Мелодии темноты

Разбит. Истерзан. Обессилен. Ночной кошмар тому виной. Он неизменен в безысходности, жесток в неумолимости. В нём непроницаемая темнота. В нём ясный свет. Чёрный цвет и белый. Приятное тепло. Леденящий холод. Чьи-то нечеловеческие глаза. Надежда. Краткий миг, а после — невыразимое страдание. И от него спасение Чонгук находит лишь в пробуждении. Очередной короткий сон прерывается, оставаясь верным своей цифре точного времени на часах. Альфа связи совпадения никак понять не может, но часто замечает прямые неслучайного проявления пятнадцати. В том числе и в повседневности. Завладев свободными неиссякаемыми минутами в очерёдность правления луны, он эти линии незримо проводит и снова приходит к общей точке, которая создаётся в их пересечении с концентрацией всех его желаний. И в полудрёме, и наяву Тэхён — его наваждение. Омега освобождение от пороков дарит, но за это в темницу зависимости от себя бросает. В ней стало ясно, как безответственно было полагать, что ежедневное нахождение подле волшебства умерит пыл воспламенённого сердца. Каким глупцом нужно было быть, чтобы понадеяться на способность самообладания. И насколько бестолково было рассчитывать на выраженность только платонических компонентов в чувствах к своему властителю. Чонгук его узником добровольным согласился быть, но ненависть к себе ни в какую близко к нему не подпускает, а ведь сопротивление откровенным порывам усиливает страстность, масло в огонь которой седьмая ассоциация целыми кувшинами подливает. Тэхён же колдовскими чарами пламя и вовсе стремится неукротимым сделать и управление хочет под свой контроль забрать. Альфа в его радостном смехе на крыльях безмятежности летает, в нестандартном образе мышления тропы обнаруживает к себе настоящему, а в некоторых чувственных мелодиях слышит всё, что их автор стесняется сказать. Не осознаёт из-за своей невинности он, какой властью над мужчиной и без слов обладает, притягивая и увлекая в фантазии одними только случайными касаниями коленкой, плечом или кончиком носа. Через скрипку согласие на безумства посылает, но Чонгук искушение шагом за грань воспринимает. Ступит за неё и обратно не вернётся. Все тайны раскроет и умолять принять себя, грешного, в обитель чистоты станет. Не перепишет прошлое, но от всех соблазнов бесчестной легкомысленной жизни откажется, лишь бы заветное никому не отдавать. С чистого листа начнёт. Личность подходящую и достойную создаст, но своё сердце из груди собственноручно вынет и кинжалом проткнёт, если Тэхён навсегда отречётся его звать. Всеобъемлющего счастья ему пожелает, но не вынесет присутствие рядом с ним кого-либо другого, кто не он сам, как бы эгоистично это ни звучало. Отказываясь познавать полный спектр эмоций от неугасимой влюблённости, Чонгук сохраняет свою целостность и ставит во главенство благополучие омеги. Он ступни у грани в землю плотно зарывает и надеется, что найдёт в себе волю и дальше задерживать движение вперёд, которое едва уловимыми намёками звонкий голосок, заполучив право решать, побуждает совершить. Не может не различать сплошной негатив в конце пути. Не верит в изменчивость трагедии. Избегает с Тэхёном дразнящей уединённости и переключает совместный фокус внимания на уход за Гориасом. Они со сказочным и, как оказалось, безумно контактным созданием свободными днями на манеже верховой ездой занимаются, цирковым трюкам его с помощью дрессировщика обучают, а вечерами длинную гриву долго-долго расчёсывают и в косы заплетают, цветами или звенящими украшениями дополняя. Сказки о нём сочиняют, предания о единорогах вспоминают, друг другу по памяти их подробно пересказывая. А порой дивную карету Тэхёна им запрягают и под отзвуки мерной поступи отправляются отвлекаться на впечатляющее посещение спектаклей, музыкальных выступлений и художественных выставок. Чонгук двух прежних серых лошадей омеги себе забрал и свой уже ничем не примечательный новый экипаж к завершённому виду привёл. Верхом на одной из них собирается на трёхдневное гулянье по случаю дня рождения Чимина направиться, поскольку именинник строго настрого наказал альфам прибыть к месту назначения отдельно от своих пар. Сам же двух друзей он увёз на загородную виллу за день до начала торжества, поселяя в Пьере очередные терзания. Они и на Чонгука расползтись так и норовят, когда француз ни свет ни заря заявляется к нему в апартаменты с монотонным жужжанием о гораздо большем количестве гостей, чем заявлялось в пригласительной карточке. — Тебя за ниточки дёргают, а ты и рад на это вестись, — резонно замечает Чонгук, массажируя виски в попытке облегчить головную боль после бессонной ночи и громкости утра. — Наверняка Чимин кого-то из сокурсников решил позвать, а ты уже представил вместо нескольких омег табун воздыхателей. — Ты чем меня слушаешь? — бушует Пьер в метаниях широкими шагами по гостиной. — Я говорю, что он пригласил этого мерзкого Генри Ведвила из Линкольнс-Инн, — имя главного соперника выплёвывается альфой с нарочитой неприязнью. — И ещё двоюродного брата Грея, а он, к твоему сведению, на летнем балу проявлял интерес не только к Чимину, но и к Тэхёну, — провокацией таки привлекает внимание рассеянного друга, который мигом оживляется и настороженный взгляд поднимает. — Да-да. Эдмунд Бонн предлагал ему потанцевать, если ты запамятовал. — Околачиваться возле Тэхёна сейчас, как и тогда, у него не выйдет, — отчётливой расстановкой объявляет Чонгук. — Так что не провоцируй меня и постарайся не втягивать в любовное многоборье, устроенное специально для тебя, — он просьбу предупреждающе отправляет на ногте указательного пальца, направленного в Биенора. Неискоренимая непостоянность Чимина, на повторах замкнутого круга продолжающего искусно играть с Пьером в принятие и отвержение его неуёмных чувств, Чонгука, несомненно, впечатляет способами воздействия, но одновременно с этим изрядно досаждает результатами. Ему приходится выслушивать вытьё о неразделённой любви безнадёжного мученика намного чаще, чем вопли ликования, возникающие из-за тех редких проблесков однозначной взаимности, что тот замечает. Предстоящий праздник видится запуском круга на повышенном уровне многоходовки с добавлением отягощающего обстоятельства в виде вызова на прямую конкуренцию, которая в свою очередь повлечёт ревность и по инерции приведёт к бурным разборкам. Роль секунданта Чонгуку, бесспорно, нравится гораздо больше роли дуэлянта, но и её на себя примерять он не рвётся, отчего в свои обязанности, несмотря на озвученную просьбу, поспешно включает особый контроль за взбалмошностью французской крови. Для собственной же — непоколебимой и магией окутанной — в каком-то там Бонне он угрозы вскипания не видит и в противостояние с ним уж точно вступать не собирается. — Посмотрите на него, — парирует Пьер и останавливается посреди комнаты, складывая руки на груди. — Продолжишь дальше вольготно софу проминать, если я скажу, что они оба там со вчерашнего дня пребывают? — Даже подушку взобью под поясницей, чтобы комфортнее устроиться для вникания в твои бредни, — ехидной улыбкой подкрепляя издёвку, Чонгук её составляющую проделывает ещё и с показательным эффектом. Буквально через несколько секунд после принятия удобной позы ему в лоб прилетает скомканный клочок бумаги, что отскакивает на пол вместе с односложностью от преуспевающего метальщика: — Читай. Чонгук звучно цокает, но всё же следует грубоватому указанию и тянется рукой к бумаге. Поднимает её и разравнивает о подлокотник мебели, на которой планировал вздремнуть хотя бы час перед отъездом. Видимо, сон ему противопоказан независимо от времени суток и потребности организма, поскольку мягкость перин он собирается покинуть немедленно, читая небрежно написанный текст возмутительной записки: «Какой вчера был чудный вечер, Пьер. Ты только представь: живописная природа, яркий костёр, оранжево-красный закат, лучистый смех и полная свобода в действиях. Чимин позволял мне делать очень многое до самой ночи, но, к моему превеликому сожалению, тонкая стена между соседствующими комнатами разделила нас до утра. Как считаешь, мне стоило преодолеть эту преграду? И да, чуть не забыл. По всей видимости, мы избавились от лишнего претендента на руку и сердце нашего ангела. Эдмунд увлёкся Тэхёном Дамиаром и настойчиво ухаживает за ним, оказывая отнюдь не скромные знаки внимания. Прекрасные новости я тебе вместо пожеланий с добрым утром отправляю, не правда ли?» — Мерзавец прислал мне писульку час назад через посыльного, представляешь! Я ему её в глотку по гланды затолкаю, когда приеду, чтоб своим же ядом удавился. Чонгук праведный гнев Биенора, эмоционально репетирующего с воздухом момент удушения, слухом не улавливает. Он теряется среди слов предпоследнего предложения, которое прожигает разгорающимися злостью чёрными зрачками. Всё-таки вскипает. На себя разрушительный огонь направляет за то, что снова оставил без защиты волшебного туата. Нечисть всякая не дремлет ведь никогда и липнет при любом благоприятном случае к воплощению всего прекрасного, не думая о последствиях причинённого ему вреда. Следом злость обступает одну из этих нечистей в обличье какого-то там Бонна, чьё лицо Чонгук даже не помнит. Он за каждое лишнее телодвижение вольностей в сторону Тэхёна расплату обещает обрушить, не давая оправдаться и увильнуть. Не помешает также и Пьеру оказать поддержку в свершении кары над подколодной змеёй, что только и умеет, как кичиться своей практикой в Линкольнс-Инн — привилегированном заведении юристов Англии — и перспективой скорого обретения членства в этом избранном обществе. Ведвил выгоду для себя видит исключительно во влиянии Мистера Энгуса — приближённого к королевской элите и важного политического деятеля. Искренних чувств к его драгоценному чаду он не испытывает и не умирает под раскосым взглядом серых глаз, как это делает сын французского полковника Биенора, не желающий на родину возвращаться без светловолосого ангела, а готовый навсегда от неё отречься, чтобы оставаться как можно ближе к небесному жителю, спустившемуся на бренную землю чужбины. На согласие его супругом стать молится, но не против и в качестве поклонника или любовника провести остаток своих дней, хотя бы изредка получая дозволение зарыться в воздушное оперение. — Дай мне минуту и поедем, — говорит Чонгук, комкая обратно клочок гнусности в самую подходящую для неё форму и срываясь с пригретого места в спальню за дорожным саквояжем. — Ишь как засуетился, — язвит Пьер, стараясь таким образом отвлечься от скрежета в области грудной клетки. — Боишься, что и тебя предательство настигнет? — за другом шагает и на мозг ему капает. Чонгук не реагирует на вызывающий вопрос, признав масштабность отклонения от нормы в работе мышления француза, и принимается бездумно вытаскивать из комода первые попавшиеся вещи, выбивая подробности: — Расскажи мне всё, что знаешь про Бонна. — Такой же любитель хвастливых речей, как и Генри, — начинает с гримасой неоднозначности Биенор, — но ему это можно простить за добродетельный выбор стать врачом, а не подхалимом правящей элиты, — он проходит вглубь спальни и на край не заправленной кровати садится, продолжая оглядывать остальной комнатный бардак и краем глаза подсматривать за ускоренными сборами. — Учится в Кембриджском университете и достаточно успешно. Можно сказать, подаёт надежды на старт блестящей карьеры. И пока есть время в перерывах от зубрёжки понятий из учебников по медицине, развлекается, ни в чём себе не отказывая. Лоб под смоляными прядями хмурится непроизвольно, а беспокойные руки на мгновение замедляются, когда в голове проскальзывает неприятная и такая предательская мысль о превосходстве. Происхождение из знатного рода, престижное образование, приумножающая наследуемый капитал профессия, высокая перспектива стабильности во всех сферах жизни — основополагающие элементы, коими Чонгук изначально чертил эскиз подходящего для Тэхёна человека. Их наличием в давно завершённом оригинальном портрете себя он отличиться не может и даже приукрашенную репродукцию не имеет возможности ими выгодно исправить, чтобы набросок чужих достоинств затмить. После лаконичного мычания о принятии к сведению поступивших подробностей, в молчании унылых дум сборы оканчиваются и начинается полуторачасовой маршрут в сторону красот нетронутой природы и планов на веселье празднования, а не грусти разочарованности в себе. Внутренний огонь злости по пути к месту назначения становится менее опасным, избавляясь от раздражительности, что под влиянием слов записки затесалась в непоколебимую кровь, и в скором времени в строй возвращается первоначальная обязанность — присмотр за Пьером. Француз, оседлав второго серого коня, впереди скачет вдоль некошеных полей, полностью погружённый в беспорядочные настроения, которые не вызывают у Чонгука доверия. Что-то образумившееся ему подсказывает о том, как проныра Ведвил намеренно преувеличил описание событий вчерашнего вечера, дабы в неизбежном конфликте выступить в качестве пострадавшего, а не зачинщика. Определённо заслуживает он расправы за фальшь и подлог, но явно не в день рождения Чимина, поэтому нагнать Биенора и убедить не действовать сгоряча Чонгук решает безотлагательно. Пришпоривает лошадь и к уху её нагибается, призывными фразами о морковно-яблочном рае на превышение скорости дополнительно мотивируя. С разницей в полминуты всадники обгоняют ландо с открытой крышей. В нём маркиз Чонгуком узнаётся слишком поздно, чтобы поприветствовать словесно. Он ему, обернувшись, благожелательно салютует и снова возвращает фокус внимания на очертания сговорившегося на лихачество дуэта. На горизонте виднеются черепичные крыши частных домов, расположенных на достаточно приличном расстоянии друг от друга, но в каком конкретно из них гостей ожидают, альфа понятия не имеет, успешно в памяти затеряв цифру и улицу точного адреса. Зато Пьер, по всей видимости, на подкорке хранит всю информацию, что с Чимином связана, и мчится на всех порах, не путаясь на возникающих перепутьях и поворотах. Приближаясь к приоткрытым решётчатым воротам, за которыми двухэтажное строение с флигелем утопает в зелени роскошного сада и зарослей винограда, он чуть ли не на ходу спрыгивает с лошади и оставляет её посреди дороги. Нараспашку железные дверцы открывает и вступает на брусчатку, направляясь к беседке, где ещё на подъезде заметил оживлённость. В кармане песочно-бежевых брюк сжимает бумагу, неоднократно мятую, собираясь с ней выполнить то, что перед Чонгуком озвучил некоторое время назад. В мужчине чувство собственничества, острая неприязнь к Ведвилу и бешеная жажда отмщения за дерзость смесь агрессии варят, отравляющим паром застилая разум. На карих зрачках высекается сияющий улыбкой ангел, расположившийся с мерзавцем на скамейке и не препятствующий его касаниям к своим светлым волосам, которые тот за ухо заводит, о чём-то непозволительно близко к солнечному лицу речь, неразборчивую, проговаривая. Если бы Пьер оторвал от них немигающий взгляд и перевёл его на скамейку поодаль, то смог бы убедиться, что атмосфера, царящая между ними, вовсе не является подозрительно уединённой. Она дружеским эпитетом характеризуется и разделяется Тэхёном. Но разгневанный француз не отрывает, поэтому не видит, как омега непринуждённо беседует с Эдмундом и протирает полотенцем вместе с ним столовые приборы для скорой праздничной трапезы, участвуя и в разговоре с двумя другими присутствующими в беседке. Эта сцена для высечения в чёрных зрачках предназначается и благополучно на них наносится. Чонгук целенаправленно до неё обзорность сужает и распиливает на части плечистого альфу с длинными, собранными в хвост русыми волосами, пока следует за Пьером. Совершает два шага на его один, но периферийно понимает, что нагнать и предотвратить совершение ошибки всё равно не успеет. Громко окликает друга вместе с настойчивым требованием остановиться, используя последний шанс вразумить и заодно оповещая о своём прибытии настолько увлечённо болтающую четвёрку, отчего незамечающую абсолютно ничего вокруг. Пьер не отзывается и не замедляется, а прямиком к обернувшемуся мужчине идёт, грубо вызывая его на заведомо деструктивный диалог. У Генри тонкие губы моментально приобретают форму сардонического оскала, подкаченное тело лихо за границей деревянной беседки оказывается после сноровистого прыжка через перила, а руки по локоть оголяются, когда рукава белой рубашки закатываются, зазывая вместо траты времени на болтовню перейти сразу к делу. Красной мулетой срабатывает сигнал на взбалмошного француза и притягивает его напасть первым, силой собственного веса заваливая Ведвила на газон. Под перепуганный вскрик Чимина между качающимися по земле альфами начинается обмен ударами кулаков, основанный на жгучем духе соперничества. Обрушиваются удары на челюсти, ребра и животы в произвольном порядке, наряду с локтевыми и коленными атаками, сопровождение получая в щедро оскорбляющей друг друга перебранке. Подбегающий Чонгук совершенно не представляет, с какой стороны лучше подступиться, чтобы разнять сцепившихся и при этом самому не заработать хуков по неосторожности. К тому же его задача осложняется их горизонтальным положением и не особо сильным желанием вмешиваться, ведь Пьер в какой-то момент возвращает себе выгодное положение нахождения на противнике и приступает запихивать ему в рот чёртову записку раздора. Чонгук не забирает у него возможность отмщения, посчитав, что после бумажного завтрака Генри драка придёт к логическому завершению. Однако Эдмунд его мнение не разделяет и нечестным образом вовлекается в действо, основательно прикладываясь к плечам Биенора и отталкивая его в сторону. Нависает над ним и пытается возмущённые руки удерживать, тем самым позволяя Ведвилу, до этого проигрывающему, взять реванш. Подобное развитие событий Чонгука, само собой, категорически не устраивает и больше не даёт ему занимать позицию своеобразного рефери. Бросается альфа в несправедливую гущу, где один против двоих сражается, и врезает в лицо Бонна с чрезвычайной силой, из-за чего нос мужчины прыскает алой кровью, а сам он от неожиданности и пронзающей боли заваливается набок. С этой минуты, кто, кого и за что со своими кулаками знакомит, становится трудно различимым, а к Чимину, принявшемуся и так изначально вопить во всё горло веления немедленно прекратить безобразие, присоединяется теперь и Тэхён. Для двоих омег отвратительно чувствовать полную бессильность и смотреть, как четверо атлетично сложенных альф нещадно калечатся, наталкивая на ужасающие мысли, в которых и убийство перестаёт казаться чем-то нереальным. Всеобщим спасением нисходит появление маркиза, несущегося со всех ног на надрывные крики вместе со своим кучером средних лет. Не без трудностей и вправления мозгов читкой о морали и здравомыслии им удаётся раскидать по условным углам ненормальных борцов. У каждого из них повреждения на теле разной степени тяжести, но объединяют их разорванные по швам, а местами и не по швам, рубашки с кровавыми пятнами и незакрывающиеся рты. — Проклятье! Ты всё-таки сломал мне его! — ощупывая отёкший нос, галдит Эдмунд в обращении к Чонгуку. — Теперь будешь думать прежде, чем поступать беспринципно, — стальным голосом высказывается тот, притрагиваясь к левой брови двумя пальцами и ощущая под ними рассечённый участок кожи. — Да он просто проявил сострадание к слабому, — звучит от знатно потрёпанного Пьера с заплывшим глазом. — За слова отвечать и должным образом за себя уметь постоять далеко не каждому дано, верно, Генри? — Повтори-ка, что ты сказал? — скрипит Ведвил вроде целыми зубами, правда, за конкретно разбитыми губами и берёт разгон на провокатора. Придержать его не потухшую задиристость устремляется Грей, находящийся поблизости, но на месте замирает, как, впрочем, и все остальные альфы, после оглушительного: — А ну, стоять! — остервенелый Чимин для полной доходчивости фарфоровую тарелку о пол беседки разбивает. — Это просто уму непостижимо, насколько много полудурков приходится на один фут территории, казалось бы, не слишком большого сада, — Пьер прояснить ситуацию порывается, но омега палец к своим пухлым губам приставляет и злобно шикает, вставая в центр всё той же области с условными углами. — Взрослые люди, а поведение хуже детей малых демонстрируете. Где ваше достоинство? Где ум? Где самоуважение, в конце концов? Как можно было опуститься до позорного уровня решения конфликтов и разногласий путём насилия, а не разговора? — он постыдиться нотацией взывает, сердитыми глазами по каждому из участников побоища стреляя. — Тэхён, с этим, — задерживаясь взглядом на Чонгуке, подбородком на него указывает, — сам разбирайся. Грей, — оборачиваясь к маркизу, — будьте добры, съездите в город и привезите сюда доктора, — только к нему обращается смягчённым тоном, указание вручая и получая согласный кивок в ответ. Затем, вернув обратно голосу строгость и назидание, командует: — Остальные за мной. Живо! Трое альф, не проронив ни звука, послушно следуют за Чимином к веранде, на которой Юнги еле сдерживает смех, что реакцией на их внешний вид душит. Ненароком он даже жалеет, что из-за подкосившей его с утра пораньше мигрени не смог вовремя покинуть постель, чтобы от начала и до конца увидеть петушиные бои. Омега застал только сцену растаскивания, отчитывающую речь именинника и то, как подобающе его высказыванию нахохлившиеся мужчины мигом превратились в провинившихся мальчишек с опущенными глазками. Отправив в знак приветствия воздушный поцелуй жениху, Юнги хвостиком уходит за строем набедокуривших во главе с их главным судьёй, любопытно желая послушать оправдания с объяснениями, что привели к наиглупейшим действиям, и узнать наказание, которое несомненно будет оглашено. Словив бесценный поцелуй, Грей подзывает кучера и уходит выполнять важное поручение, оставляя Тэхёна наедине с Чонгуком, не знающим, куда деться от чувства запоздалого сожаления. Лучше ему не становится, когда омега молча подходит, протягивая хрупкую руку, и так же молча ведёт за собой в выделенную ему на три дня комнату на втором этаже огромного дома. Не нарушая угнетающую тишину, усаживает его в кресло, легонько надавив тёплыми ладонями на грудь. В растерянные, виноватые глаза не смотрит, а уходит к будуарному столику, чтобы вскоре вернуться с прозрачным стаканом, наполненным водой из графина, платком и маленькой железной коробочкой с неизвестным альфе содержимым. Всё это Тэхён ставит на столик и придвигает его ближе к креслу для удобства использования. Смачивает хлопковую ткань и приступает стирать со смуглой кожи лица разводы подсохшей крови, двигаясь к её свежему источнику на брови от середины щеки. — Скажите что-нибудь, — хрипит Чонгук, снизу вверх на нежность безотрывно глядя. — Можете отругать или ударить. Я заслужил. Тэхён его мучает безмолвием дальше, подавленно вздыхая и губы поджимая. Не злится — думает, на каком из предложенных вариантов остановиться. Разглядывает открытую рану. Аккуратно смоляные волосы убирает, зачесав назад, и по лбу влажным платком проводит, очищая от прилипших песчинок песка. Отстраняясь, он открывает коробочку самого необходимого, что всегда берёт с собой в дорогу, и достаёт из неё пузырёк с обеззараживающей жидкостью. Кусочек марли ей пропитывает и морально готовится болезненные ощущения обострить, об итогах размышлений тихо извещая: — Выбираю сказать. Скорей всего, у вас останется шрам. Не послышалось? Нет. Чонгук в самом деле услышал. Коснулся выжидавших ушей, наконец, исцеляющий голос. От него сильное щипание лекарства в лёгкую щекотку превращается, а саднящие ладони тянутся привлечь к себе несопротивляющееся порыву волшебное создание, пристраивая между разведённых ног. — Он будет меня украшать? — одухотворённо спрашивает у него. — Будет напоминанием о тупости, — щебечут ему в ответ неодобрение, воздухом из лёгких состояние щекотки приглушая. — Согласен. — Но и о стремлении к справедливости, — и следом сторону его беззаветно принимают. — Проявлении бесчестия перед вами. — Как по мне, так опрометчивости. — Озлобленности. — Скорее темпераментности. — Ревности. Внезапно. Тэхён к такому заявлению, оказывается, не может смягчение подобрать. За подсказкой для понимания вынужден обратиться к чёрной пропасти, но, всматриваясь в неё, видит лишь выползающие лианы. Они его с каким-то странным трепетом обвивают, присоединяясь к взявшим в захват и поглаживающим спину крепким рукам. — Какой ревности? — Я приревновал вас к Бонну, — сознаётся Чонгук в том числе и самому себе. — На основании чего? — заламывая от удивления брови, интересуется Тэхён. — Я знаю, что вчера вы весь вечер провели с ним и принимали его ухаживания, — интерпретация чужих слов из записки изрекается так, словно под собственные сомнения недавно не ставилась. — Сегодня видел, как улыбались ему и сервировали вместе стол, используя для подготовки посуды одно полотенце на двоих, — а домысел выговаривается с подтекстом полного отрицания существования самовнушения. Час от часу не легче. Тэхён возмущён, но больше смешлив. Ахинею пришлось выслушать, помещённую на предельно серьёзный тон. И если сегодняшнее недоразумение он готов оправдать очертаниями логики, то небылицу о вчерашнем без предыстории её возникновения воспринимает как признак разыгравшейся фантазии. — Что я ещё, по вашему мнению, делал? — отнимая покрасневшую марлю от раны и откидывая её на столик, Тэхён делает вид, что не подавляет в себе тягу хихикнуть. — Волновались за него, потому что стали кричать, когда я его ударил, — утверждает не альфа, а вселившаяся в него поганая мнительность. — Тогда почему я сейчас не с ним, а с вами? — Чонгука пробуждать омега принимается, первым делом присаживаясь на его колено, а руки укладывая на широкие плечи. — Хотите сообщить, что больше ко мне не благосклонны? — жалобным голосом Чонгук кислород вокруг сжимает также отчаянно, как и всполошёнными пальцами тонкую талию. — А может, я хочу позаботиться о преданном страже, за которого до смерти испугался? — Тэхён ноготками прокладывает от его плеча к мочке уха путь к своим истинным переживаниям. — Может, я хочу сообщить ему, что улыбался ситуации, где два новых полотенца оказались соединены одной общей строчкой? — он поднимается выше и вплетает ему в волосы прикосновениями подлинную действительность. — Это всё не отменяет того, что вы не отвергли знаки внимания Бонна, — мнительность сопротивление получает от пробуждаемого Чонгука, который, в противовес произнесённой ею ереси, ластится котёнком к мягкой ладони у виска, тяжёлые веки прикрывая. — Вас здесь вчера не было, чтобы утверждать подобное, — успокаивает его волшебство, поглаживаниями на всё ещё напряжённые скулы переходя. — Но я прав? — Нет, вы ошибаетесь, — Тэхён головой отрицательно мотает и ближе к альфе по его же ноге пододвигается. — Мистер Бонн заинтересован во мне исключительно с профессиональной точки зрения. Он учится на окулиста. Вчерашним вечером мы разговаривали исключительно о здоровье моих глаз и пришли к выводу, что они нуждаются в полном обследовании. В его организации он и вызвался мне помочь, — сплетается с разомлевшим взглядом и улыбается, прижимаясь к горячему лбу своим — охлаждающим. — Всё. Никто за мной не ухаживает и знаков внимания не оказывает. Сдаётся разубеждённая поганость и покидает обласканного Чонгука, возвращая сознанию бразды правления. Альфа его дурманить тут же начинает, вдыхая любимые ландыши, что чувственностью окутывают. То хмурится, то расслабляется, водя подушечками пальцев по шёлковой коже рук, на его загривке гуляющих. Попался в то, чего избегал постоянно, и уступает подавляемым эмоциям, взволнованно уточняя: — Никто, кроме меня? — Никто, кроме вас, — туманящим заклинанием Тэхён подтверждение посылает. Чонгук отвлечь себя немедленно обязывает от желаний, рвущихся на свободу, когда снова кончик носа по щеке проскальзывает, на близость пунцовых губ намекая. Он к самому верному способу прибегает, чтобы непоправимое не совершить, и вспоминает о правильном. — Ваши сияющие глазки болеют, а я нос сломал тому, кто их вылечить может. — Придётся извиняться, — на сожалеющем выдохе произносит омега. Он, пригретый телом мужчины, в изгибе его шеи с самым блаженным и погружающим в сказку ароматом шалфея утопает и выныривать в ближайшее время не планирует. — Извинюсь. Обязательно извинюсь перед человеком, подходящим вам намного больше, чем я. Тэхён лишь сильней Чонгука обнимает, с некоторых пор привыкнув к подобным высказываниям, и о неизменном ему напоминает: — Я от вас никогда не откажусь, как бы вы не пытались меня в обратном убедить и от себя отдалить. И та часть, что в альфе об утопии мечтает, томному шёпоту эхом в пульсации вен вторит и душу на объединение отдаёт, из последних сил возражая той выносливой — грёзам противостоящей. Он основательно вымотан не только из-за бессонницы, но и постоянной внутренней борьбы. Парадоксы, иррациональность и противоречия ненасытно поглощают некогда независимого и уверенного в себе и своём будущем Чонгука, превращая его в потерянного среди сомнений над собственными устоявшимися парадигмами. Являясь никем, быть всеми — истина жизни, что с семнадцати лет сопровождала, ко всему желанному приводя. Она его подвела, свой настоящий облик иллюзии в решающий момент раскрыв, а новую истину воздвигнуть сложно, когда то, что крепким фундаментом стать должно, не имеешь и вряд ли когда-либо приобретёшь. Преступник богат и свободен во лжи, но в правде — нищий и угнетённый. И нет греха хуже, чем во мрак за собой, на поводу у слабоволия идя, утянуть невиновного. Он сейчас — влюблённый, ласковый, кроткий — в цепких объятиях порока находится, безмолвно обещая темноту светом озарить. Чонгука довериться просит и перестать бояться. На плече его лежит и родинки за ухом кометами своего неба вслух тихонько называет, пальчиком их собирая. На неприкрытый порванным воротником рубашки участок ключицы осторожно спускается в поисках похожих небесных тел, и альфа его исследованиям не препятствует. В нём кровь, окутанная магией, течёт и сердце волнующими чувствами охватывает. Оно громкими ударами мелодию напевает для единственного слушателя, который под неё по сказочным лугам порхает, звуки на смысловые полочки бережно распределяя. Вскоре стук в дверь прерывает трепетное уединение, а уведомление о прибытии доктора от Юнги определяет ход дальнейших действий. Чонгуку стоит на рану швы наложить, чтобы минимизировать броскость напоминаний, потому он уходит в компанию не менее травмированных пациентов, предварительно подарив десятки излюбленных поцелуев ладоням, что остаются прибраться после оказания первой помощи. По не самому удачному стечению обстоятельств в комнату, на подобие кабинета, заходит он в момент вправления носа Бонна. Характерный хруст от резкого движения умелых рук встречает Чонгука на пороге и заставляет поморщиться, а укоризненный взгляд сжимающего от боли зубы Эдмунда — посочувствовать. Не сказать, что альфа считает его мучения совсем уж неоправданными. Всё же он поступил непорядочно, создав неравные условия для разрешения посторонних разногласий. Однако, более уместным было бы обойтись менее серьёзными повреждениями. Признавая свою неосмотрительность, Чонгук через гордость не переступает, когда приносит Бонну извинения после завершения манипуляций по наложению швов и переодевания в целую одежду. Тот их принимает и просит прощения за рассечённую перстнем бровь. Затем альфы, обменявшись примирительным рукопожатием, следуют, наконец, поздравить Чимина с днём рождения. Одаривают его подарками и лестными словами пожеланий, но всё равно отправляются отбывать наказание, которое омега назначил всем участникам минувшего непотребства без исключений и поблажек. На кухне, где четверо приглашённых гостей временно обречены стать подобием поваров под руководством профессиональных и приготовить самые вкусные блюда на банкетный стол, главенствует удивительная взаимопомощь. Методы, которыми ангел заставил Пьера с Генри стать смиренными и почтительными друг к другу, для Чонгука остаются неизвестными, но в очередной раз наталкивают его впечатляться их исполнением, не имеющем себе равных. В последствии локация пирушки меняется с уличной беседки на просторную залу виллы, а программа основного дня празднования дополняется дегустацией приготовленной еды. Чимин устраивает зачёт для своих поклонников, из числа которых Эдмунд в действительности не исключался. Он с Ведвилом специально приехал раньше ради сюрприза, а последний, как верно и предполагал Чонгук, содержание записки по большей части придумал. Конкретно за это он получает сниженный балл и занимает последнее место в зачёте, перемещаясь на самый дальний стул от именинника. Любимому фавориту Чимин присуждает золото. Даже несмотря на то, что тот главным зачинщиком драки был. Француз покоряет вкусовые рецепторы привередливого гурмана, и он наполовину прощает ему возмутительный проступок, разрешая расположиться подле себя. Вторую половину прощения рекомендует заслужить иным способом, предоставляя великодушную возможность самостоятельного избрания тактики. Серебряного призёра Эдмунда Чимин садит напротив себя и наделяет обязанностью развлекать в течение часа, что означает произносить тосты, цитировать классику, шутить и петь. Разглагольствовать у него выходит превосходно, а вот с пением в конце назначенного времени альфа еле справляется, спасая своё ухудшающееся положение в негласном рейтинге только благодаря грамотному подходу виртуозного Юнги в аккомпанировании на фортепиано. Дальше реабилитироваться берётся Ведвил, захмелевший от бесчисленных бокалов красного полусладкого вина. Он упрямо отказывается мириться со статусом козла отпущения и предлагает сыграть в шарады, надеясь свои актёрские способности продемонстрировать во всей красе. Чимин потрясающую идею принимает, но переносит её воплощение на завтрашний день ради более тщательной подготовки декораций и костюмов. Взамен приглашает всех переместиться из-за стола к незажжённому камину в гостиной и сыграть в то, во что планировал сегодня сам. Покидая залу, он с хитрым прищуром поглядывает на Тэхёна, от чего тот начинает волноваться, и его изменившееся состояние Чонгук не только замечает, но и чувствует, словно оно к нему переходит по связывающей их двоих невидимой нити. Он в назначенной части комнаты, приглушённо освещённой свечами, на ворсистом ковре, как и за столом, присаживается с омегой рядом, за спиной с его пальцами успокоительно переплетаясь в тайне от остальных. Градус напряжения в хрупком теле удаётся сбавить, но ненадолго, поскольку Чимин, вернувшись из закромов подсобки столовой с пиалой, наполненной разноцветным печеньем, приступает менять расположение всех по своему усмотрению, рассаживая влюблённых на противоположные стороны игрового круга. Таким же образом он разъединяет Грея и Юнги, возле которого усаживает Пьера, уготовив Генри участь лицезреть Эдмунда по курсу прямого взгляда. — Сейчас я в произвольном порядке раздам вам карточки, на которых будет указан ваш индивидуальный цвет, — воодушевлённо заговаривает Чимин о правилах, располагая пиалу в центре, а себя — между Чонгуком и маркизом. — Каждый участник в свой ход вытаскивает по одной соответствующей его цвету печеньке, после чего надламывает её, достаёт спрятанный внутри листок и выполняет написанное на нём задание, — он вынимает из заднего кармана персиковых атласных брюк небольшие картонки и начинает распределять их между участниками предстоящего интригующего веселья, продолжая рассказывать: — Не выполнять и перетянуть можно только один раз за игру. Далее за отказ мной будет назначаться штрафное наказание. Если всё понятно, то начинаем с того, кому попался мой любимый розовый, и двигаемся по часовой стрелке. — А есть печенье разрешено? — глуповатый вопрос от Вэдвила вызывает среди присутствующих череду усмешек. — Разумеется, особо проголодавшиеся могут подкрепиться, — вносит в правила игры исключение именинник с долей уместной в данном случае интонационной иронии, учитывая недавно завершённую сытную трапезу. — Итак, кому выпала честь открывать первый раунд? — потирая маленькие ладошки, шаловливо интересуется. — Мне, — отзывается Тэхён, сосредотачивая внимание всех на своей паникующей персоне. Совсем не смиренно принимает он невезение, доставая первую попавшуюся розовую щекотливость, которую от Чимина просто невозможно не ждать. Читает о том, что ему нужно сделать комплимент участнику, находящемуся слева от него, коим Эдмунд Бонн является, и мысленно полностью оправдывает ожидание неловкости. — Можешь нам зачитать, а можешь сразу действовать, — подсказывает Чимин, заметив некоторое замешательство друга. — Я понял, — лепечет тот, прокашливаясь и с мыслями собираясь. — Мистер Бонн, — обращается к мужчине, словив его дружелюбный взгляд, — ваше стремление помогать другим людям делает вас достойным уважения джентльменом. Примите этот искренний комплимент вместе с моей признательностью за ваше доброжелательное отношение ко мне. — Благодарю, Тэхён, — с лёгкой улыбкой Эдмунд совершает почтительный наклон головы. — Ваши слова поощряют меня становиться ещё более лучшим человеком, — отнимая прижатую в тронутом жесте ладонь от сердца, он тянется за зелёным печеньем, надламывает его и, глянув на задание, дополняет свою речь, говоря как бы вдогонку только что сказанному: — А переход хода от вас ко мне даёт нам возможность выпить на брудершафт. — Отличный способ закрепить начало дружбы, — смущённо соглашается Тэхён. — Эдмунд, только будь осторожен при взаимодействии, — влезает Генри, — чтобы Чонгук тебе ещё для полного счастья руку не сломал, — и смеётся, думая, что каламбур удачный получился. Оценку от остальных он получает в виде неодобрительных взглядов и абсолютного игнорирования в её поддерживающем словесном выражении, что заставляет его перестать хохотать, прикрывая рот до лучших времён. Внешне невозмутимый Чонгук их отчего-то тоже ждать начинает, находясь не в восторге от происходящего, где коммуникация Тэхёна с Бонном выходит за рамки спокойного восприятия. Обмен любезностями между ними не в счёт — альфа ещё не настолько свалился в яму ревности. Но она так и хочет вновь утащить его к себе искажением реальности, в которой такой близкий зрительный контакт при выполнении достаточно пикантного задания переносится им даже с более повышенной критичностью, чем скрещенные руки. Окончательно Чонгук теряет всякую безмятежность и неожиданно для себя становится по эмоциональности двойником Тэхёна, о своей участи призадумываясь, когда следующий по очереди Грей зачитывает то, что выпало ему: — Нежно поцелуйте четвёртого по счёту от вас участника, — и с какой стороны не приступает считать, неизменно приходит к своему милому Юнги, потому что Чимин всё до мелочей продумал, составляя миссии для пар и жульничая на раздаче цветных карточек. — Я был уверен, что оранжевый меня не подведёт, — а довольный маркиз наивно списывает всё на случайность. — Мне нравится, что намечается развитие романтики, — высказывается Биенор, надеясь на аналогичную удачу, чтобы проделать вместе с ангелом нечто не совсем благонравное. — Сильно не обольщайтесь, — предупреждает его Юнги, поднимаясь с места для принудительных, но, в связи с хорошим настроением, не тягостных нежностей с женихом. — А то притянете поцелуй с альфой. Омеги хихиканьем подхватывают вполне допустимую возможность, пока француз с соперниками и лучшим другом кривятся, в переглядывании единогласно соглашаясь на неединичный отказ и любое позорное наказание во избежание такой перспективы. Тем временем Грей начертанное приступает исполнять. Проводит он костяшками по щеке с любимыми крапинками веснушек и касается мягких коралловых губ своими, растворяясь в сладостном слиянии с омегой, которого желает сильнее всех на свете. Не обращает внимания на отвлекающие, подначивающие фразы не останавливаться, что звучат из уст Бонна и Ведвила, пришедших в себя после противных мыслей, а довольствуется позволением и ответными раскованными действиями от Юнги, его шею двумя ладонями ласково обхватывая. На них заинтересованно все смотрят, кроме Чонгука и Тэхёна, случайно столкнувшихся взглядами, одновременно отведёнными от патетичного зрелища. Вплоть до разламывания синего печенья Чимином они оторваться друг от друга не могут, небывалый накал на двоих разделяя. Одумываются и стратегию избегания избирают, возвращаясь в заряженную атмосферу игры. В ней именинник с самым старшим участником, которым оказывается Пьер, делится откровенным секретом. Шепчет его на ухо мужчине, охватываемому взбудораженностью, и нисколько не стесняется, поистине наслаждаясь тем, как двое других, явно обделённых сегодня ангельским расположением, завидуют и желают поменяться с Биенором местами. С нехорошим предчувствием Чонгук в пиале пальцами рыскает, с подобным развитием событий на деликатность красного цвета вообще не рассчитывая. Вынимает испытание, указанное внутри формы морской ракушки на листке, в трубочку скрученном, и извлекает его, слюну нервно сглатывая. «Поцелуйте по-французски участника, в которого влюблены» — под колокольный набат в голове провозглашается прописанное на бумаге обоснование его скорой смерти. Возможным спасением в ней сразу проносится идея замены убийственного задания на ходу придуманным приемлемым, но она так же быстро отметается пониманием о её тщетности, поскольку составитель, сидящий справа, наверняка помнит то, что писал, а угадать не так уж и просто. Долго бездействовать, судорожно придумывая выход, слишком подозрительно, а это значит, что пришла пора стать первым, кто откажется от выполнения. Чонгук прячет листок под манжетку закатанного рукава и молча, не подняв ни на кого взгляд, берёт другое печенье, на удивление, не получая комментариев. Видимо, предостережение Юнги повлияло на альф самым что ни на есть серьёзным образом, а омеги решили не нагнетать ситуацию, в которой считывают его беспокойное состояние. Вторая попытка становится для него утешением, приободряя благодаря приглашению на танец волшебного создания, сидящего напротив него. Но под чудесные кельтские мотивы, звучащие из-под струн арфы Чимина, радостно вызвавшегося сопроводить чистую импровизацию, танцевальные партнёры остро ощущают витающую между ними недосказанность. У Тэхёна выдерживать её нисколько не выходит, и он с нотами некого недовольства и укора в голосе заговаривает: — Поделитесь тем, что для вас трудновыполнимым стало? — Я не хочу утаивать, если вам действительно это важно узнать, но и говорить я тоже не хочу, — не пытаясь уклоняться и отшучиваться, отвечает ему Чонгук. Омега резко останавливается, теряя всякий интерес к танцам, и обращает испытующий взор к чёрным зрачкам, уточняющим вопросом его подкрепив: — Почему? — Мне будет сложно объяснить причины, а вам меня понять. — Нам двоим придётся постараться, — проговаривается настойчиво. — Переубеждать бесполезно? — заранее зная ответ, Чонгук прощается с утешением, что ложным оказалось. — Не хотите говорить, дайте прочитать, — вердиктом серьёзного тона. И Чонгук покорно уступает. Отдаёт своему властителю полномочия смертный приговор назначить и подписью скрепить. Тэхёну нескольких секунд хватает, чтобы альфу на плаху голову с мучительными сомнениями и страхами на отсечение одним подавленным всхлипом без сопротивлений побудить возложить. А словами же острое лезвие для него затачивает, в отталкивании от себя его прямо к шее примеряя: — Как у вас только получается ревновать меня и отвергать одновременно… Не даёт оправдаться и несусветную чушь опровергнуть, разворачиваясь и убегая в сторону дверей, выпускающих на свежесть недостающего лёгким воздуха ночной улицы. Чонгук за ним мгновенно подрывается, попутно шестерым вылупившимся на драматичную сцену говоря игру из-за них не приостанавливать. Чимин смотрит им вслед, хлопая длинными ресницами, и вину чувствует, но утешает себя тем, что хотя бы подтолкнул влюблённых прояснить недопонимания. Он возвращается на прежнее место в круг и приступает отвлекать гостей от дела, никоим образом их не касающегося. Чонгук находит Тэхёна в саду у декоративного фонтана, на мраморном бортике которого он спиной к нему сидит и по воде пальчиками водит. Плечи его не содрогаются, и альфа облегчённо выдыхает, убеждаясь, что слёзы из сиреневого неба не льются. — Отвергаю себя рядом с вами, — примешивает он к журчанию фонтана звучание своего надтреснутого голоса, присаживаясь поблизости, но не вторгаясь в личное пространство обиды. — А вас, волшебный туат, я безгранично уважаю. Боготворю. Преклоняюсь перед вами. — Значит, волшебный туат недостаточно сильно привлекает вас как омега, — не отрываясь от успокаивающей связи с прохладной водой, с горечью высказывается Тэхён. Чонгук настолько загорается злостью на эти абсурдные суждения, зародившиеся в Тэхёне, что от напряжения мышц лица его рана на брови готова по швам разойтись. Он пятернёй в волосы зарывается, наклоняясь корпусом вперёд, и локтями в колени упирается, издав протяжное измученное стенание. — Где-то отдельно от нас существуют ваши мысли обо мне, — устало начинает срываться с его губ неиссякаемый поток воспалённого сознания. — Ваше мнение. Ожидания. Выводы о том, кто я для вас, а кто на самом деле. Мои слова, в которых я лгал, говоря правду, — он поворачивает голову в сторону омеги и встречает слабый блеск стёклышек его очков, за которыми звёзды в глазах сейчас так слабо сияют. — Моё отношение к вам, похожее на одержимость. Наши желания, не имеющие ничего общего с правильным. Они в карманах — связанные, скрытые под тканью. Были незаметными, но ткань стала прозрачной. Открыла на них вид и разрывается в клочья от настойчивости. Что будет, когда у желаний получится вырваться? — Очередная загадка? — неуверенно уточняет Тэхён. — Вы умеете их разгадывать, — сипло утверждает Чонгук. — У них не получится, — через непродолжительную паузу, взятую для раздумий, оглашается вероятная гипотеза. — Крепкие железные цепи давно превратились в тонкую леску. Последняя стадия — нить из семян хлопка. Она слабая. Всего один рывок и желания на свободе. — Стоит дождаться этого момента, — лелеет надежду Тэхён, вокруг разгадки паря. — Бесстрашный, — вкрадчиво провозглашает Чонгук. Тэхён немного придвигается к альфе, руку правую, что к нему ближе, осторожно выставляя. — Непослушный, — поправляет и в пропасть чёрную заглядывает. — Они что-то говорят, но я закрываю уши. — Они говорят, что опасны, — Чонгук ладошку, от воды холодную, захватывает в тёплое укрытие своих. — Говорят, что могут сделать больно. — Со мной будете вы, — доверчиво ему шепчут. — А если не смогу уберечь? Разочарую? Опорочу? Не сдержу обещанные слова? — вся подноготная, затаённая глубоко внутри, как на духу, выдаётся. — Я вам верю. — И правда непослушный, — согревающий поцелуй Чонгук оставляет на изящном запястье с жемчужным браслетом, на ворованные деньги приобретённым. — Когда-то я просил вас этого не делать. — Просьба касалась другого, — и водные нимфы в любое время суток это с готовностью подтвердят. — И вы послушались? — Чонгук вплотную к себе Тэхёна привлекает, в его увлажнённых глазах плутая. — Это было не сложно. — Неужели в них настолько больше сил, чем в самом себе? — Без них меня вот такого не было, — омега из сердца боль достаёт, чувствуя, как его ладонь до хруста сжимают. — Без них я был уязвимым. Жалким. Беспомощным. — Перестаньте, прошу, — прерывисто призывает Чонгук. — Я слышу, как трещит леска, — он океаническим штормом шумит, зажмуривая веки. — Хорошо, я сейчас уйду, — негромко роняет Тэхён, к берегу устремляясь. — Только перед этим скажите, какое желание, как вам думается, вырвется первым? — Тэхён… — Пусть это будет желание поверить в безусловность моих к вам чувств. Тэхён из обжигающего захвата мягко руку высвобождает и неслышно в туманной дымке исчезает. Он от падения в пропасть себя с трудом удержал, а Чонгук землю под ногами у грани ощущать перестал. Не стоило ему её искать и взгляд поднимать. Последняя стадия перед ним — переступи, разорви и забери.