запомнить. Юнги не препятствует, потому как изредка, но сам поглядывает на засматривающегося на него остолопа и сначала забирает на память его небольшой шрам под левой бровью, а после ещё один, что намного крупнее оказывается и от скулы по диагонали уходит под мочку уха. Шальная мысль застревает где-то в сознании яркой вывеской, гласящей о неоспоримой и привлекающей мужественности альфы, приумноженной бравостью несовершенств на коже. От неё бы избавиться поскорее, но анархисты успевают перехватить угасающую яркость и подсветить возникновением бешеных ударов разволновавшегося непонятно от чего сердца. Утихомирить их удаётся только тогда, когда карета останавливается, и Хосок уходит в магазин детских игрушек, отвлекая всё существо Юнги на замешательство по этому поводу. В скором времени оно увеличивается в несколько раз за счёт появления двух продавцов, приступающих к заполнению свободных сидений коробками всевозможных форм и размеров. Вторая половина пути проходит в занимательном диалоге, правда, не удовлетворяющем рвение получить конкретику о двадцати восьми новых безмолвных попутчиках. Данное количество Юнги стало известно при подсчёте по собственной инициативе ещё во время затяжного отсутствия альфы и пересчёте, но уже в его замысловатом присутствии. Заинтригованность достигает своего пика по прибытию к двухэтажному строению прямоугольной формы на окраине Ист-Энда, обособленно расположенному в парковой зоне среди клёнов, лип и лиственниц. Тропинка к нему усыпана галькой и начинается у калитки невысокого забора, вдоль которого высажены кусты тиса. Ступая по мелким камешкам и приближаясь к крыльцу здания с решётчатыми окнами в рамах, выкрашенных хвойным цветом, Юнги вглядывается в буквы таблички на стене, гласящей о том, что собирается войти он через придерживаемые Хосоком двери в частный приют для сирот. Дальше Юнги признаётся полное поражение и происходит нарекание себя предводителем стереотипных и абсолютно обделённых логикой тупиц, потому что, как только в проёме помещения с обедающими за длинным столом детьми возникает идеально осенний мужчина, стук ложек о суповые тарелки в один миг прерывается радостными выкриками разных по тональности голосов. Ребятишки от лет четырёх и до одиннадцати-тринадцати покидают скамейки и окружают альфу со всех сторон, чуть ли не сбивая его с ног в попытках захватить в свои объятия. Предусмотрительный Хосок сразу выуживает из нахлынувшего муравейника самого маленького мальчика на руки, позволяя ему обхватить свою шею и оставить чмок на щеке, а остальным дарит то взъерошенность волос на макушке, то поглаживание по протянутой ладошке, то тык по маленькому носу. Когда первая волна неподдельных эмоций спадает, на некоторых самых любопытных обитателей приюта незамедлительно накатывает вторая, направляясь к неопознанному объекту, растерянно стоящему около выбеленной стены. Он успевает познакомиться с ними, получая детское восхищение в словах о своей невиданной красоте принца и умиление в сравнении с рыжей лисичкой, прежде чем хлопотливый воспитатель забирает их, настоятельно порекомендовав завершить обязательный приём пищи. Хосок, зараза такая, отдаёт малыша второму присутствующему сотруднику приюта и очень быстро уматывается, оставляя омегу с полуоткрытым ртом, не успевшим даже буквы вымолвить, и сумбуром мыслей, в которых ворох вопросов о происходящем, желание извиниться за предвзятость и парочка обвинений для профилактики. Детей, доевших обед, вскоре тоже уводят в неизвестном направлении, и покинутый всеми Юнги садится на краешек одной из освободившихся скамеек в ожидании возвращения хоть кого-нибудь. Скромная обстановка вокруг, проявленная в самых простых вещах, совершенно не имеющих ничего общего с вычурностью экземпляров, будь то посуды, мебели или декора богатых домов, в которых он рос, жил и продолжает жить, откликается в нём чем-то сострадательным. В этом особом чувстве точно нет разделения на везучих или невезучих по рождению, но определённо есть побуждение повысить уровень благополучия малышей, брошенных родными людьми, необдуманно приведшими их в поломанный на две неравные части мир. Так делает Хосок, чья улыбка эта яркая, не изменяя своему свойству, резала омеге глаза, но впервые его не раздражала, а вызывала новую реакцию с трактовкой растроганности. Альфа со шрамами, признанный разумом мужественным, сменил внешнюю суровость на добродушие, давая повод приспустить пелену необъективности с глаз, а дети, которые способны чувствовать взрослых на ином уровне, взяли и полностью её сбросили. Теперь Юнги очень потерян, ему стыдно, и он совсем запутан. Не знает, как себя вести и как выстраивать общение с человеком, который свои намерения высказал прямым текстом и абсолютно не выглядит тем, кто бросает слова на ветер. Не отрицает, что сегодня с остолопом ему было комфортно, поэтому исключать его из круга знакомых не хочет, но отрицает любую связь такого решения с тем, что не вписывается в понятие стремления углубиться в изучение более зрелого миропонимания, отличного от собственного ещё и произрастанием из жестоких реалий. Приятельские отношения для Юнги кажутся наиболее приемлемыми, но для мужчины, серьёзно настроенного завоёвывать расположение в противоположном плане, их будет явно недостаточно. Так же, как и для стремящегося на протяжении пяти лет к идентичному Грея, которому омега нерушимо принадлежит. — Дай угадаю. Сейчас рыжая лисичка думает над тем, в какое место меня ударить? — материализуется на пороге тишины пространства Хосок. В его низком этом голосе Юнги слышит всю ту же хрипловатость, покрытую издевательским стилем, но на промежутке сравнительного выражения он полностью разбавляется каким-то другим, похожим на… ласковый? Воздействие такого стиля проявляется и в тоне омеги, ведь вставая со скамейки и направляясь к альфе, он отвечает ему не вспыльчиво, а предельно мягко: — Рыжая лисичка думает над тем, как ей загладить вину перед остолопом. — И какие варианты у неё на рассмотрении? — ухмыляется Хосок. Юнги останавливается напротив него, облокачивается спиной на боковую стенку дверного проёма и, заглядывая в шоколадные глаза, проникновенно извещает о не до конца продуманном в сумбуре мыслей наброске развития событий: — Первый вариант — это сказать ему что-то вроде: «Приношу свои извинения. Я был не прав, считая тебя неотёсанным бандюганом, грубияном и неисправимым развратником». — Неплохо, — принимает извинения альфа, слегка прищурившись. — Надеюсь, второй будет связан с предложением исполнить одно его желание. — Когда это рыжая лисичка превратилась в золотую рыбку? — в интонацию нагло просачивается нота заигрывания — проделка анархистов, разумеется. — А когда огонёк превратился в рыжую лисичку? — грешно Хосоку не присоединиться к проделкам, разработанным специально для него. — В момент несогласия быть невиданной красоты принцем, — сдавленно отзывается Юнги, наблюдая за сокращением расстояния между закономерностью и возникновением бешеных ударов разволновавшегося непонятно от чего сердца. — Кем в итоге выбираешь быть? — спрашивается на последнем шаге, позволяющем чётче видеть переливы золотой окантовки зрачков. А у Юнги разум, по всей видимости, берёт перерыв, не выдержав близости груди этой твёрдой вместе с плечами этими крепкими, потому что отвечает вовсе не он, а анархисты, которым с первого дня понравилось прозвище, а сейчас — второй вариант извинений: — Выбираю остаться огоньком и исполнить одно желание остолопа. — Это тот, который воспитанный бандюган, не грубиян и исправимый развратник? — Хосок явно дразнит анархистов. — Это тот, который получит оплеуху, если продолжит затягивать, — поэтому они вредничают на пару с самим Юнги. Угроза предельно доходчива звучит, и ослушаться омегу Хосок не смеет: — Улыбнись, — при этом сразу уточняя непонимающей нахмуренности в немногочисленных веснушках даже на лбу: — Желание. Я хочу, чтобы ты мне улыбнулся. — Твоей целью вроде как является моя широкая и счастливая улыбка, — припоминает Юнги, — но в данную минуту я способен только на тонкую и натянутую, — и сообщает о своём неумении проявлять положительные эмоции, если нет условий, вызывающих в нём предельную впечатлительность. Хосок не настаивает на сиюминутности выполнения загаданного желания, а продолжает любовно разглядывать черты кукольного лица, складывая руки на груди лишь для того, чтобы приостановить их тяготение прикоснуться к такому близкому, но такому недоступному. Избрав новую тактику взаимодействия с огоньком, он внёс изменения в свои манеры, что в предыдущую из встреч, признаёт, были неподобающе вызывающими. Джентльменом ему никогда не стать, но и без этого Хосок умеет быть обходительным и выказывать уважение. Тем более что для альфы действительно в первую очередь важна личность Юнги: его потребности, стремления, тревоги, интересы, душевное состояние и всё остальное, что входит в понятие эмпатии, а не эгоцентризма. — Что делает тебя счастливым? Юнги даже задумываться над ответом на поставленный вопрос не надо: — Одиночество, фортепиано и много ирисок. — Иными словами, независимость, музыка и нескончаемый поток сладкого, — точное перефразирование получает согласие в кивке. — Помимо улыбки, предложивший всё это сможет рассчитывать на что-то большее? Ясный подтекст получает избегание прямолинейности в каверзности: — Под чем-то большим подразумевается проявление языка в действиях, не связанных с речью? — Нет, — Хосок не поддаётся и остаётся собранным и серьёзным. -Подразумевается предоставление возможности начать ухаживать и надеяться на ответные чувства. Юнги прячет взгляд и тягостно вздыхает. Соскочить с темы у него не получилось. Уклоняться от неё он не видит смысла, как и обижать мужчину язвительной колкостью, отчего озвучивает данность: — У меня свадьба в сентябре. — Получается, что у меня ещё есть время стать на ней женихом? — Ты не сможешь предложить мне независимость. — А разве твой маркиз сможет? — кто-то молчит, а кто-то продолжает: — Думаю, что нет. Скорее всего, сидя в кондитерской, ты пускал слёзы из-за скорого наступления будущего с ним и своей беспомощности в сопротивлении угнетающим законам общества, которые заставят тебя быть покорным, услужливым, заурядным, то есть — тенью своего мужа, — Юнги вздрагивает, ведь Хосок говорит его внутренним голосом, облачая тишину личных истин в громкие звуки, и не останавливается: — Он тоже зависим от правил в интерпретациях под собственное высокое положение, поэтому ничем тебе не поможет, а вот я могу. За счёт того, что представитель иного общества. Да, в нём полно своих недостатков и проблем, но зато нет порицания и указок. Я не стану тебя в чём-то ограничивать, дискриминировать или ущемлять интересы, а буду стараться расширять просторы для претворения желаемого в жизнь, помогая и поддерживая, потому что сам ни под каким и ни под чьим контролем не нахожусь, — не настойчиво альфа объясняет одно из значений, которое описывает его недавнее предложение расслабиться и опереться на крепкое и надёжное плечо. Отчуждённого Юнги прочитали как открытую книгу, и он в неверии отчаянно мотает головой. В ней, как дополнение к и без того катастрофе, разум с перерыва вернулся и предупреждающими флагами махает в такт. На них цвета абсурда и безнадёжности. Абсурд — разрешать за собой ухаживать и допускать мысль о взаимности чувств, которую он, идиот эдакий, уже успел допустить. Безнадёжность — не видеть благоприятного для себя исхода в отношениях ни с одним из двух мужчин. — Я хочу не просто работать. Я хочу реализации амбиций музыканта и следуемые за этим признание и успех, — отталкиваясь от дверного проёма, Юнги отходит к столу с неубранной после обеда детей посудой и упирается в него руками, опустив подбородок. — Оценят ли по достоинству мои способности нищие, обездоленные, пьяницы и работяги? — словно только для самого себя все слова произносит вслух, тихо рассуждая. — Вряд ли, — и также тихо подытоживая. — Они такие же люди, как и те, кому ты так стремишься доказать свою значимость, — Хосок подхватывает чужие негромкие мысли, с ними не соглашаясь. — Им не чужды чувства, которые появляются при прослушивании музыкальных композиций или разглядывании произведений искусства, но у них либо к данному досугу доступа нет, либо образованности для постижения прекрасного не хватает, — проговаривает свои рассуждения, упираясь бедром о стол, расположившись неподалёку от огонька с огромным грузом накопленных и навязанных предрассудков, что давят на него и дерево через его маленькие руки. — В твоих силах изменить одно из этих упущений. Я предлагаю тебе место преподавателя музыки в приюте для двадцати восьми детей с чистыми сердцами и стремящимися к новым знаниям умами. Хосок, честно говоря, и не рассчитывает, что работа с безродными, да ещё и сиротами устроит Юнги. Для него она может показаться позорной, унизительной и не соответствующей его уровню аристократической интеллектуальности. Не предвзят и объективен, предполагая именно так, отчего изрядно удивляется, когда слышит: — Я с радостью соглашусь, — омега без колебаний решается, проникнувшись к обитателям приюта добрыми чувствами с первого взгляда, — но даже не смей расценивать это как предоставление возможности за мной ухаживать и надеяться на ответные чувства, — а вот давать надежд, которым априори существовать в природе нельзя, он точно не решается. — Я расценю это как ещё один повод сходить по тебе с ума, — Хосок ладонь к своему сердцу прижимает, в котором разливается восхищение самоотверженностью. Серьёзно, он покорён окончательно. — Остолоп, уясни же ты наконец, у тебя нет шансов. Словно сквозь толщу воды какое-то сопротивление доносится до альфы, но оно его не волнует: не упустит, найдёт подход и добьётся. Благо, время позволяет. — Как скажешь, огонёк, — сколько раз Хосок сегодня улыбнулся? Пора бы ему начинать вести статистику, ведь она может пригодиться в завоевании начинающего возмущаться омеги. — Пойдём к заждавшейся публике, — усмиряет прежде, чем с его коралловых губ слетает гневность. — Она заинтересована пригласить рыжую лисичку на экскурсию по своим комнатам, чтобы потом утащить в игровую и, отвлекая показом новых игрушек, погладить её по рыжей шёрстке. — Я расскажу им, что ты предатель, раскрывший мне их план во всех подробностях, — поднимает на дыбы эту самую шёрстку лисичка, которая в противоречие упрёку покорно лапками перебирает, следуя за вновь ставшим раздражать субъектом. — Они знают, что рыжим хитрецам верить нельзя, — и в эту фразу Хосок закладывает намного больше смысла, чем кажется на первый взгляд. Между тем, говоря о публике, он ничего не утаивал и понятия не подменял. Зрителей предстоящего мини-выступления Юнги уже собрали в одном из учебных кабинетов, где по закономерности судьбы подходящий инструмент своего часа и маэстро ожидал года так четыре. Двоих вошедших встречают аплодисментами, но только одного, малость не ожидавшего столь повышенного внимания, провожают ими до импровизированной сцены в центре пространства, освобождённого от парт и окружённого, собственно, самими аплодирующими, которые удобно расположились на ворсистом ковре. К ним и двум сотрудникам приюта присоединяется Хосок, забирая на свои колени всё того же самого маленького мальчика. Видимо, своего любимчика, заключает Юнги, отводит от них взгляд и откидывает крышку, собираясь сыграть что-то короткое и простое, поскольку больше чем уверен, что пианино расстроено, а наносить слишком серьёзные травмы своему музыкальному слуху и инструменту виртуозность ему не позволит. Пьесу Людвига ван Бетховена «К Элизе» слушатели внимают, затаив дыхание. Для каждого, кто не взрослый, музыка является неизведанным чудом, и оно полностью захватывает их в водоворот восторга. Привычка закрывать глаза во время прикосновений к клавишам помогает Юнги погружать себя в состояние, приносящее ему покой, расслабленность и счастье. Для Хосока же она в душе его соединяет красными нитями все испытываемые к омеге чувства, создавая гармонию. И если бы ему сказали, что увидеть на мгновение лёгкую, почти незаметную улыбку на коралловых губах, что промелькнёт после завершения выступления по причине обнаруженных ирисок в протянутой крохотной ладошке маленького мальчика, не менее приятно, чем ощущать сплетённое из нитей, то он бы не поверил. Но ему не нужно верить, потому что он видит, а значит уже знает. Как и Юнги, который это приятное с ним разделяет.