Мелодии темноты

***

Не пробиваются сквозь ветви черёмухи, растущей перед приоткрытым окном, первые косые лучи яркого солнца. Преданные стражи — тёмно-серые тучи — собой укрывают звезду, создавая щит от земных печалей. Оберегают её от них, защищают, не подпуская, а впитывая в себя блёклый негатив, чтобы никогда не позволить плохому до исцеляющего всё живое света добраться. У Тэхёна подобный преданный страж тоже есть. Встретил он его внезапно, но так долгожданно в одну из самых унылых и безнадёжных для себя ночей. Для стража, кажется, такой минувшая ночь выдалась, раз просидел он у фонтана под свинцовым небом до самого утра, а покинул место личных терзаний с хмурым и усталым видом. Измученность в мужественных чертах его лица Тэхён давно стал замечать, но и подумать не мог, что причиной тому сам является. Какими бы способами он не пытался ближе ко всем разгадкам подобраться, Чонгук своими переживаниями никогда не делится, а о себе мало что откровенно и подробно рассказывает. Ненавистная тайна альфы его по фрагментам обретаемого от омеги отнимает, увеличивая вероятность горького исхода и без того затруднительных отношений. Но и вторая тайна поступает с ними не лучше, повиснув тяжестью смятений на хрупких плечах того, кто её скрывает. Тэхёну уверовать в безусловность чувств необходимо точно так же, как и Чонгуку. В своих способностях к этому он не уверен и на долю процента, поэтому требовать от него выпустить желания не имел и не имеет никакого права. Как и быть источником его страданий. Проведя ночь в прерывистом сне на подоконнике и застывая взглядом в пробуждениях на силуэте самого решительного мужчины мечты, с рассветом Тэхён малодушно вверяет ему посильную лишь для него задачу определиться. На себя же возлагает миссию во благо Чонгука дистанцию, им же и установленную, приумножить, от своего навязчивого общества на время избавляя и бонусом стараясь отыскать в себе стойкость и выдержку, чтобы проявлениями слабости не испортить то, что должно быть уверенностью, а не уступкой. После мысленного утверждения стратегии поведения Тэхён не спеша приводит себя в порядок: умывает лицо тёплой водой из глиняного кувшина, услужливо принесённого прислугой вместе с другими необходимыми предметами для утреннего ритуала чистоты; чистит зубы; полощет рот приготовленной по собственному рецепту травяной настойкой из коры дуба и листьев мяты; прячет моральное истощение, что отразилось на коже ещё большей бледностью, чем обычно, под слой пудры и капельки румян; подкалывает кое-как уложенные непослушные волосы серебряной заколкой в виде летучей мыши с трепещущими тонкими крылышками и бусинами чёрного турмалина на месте глаз. На подбор наряда Тэхён тратит приличное количество времени. То и дело меняет свой выбор, останавливаясь на пол пути облачения себя в элегантные ткани. Никак не выходит у него утвердить фактор, который стоит учесть в первую очередь. Один из них гласит об удобстве, поскольку в течение первой половины дня придётся много двигаться в поисках по закоулкам дома элементов, что пригодятся в сооружении декораций и клепании театральных костюмов для игры в шарады. Второй же подразумевает под собой эстетику соответствия созданной минутами ранее причёске, а точнее — заколке. С собой в поездку Тэхён взял неповторимого волшебства блузу, полностью созданную портным по его подробному описанию. Визуально центральная её часть выглядит как жилет с высоким воротом-стойкой, но на деле является корсетом, выполненном из жаккарда глубокого синего цвета с вкраплениями бисера и цветами эпифиллума, вручную вышитыми переливающимися на свету нитями. Длинные объёмные рукава в жемчужном оттенке на запястьях стягиваются шёлковыми лентами в тон корсета. Они завязываются в пышные банты и выгодно выделяют края кружевной окантовки, невесомо касающейся костяшек пальцев. На первый взгляд может показаться, что связи между блузой и летучей мышью нет, но на деле взаимосвязь имеется. Она чудесна и прекрасна. Неочевидна, потому так притягательна для воплощения в образе. Вид эпифиллума, изображённый на блузе, распускается раз в году и лишь в ночи, а увядает на рассвете, отчего красоту цветка может видеть только тот, кто этого действительно хочет. Тот, кто постоянно рядом, ухаживает и не сводит глаз, жертвуя личными интересами и сном, чтобы после бесконечного ожидания уловить краткий миг редкой красоты. Такой особой привилегией Тэхён наделяет летучую мышь и считает, что вполне заслуженно. В его воображении, которое, безусловно, ярко приукрашивает, но точно не изменяет реальность, это необычное для земного мира существо прилетает в сумерках к ещё нераскрывшемуся бутону. Трепетно касается его лепестков, опыляя, словно отдавая фрагменты себя, своих зародившихся чувств и имеющихся важных тайн. Остаётся с ним до появления первых лучей солнца, разделяя минуты созерцания света луны и созвездий, а после улетает, обещая обязательно вернуться и отдать без остатка всё то, что взрастит в себе за время короткой дневной разлуки. Вновь воссоздав метафорические мотивы, что были вложены в дизайн блузы, Тэхён не без внутренних сопротивлений всё-таки решается надеть именно её. Несмотря на то, что дышать в ней порой чрезвычайно сложно, она становится для него неким безмолвным обращением к Чонгуку. Оно будет витать рядом с неприятными словами, которыми Тэхён намеревается создать вынужденное пустое пространство между собой и альфой, и станет заполнять эту пустоту иным смыслом. Тем смыслом, что Чонгук понять сможет, если действительно этого захочет. Завершается выбранный наряд светлыми брюками и туфлями из лайковой кожи на плоской подошве. Всё же не стоит пренебрегать хотя бы маломальским удобством, заключает Тэхён, заканчивая продевать на застёжке вокруг щиколотки последнюю пуговку в петельку. Затем он обрамляет шею несколькими пшиками цветочного парфюма и направляется к дверям, выпускающим в гущу начавшейся шумной подготовки, судя по доносящимся с первого этажа звукам суматохи под командным голосом распоряжений Чимина. Но не успевает Тэхён переступить порог комнаты, как его взгляд падает на самого видного мужчину мечты. В момент скрипа отворившихся дверей, с которых не сводились его уставшие глаза, он отталкивается от стены напротив и делает два шага навстречу появившемуся главному герою всех своих мыслей, пока тот подавляет внутренний писк, что так и рвётся из него наружу от неожиданности и досадно быстрого наступления одного из этапов создания пустого пространства. — Доброе утро, Тэхён, — бархатным тоном встречает его Чонгук, замирая на месте прежде, чем наткнулся бы на точёную руку, выставленную вперёд в останавливающем жесте. — Доброе утро, Мистер Арди, — тусклой монохромной формальностью отзывается по-особому обворожительный сегодня обладатель этой руки. — Мистер Арди? — переспрашивает потерянный в бесцветности. — Почему не Чонгук? — и протягивает свою смуглую широкую ладонь в надежде увидеть в ней контраст с полупрозрачной и изящной. — Данное обращение более уместно, — поясняет Тэхён, опуская глаза с предательскими строками противоречия сказанному. — И я предпочту, чтобы вы более ко мне не прикасались, — он решительно отстраняется от смуглости и ширины, закрывает за собой дверь комнаты и подобием уверенной поступи топает к лестнице. За спиной слышит ускоренные шаги догоняющего его Чонгука, у которого в голове полный бедлам из-за нежданного отвержения, отчего в голосе у него проскальзывают чуть ли не хнычущие ноты: — За что мне немилость такая ужасная, да ещё и невыносимый запрет касаться? — Впредь не желаю нарушать ваш душевный покой, — озвучивает Тэхён причину, что фундаментом пространства пустоты закладывается. — Постойте, дайте шанс объясниться, — пытается обогнать его на лестнице Чонгук, спускаясь на пару ступеней ниже. — Выслушайте меня ещё раз. Помимо вче... — Нет, — безжалостно прерывает Тэхён, впервые отказываясь слушать витиеватые, но всегда насыщенные выразительностью речи. — Обойдитесь без слов, если желаете мне что-то сказать. Чонгук так и умолкает, оставаясь неподвижно стоять на занятой собой ступеньке. Разбит в пух и прах. Удостоен недолгим, неоднозначным, больше твёрдым взглядом сиреневых глаз. Покинут обходом слева, даже случайно не задевшим плеча. Лишён шанса, но огрет условием. Отвлечён насущным, казалось, спустя до предела растянутые отчаянностью часы, но на деле всего-навсего пару жалких минут, в которых Чимин по просьбе Тэхёна перекроил состав двух уже сформированных для игры в шарады команд. Изначально деление выглядело следующим образом: Грей, Пьер, Чонгук, Тэхён по одну сторону постановочных представлений, а Юнги, Эдмунд, Генри и, собственно, сам Чимин по другую. Теперь же всё с ног на голову перевернулось и похоже на бунт вперемешку с тем самым вызовом на прямую конкуренцию, которая печально подтверждённым образом ведёт за собой ревность уже не только у основного испытуемого Пьера, но и у его закадычного друга. Трое омег объединяют свои силы и фантазию, призывая к себе Эдмунда и отправляя оставшихся альф меряться оригинальностью идей, из-за чего вновь обделённый, словно получивший негласное «изгой» табличкой на шею Ведвил негодует, незамедлительно предпринимая попытку исправить далеко не первую превратность, приключившуюся с ним: — На кой чёрт вы берёте к себе Эдмунда? Да он кроме медицинских заумных слов ничего не знает. Берите меня. Мой кругозор настолько же обширен, насколько шикарна актёрская игра. Пока в дополнение к аргументам в свою пользу он встаёт во всевозможные позы, демонстрирующие его колоритную фигуру и с еле заметной горбинкой на носу профиль в различных ракурсах, призывая этим обратить внимание на не менее, по его субъективному мнению, шикарные внешние данные, Пьер вносит свою глумливую лепту: — Слизняк паршивый, да ты просто боишься ударить в грязь лицом в случае, если будет загадано медицинское заумное слово. — Помалкивай, плешивый французишка, — с насмешкой отражает глумление Ведвил. — С твоим-то словарным запасом английских слов как бы собственной мордой в этой грязи не оказаться. Следом вмешивается косвенный фактор начала сие перепалки и вынуждает захлопнуться открывающийся для очередной атаки рот Биенора. — Это командная игра, — напоминает им Эдмунд. — Свои мысли по поводу разгадки вы озвучиваете команде, затем выслушиваете остальных участников, после совещаетесь и в итоге вместе, — наделяя значимостью, подчёркивает интонацией последние буквы объединяющего наречия, — принимаете окончательное решение. — Благодарю, Эдмунд, — подхватывает Чимин. — Вы оказались единственным, кто из вчерашнего инцидента вынес верные выводы и не выуживает из ничего повод для конфликта, — он стреляет ангельскими стрелами из прищуренных в укоре глаз в косо посматривающих друг на друга альф и завершает наставления озвучиванием плана дальнейших действий: — Сейчас мы окончательно сформированными группами дружно расходимся по комнатам, где нас ожидает вкусный завтрак, за которым можно обсудить все нюансы подготовки к игре. Требуется придумать слово, разбить его на два самостоятельных по смыслу и разработать сценарий трёх постановочных сцен для демонстрации двух получившихся составных и одного основного слов. Его и нужно будет отгадать команде-сопернику. Вся мебель и вещи этого дома в вашем полном распоряжении. Приятного всем времяпрепровождения, — по-заговорщицки хихикнув в конце, Чимин подхватывает под локти своих друзей и уводит их в одну из комнат, попутно призывая Эдмунда не отставать. Тот и не отстаёт, гуськом следуя за прекрасным в тройной дозе, будучи провожаемым колючим взглядом чёрных омутов. А вернул их обладателя из чувства прострации в реальность пинок под колени от Пьера. Сделал он это, тихо подкравшись к другу по лестнице во время пояснительной тирады Чимина, из-за чего Чонгук чуть не перевернулся через перила, в последний момент удерживая себя на ногах. Тогда-то он и уловил в жужжании над ухом француза причинно-следственные связи ещё более плачевной обстановки, чем до его попадания в прострацию. А ещё увидел наглядно, когда отыскал среди гостей и снующей тут и там прислуги волшебного туата, который даже не обернулся, когда скрывался из виду, ведомый Чимином и спрятанный за закрывающей на него обзор спиной несостоявшегося ухажёра в лице какого-то там Бонна. Эдмунд для Чонгука — тёмная лошадка. Кто бы что ни говорил, а он явно занимает нейтральную позицию, что указывает на его сомнительную определённость. За внимание Чимина альфа не борется так рьяно, как Ведвил и Биенор, проявляя себя с позиции сдержанности. По выводу Чонгука прекрасно понимает Бонн всю тщетность попыток добиться заведомо несерьёзного и не стремящегося к браку кандидата в спутники жизни, поэтому в уме держит запасной вариант, коим Тэхён является. Вчера он носом прочувствовал и его бессмысленность, однако не до конца. Это видно по тому, как Эдмунд, прикрывая дверь комнаты уединения первой команды, бросает в чёрные омуты недвусмысленные камни своих мутно-мшистых зелёных глаз.

***

— Анубис, — звучит очередное предложение от Тэхёна, которое, как и три предыдущих, скорее всего, ждёт неодобрение. — Это ещё что? — дивится Чимин, лениво закидывая красную виноградинку в рот. — Не что, а кто, — поправляет его Тэхён. — Так звали одного из древнеегипетских богов. Если кратко, то Анубис отвечал за погребальные ритуалы и являлся проводником умерших в загробное царство. В его основные задачи входило взвешивать их сердца, определяя, насколько они грешны, и следить за ходом бальзамирования тел. — Звучит вполне годно для реализации, — вариант берётся в разработку весьма придирчивого Юнги, несогласованно взявшего на себя обязанности лидера. Это по его милости разработка сценариев всё ещё не сдвинулась с мёртвой точки, хотя каждый из участников уже озвучил ряд своих идей. Каждый, кроме него самого. — Часть с «бис», например, можно представить сценой повторного выхода актёра к аплодирующим зрителям после завершения спектакля. — Или оперного певца! — поджигая нарастающий в груди энтузиазм, восклицает Чимин. — Им буду я, а вы станете моими истинными почитателями, которые поклоняются моему священному голосу и зовут вернуться, не желая принимать завершение непревзойдённого выступления. — С этим мы легко справимся, — подхалимничает Эдмунд, пододвигая к омеге блюдечко с дольками почищенного им для него апельсина. — Но что же делать с частью «ану»? Мне вот совсем ничего путного в голову не приходит. Чимин, кокетливо принимая знак внимания и ловя обращённый на себя любопытствующий взгляд, отвечает с будто бы скрытым подтекстом: — А вы у Тэхёна спросите. Он наверняка уже всё придумал, — и бровями играет, указывая на юношу, у которого чай лишь в последнюю секунду выбирает пойти по верному пути, обходя заманчивую перспективу выйти обратно через нос. Тэхён и не думал, что обсуждение его идеи зайдёт так далеко. Был уверен, что никому она не понравится, но озвучить хотелось. Он действительно продумал все три сцены и теперь, когда Бонн с лёгкой улыбкой на губах вопрошающе на него смотрит, как, впрочем, и все остальные, ему становится дурно от того, что придётся озвучить пояснения, касаемые первой части слова. Потому что они не прозвучат прилично. Даже из его непорочных уст. — В шумеро-аккадской мифологии есть верховный бог Ану, — прокашлявшись, пытается поделиться толкованием задумки смущённый Тэхён. — Хранитель могущества, судья и отец многих богов явлений природы. С рождением одного из них и связана одна занимательная легенда, — на этом моменте он запинается и, следуя на поводу своей стыдливости, скороговоркой отчеканивает: — Я расскажу её Юнги, а он решит, подходит нам она для воплощения в постановке или нет. Мысленно благодарить вселенную мифов за проявленную благосклонность начинает, когда Юнги сразу его поддерживает: — Правильно, так будет намного быстрее, чем безрезультатно потратить на обсуждение всей группой уйму времени. — Но это ведь вы бойкотируете все наши идеи, — реагирует Бонн, состроив гримасу особы, задетой несправедливостью. — Если вы считаете варианты «мыловарение» и «мать-и-мачеха» достойными внимания, то приношу вам свои искренние извинения, — насмехается над ним Юнги, сохраняя при этом степенный вид. Чимин заливисто хохочет, не собираясь оправдывать некоторую банальность мышления одного из своих ухажёров, который молча начинает чистить ещё один апельсин. Надо же чем-то себя занять, пока один омега над ним потешается, а двое других шушукаются, засев в подушках под декоративной пальмой. Тэхён там, выдохнув наконец половину собравшегося в нём смятения, полушёпотом знакомит Юнги со своим определённо занятным знанием. Заключается оно вот в чём: упомянутый бог Ану, в некий явно несчастливый для себя час перекочевав с каменных рельефов шумеров и аккадцев на рельефы хеттов и хурритов, оказался втянут в настоящую передрягу, где его свергнул собственный сын Кумарби. Заточил узурпатор отца в темнице, а когда тот сбежать попытался, поймал и в придачу к предательству ещё и лишил его гениталий. Пролилось из места жестокой расправы семя на землю и в этот же миг родился из него бог грозы Тешуб. Дальнейшие события легенда умалчивает, но и имеющейся информации с лихвой хватит для эффектного представления, думается Юнги. Пропитавшись терпким предвидением реакции Эдмунда, он ему без обжалования своего единоличного решения отводит роль бога Ану, окончательно утверждая предложенный Тэхёном вариант. Придерживая уже заболевший от смеха бок, Чимин перенимает настроения Юнги и предлагает не говорить альфе вплоть до самого выступления, что именно от него будет требоваться. Пусть импровизирует, параллельно принимая нелицеприятный факт, что его мнение не то чтобы никто не удосужился учесть, а даже не посчитал нужным узнать. Юнги поручает ни о чём не подозревающему Эдмунду подготовку декораций и реквизита для сцены, где будет демонстрироваться процесс погребения для визуализации образа Анубиса. Не встречает от него уточняющих вопросов о первой части принятой в работу шарады, поэтому тотчас устремляется на поиски материалов для костюмов оперного певца и неегипетских божеств. Чимин же вручает альфе помощника в лице Тэхёна, аргументируя тем, что кому как не ему знать всю подноготную мифологических ритуалов для мёртвых. Бонн против такого расклада не выказывает протеста, обходительно приглашая омегу поделиться увлекательными подробностями, что пригодятся для театральной постановки. Тэхён на приглашение отвечает согласием и уходит с ним на исследовательское скитание, а Чимин присоединяется к Юнги. К обеду комнаты команд подвергаются глобальной перестановке и кипят развёртыванием условных мастерских по пошиву, перекройке, вырезанию, склейке и прочим ручных ремёслам. Пока двое омег и привлечённая к делам прислуга перебирают всевозможные ткани, а Эдмунд расчищает пространство от мебели, Тэхён вырезает из картона маску шакала. Ножницами орудует ловко, а вот мысли свои путает. Ровная их нить наткнулась на Чонгука и расплелась, перекрутилась, превратившись в сбивчивый клубок, когда встреча случайная произошла в одном из коридоров, где кроме них двоих поблизости лишь Эдмунд был и по просьбе Тэхёна снимал с карниза жёлтую гардину, подходящую для наряда Анубиса. Тогда Чонгук обратился к Тэхёну, сообщая о том, что уезжает в город за покупкой реквизита, не нашедшегося в доме, и предлагая приобрести то, что, возможно, также требуется омеге, но отсутствует. Однако ответ он получил не от того, к кому обращался, а от Бонна, который попросил его прикупить художественные кисти и масляные краски. За то, что так ничего и не сказал, а просто отвернулся от самого предупредительного мужчины мечты, растерявшись от одного только его виноватого вида, Тэхён себя корит. Не через игнорирование он планировал пространство пустоты создавать, а следуя правилам общепринятого этикета, где ключевым является общение без дозволения лишних вольностей как себе, так и собеседнику. Но сделанного не исправить, и Тэхён утешает себя только тем, что не видел, как его пренебрежительное поведение, да ещё в компании Эдмунда продемонстрированное, отразилось на настроении Чонгука. Альфа вернулся совсем недавно, передал Тэхёну кисти и краски через Чимина, а сам заперся в той комнате, где его команда расположилась. При этом её остальные участники переместились с подготовкой в общую залу. Эти непредвиденные, но весьма интригующие действия не скрылись от всевидящего ока Юнги. Подловив Грея и протащив его за собой к укромному пространству под лестницей, он приступает к утоляющему любопытство допросу: — Что вы задумали? Почему не следуете установленным правилам? — А что не так? — одним вопросом на два отвечает маркиз, изворотливостью растягивая неожиданно предоставленные ему минуты наедине с любимым. — Вы быстрее нас закончили обсуждение. Реквизит не искали. Отправили Чонгука в город. Сами в его отсутствие прохлаждались по большей части, не выходя из комнаты. А сейчас так и вовсе его одного оставили, а сами бардак наводите в том месте, где вас быть не должно, — с расстановкой перечисляет Юнги, в процессе переходя от аргументированного шёпота до укоризненного шипения. Слушая в большей степени нелицеприятное мнение о своей команде, Грей на середине озвучиваемого перечня позицию обороны занять рвётся, но, дослушав до конца, передумывает. Понимание факта, что именно так всё со стороны и выглядит, приходит к нему без задержек, поэтому ему остаётся только приоткрыть завесу на истинное положение дел: — Мой милый Юнги считает, что Чонгук — пострадавший от нас, нерадивых. Но на самом деле это он всем заправляет. — Подробнее, — приказывает ещё более заинтригованный. — Что я за это получу? — Грей не упускает возможность получить вознаграждение за раскрытие секретов. Юнги хмурит свои тонкие брови и руки на груди в возмущении складывает, сдерживая их от размаха на подзатыльник за выставление требований. На поводу таких уловок идти и не думает, неоднозначность в самоуверенности выказывая: — Решу, когда произведу оценку ценности информации. Маркиз влюблённо улыбается, от вида такого омеги голову теряя, что ясно обозначает то, как он мысленно уже предопределил исход неоднозначности. — Скажу только, что пока Чонгука не было, мы репетировали, а теперь будем мастерить декорации и всё остальное для первых двух сцен, которые будут представлены вам в общей зале, — предупреждая очевидный вопрос, Грей прикрывает указательным пальцем открывающийся рот своего жениха и, качнув головой, ставит точку в расспросах: — Так надо. Затем он мягко, но решительно толкает Юнги к стене и аккуратно прижимает, ладонь разместив в области между ключицами. Пальцами двигаясь по шее, альфа достигает подбородка и приподнимает его, встречаясь с округлившимися глазами. — Не смей, — убирая учтивость из речи, предупреждает Юнги. — Вчера ты был не против, — полушёпотом Грей отбивается от предупреждения в том же ключе, наклоняясь ближе к желанным губам. — Сегодня против. Юнги непреклонным остаётся и всем своим упрямым видом понять даёт, что не передумает. Сокрушённый отказом Грей головой поникает, а рука его обессиленно спадает вниз. — Тогда просто обними меня, — обречённо просит он. Омега просьбу выполняет и утыкается лбом в грудь альфы, после щекой прижимаясь. Руки за спину его заводит и плавные поглаживания извинений за очередное пренебрежение тёплыми чувствами ладонями оставляет. Его самого крепко сжимают в объятиях родных, но таких чужих. На макушке в медные пряди поцелуи и потоки тихих признаний в любви вплетают. От слов этих, искренних и нежных, покаявшиеся ладони пальцами за ткань жилета маркиза цепляются, с силой злости на самого себя, бездушного, её сминая. Юнги, превозмогая противоречивость чувств, взгляд поднимает и кое-что вымолвить желает, но, зажмуренные веки приоткрыв, внимание его захватывает не голубой океан очей Грея, а мелькающая в приближении тень на полу. Владельцем её оказывается Пьер, жующий абрикос. Он держит целую корзинку этих свежесобранных фруктов и замирает на месте, завидев в полумраке угла под лестницей слившуюся в одно целое пару. — Да чтоб меня! — по глазам хлопает свободной ладонью Биенор. — Я ничего не видел, продолжайте, — поспешно заверяет он застуканных, вслепую пытаясь встать на путь, которым до непредвиденной остановки шёл. Особая атмосфера бесследно вместе с ним испаряется, и Грей высвобождает Юнги из плена своих рук. Разворачивается, вслед за французом последовать намереваясь, но его за рукав Юнги хватает и, на носочки встав, к уху припадает, через него надежду прямо в сердце пуская: — Вечером. Уходит омега быстро, оставляя позади себя не только воспрянувшего духом Грея, но и всё ещё не дошедшего до залы Пьера. Француз лишь удивлённо мычит, обдуваемый сахарным шлейфом, что настигает его после того, как маленькая фигура проносится мимо него со скоростью звука. Ощущая досаду от своего в край неуместного появления, что помешало любовной тайной встрече, он разочарованно цокает и без всяких сомнений идёт отыгрываться на Ведвиле.

***

Спустя несколько часов после обеда и вынужденного перерыва, потраченного на короткий отдых, обе команды объявляют о полной готовности к игре. Начинается она с громкого хлопка и появления на сооружённом театральном помосте Эдмунда. На лице его борода из порезанной меховой шапки, длинные волосы спрятаны под тюрбаном. Поверх него располагается тиара с рогами. Тело полностью покрыто плотной ниспадающей до пола тканью, украшенной бахромой, а на талии — стянутой поясом. Бонн занят тем, что пытается высвободиться из заковывающих его цепей. Затем, успешно справившись с этой задачей, он начинает бегать кругами, то и дело с опаской оборачиваясь назад. В какой-то момент из-за ширмы выходит Юнги, облачённый в похожий наряд, и бросается вдогонку за Эдмундом. Когда омега его нагоняет, между ними завязывается своеобразная драка. Своё завершение она находит в победе Юнги, который грозно выдёргивает из-под пояса альфы тканевый мешочек. Торжествующе вздёрнув руку с трофеем вверх, он отходит от находящегося словно в агонии Бонна, сжимающего ногами и зажимающего ладонями область паха, и опускает взгляд вниз, обращая внимание зрителей на высыпающиеся из мешочка тыквенные семечки. В это же время раздаются громогласные звуки ударов о бубен. Из места на помосте, куда приземляются семечки, начинают вылетать длинные белые и голубые шейные платки, а минутой позже прямо оттуда царственно вылезает Чимин в тёмно-сером, почти чёрном костюме с пришитыми молниями, вырезанными из бумаги тех же цветов, что и платки. Под усиливающиеся звуки бубна он величественно раскидывает руки в стороны, демонстрируя ещё больше молний, но уже свисающих с его рукавов. Опускаются драпировки, извещая о конце первого акта и наступлении возможности обсудить увиденное. Щепетильный момент в роли Эдмунда не оставляет равнодушными Биенора и Ведвила. Они, смекнув в чём дело и найдя единственную на данный момент точку соприкосновения в остротах по этому поводу, гогочут, что есть мочи, пока Грей спокойно совещается с Чонгуком. После выхода на бис к лихорадочно аплодирующим почитателям бескрайнего таланта оперного певца в исполнении Чимина, блистающего что собой, что нарядом, усыпанным разноцветными пайетками, на помосте появляется четырёхколёсная садовая повозка, замаскированная под гроб. В нём с закрытыми глазами и сложенными на груди руками неподвижно лежит Тэхён, обмотанный марлей с ног до головы. Вокруг гроба возлежат свёртки и корзины, наполненные различными яствами. Всё это выглядит как подобие даров. Две фигуры спереди в белых махровых халатах сидят, склоняясь лбами до ковра в вознесении молитв. Их поклоны направлены в сторону Эдмунда, который реабилитирует себя в образе иного бога с головой шакала. В одной его раскрытой ладони покоится перо, в другой же — статуэтка в виде анатомического сердца человека. Он балансирует руками, изображая весы, и вскоре уравновешивает их. Тогда белёсые фигуры поднимаются с колен и увозят гроб за ширму, медленно следуя за мужчиной в маске зверя. На этом выступление первой команды завершается, и вторая команда уединяется для финального обсуждения. Выбрав Грея в качестве глашатая, они озвучивают его рассудительным голосом догадку и ловко разгадывают шараду, после ссылаясь на то, что без обширного багажа знаний Чонгука в такой специфической области как древние мифы, у них бы ничего подобного не вышло. Вместо того чтобы похвалить себя за верное решение быть с ним в разных командах для равного разделения сил из-за этих вот познаний, Тэхён пуще прежнего поникает. Ведь будь они вместе, как первоначально планировал Чимин, игра выдалась бы куда веселее, а итог не стал бы предсказуем. По крайней мере, для него. А что уж говорить про все этапы подготовки на пару с альфой, который понимает с полуслова и витает с ним в одних и тех же облаках фантазий… Словно во имя исцеления последний феномен взаимосвязи их душ врывается в клюющее весь день самого себя сознание Тэхёна, когда третье представление второй команды обступает его в буквальном смысле со всех сторон. Размываются в памяти два предыдущих. Кажется, там Ведвил играл роль какого-то американского президента. Он пришёл к кузнецу Грею и отдал ему столовое серебро, получая от него после переплавки и доработки монеты. Затем, вроде как, кузнец превратился в фермера, занимающегося клеймением быка с помощью какой-то кочерги с прикреплённым условным картонным знаком на конце, что прислонялся к боку животного. Им был Биенор, покрытый шкурой медведя, до этого мирно лежавшей в кабинете отца Чимина. А шнур с кисточкой на конце, имитирующий хвост, красующиеся на голове француза рога и дверное кольцо на пол лица смогли дополнить часть этого свободного дикого зверя, превращая его в одомашненного тяглового. Должно быть, всё было именно так, но Тэхён не ручается, ведь только красочные детали кульминационной сцены более подробно сохраняются у него на подкорке. В них образ существа с торсом человека и телом лошади, раненного стрелой в ногу из лука грека, дух в пещере испускает. Его последние минуты жизни, в которых он, пребывая в мучительных страданиях, отказывается от своего бессмертия в пользу мятежного титана Прометея, старательно отыгрывает Генри. В роли псевдоубийцы рядом с ним находится Пьер, с горечью утопающий в последствиях неосторожного поступка, что тяжким бременем ложится ему на совесть. Кто это, если не Хирон, случайно словивший собой пущенную Гераклом стрелу с отравленным наконечником? И что это, если не созвездие Центавра, возникшее сверканием на стене комнаты, плавно погружаемой в темноту после того, как срывается импровизированный занавес? Чонгук гасильником медленно тушит огонь основного света, открывая вид на яркость целого созвездия, и, когда в западню металла попадает последняя свеча, снимает остальные непроницаемые драпировки. Мерцание звёзд на соседних стенах открывается взору восхищённых зрителей. Они оглядывают созданное вокруг них ночное небо, задирают головы и замечают, как зеркальный потолок создаёт иллюзию бескрайности, стирая границы пространства. Звёзды Чонгук смастерил, поместив фитили и воск в отличающиеся по размеру аптекарские бутылочки синего, жёлтого, бирюзового, зелёного и фиолетового цветов. Сформировав из верёвок хитроумные переплетения и развесив их вдоль стен, он поместил среди них бутылочки на необходимом друг от друга расстоянии, надёжно закрепляя. Таким образом, помимо заглавного созвездия Центавра, образовались и другие звёздные скопления, не менее зачаровывающие своим дрожащим ярким миганием. — Центавр, Гидра, Паруса, Волк, Южный крест, — бормочет себе под нос Тэхён, обводя искрящимися глазами каждое из перечисленных им созвездий. Ничего иного он не видит и ни один звук не слышит. Он крылья отрастил и парит в вышине обманчивых небесных тел. Взлетает, пикирует, кружит и снова взмывает, не в силах вдоволь налюбоваться сказкой. Создателя неба отыскать его невидимая сила призывает, и он ей повинуется. Мечется увлажнёнными зрачками в сумасбродных попытках и вздрагивает, когда его лианы чёрной пропасти подхватывают и за собой в бездну утягивают. Последнее, на что обратить внимание он успевает, прежде чем в ставшем навеки заветном месте крылья вновь расправить, это свою заколку, что приколота к воротнику белой рубашки Чонгука. А ведь Тэхён даже не заметил, в какой момент его украшение было похищено самым изобретательным мужчиной мечты. Что между этими ненормальными влюблёнными происходит, Чимину постичь не дано, однако в самом начале бормотания привороженного Тэхёна название основного созвездия подцепив, он без совещаний с остальными выкрикивает отгадку шарады, после чего, получив подтверждение о её правильности, зазывает всех покинуть душные помещения и прогуляться по саду перед сном. К его немалому удивлению, ведь хотел он сим призывом оставить пару наедине, Чонгук уходит вместе со всеми, оставив Тэхёна одного. Тот догонять их не поспешил, отчего Чимин оставляет всё как есть и окружает себя тремя весёлыми, но заметно уставшими под натиском насыщенного дня мужчинами. Делясь с ними впечатлениями и раздавая им за старания баллы для рейтинга, что в наказание за бои до сих пор ведётся, краем глаза он подмечает, как помолвленные уединяются в беседке, а Чонгук так и вовсе покидает территорию виллы, направившись в сторону местной реки. К полуночи, не досчитавшись одного, обитатели загородного дома возвращаются, расходятся по покоям и засыпают. Примерно в это же время огни в бутылочках полностью затухают, и только тогда Тэхён оставляет одно из новых гнёздышек своих грёз. Но, оказавшись в постели, у него уснуть ни в какую не выходит, и с дробью капелек дождя по крыше его установление связи со снами окончательно претерпевает крах. Накидывает омега шёлковый халат на плечи, неприкрытые воздушной пижамной майкой на бретелях, и выходит на балкон. Оценив ширину внешнего подоконника и размеры козырька, приходит к выводу, что обустроить себе зону для расслабления под излюбленные звуки у него вполне выйдет. Уходит за подушками и тонким пледом, вскоре возвращаясь и умещаясь во всё-таки узковатом, но уютном местечке. Занимает подходящую позу и веки в умиротворении прикрывает, как слышит стук в дверь. В столь поздний час мало кто осмелится потревожить его из прислуги, а у хозяина и гостей дома вряд ли найдётся дело, что не подождёт до утра. С такими мысленными рассуждениями Тэхён подходит к двери и тихо спрашивает: — Кто? — Преданный страж, — сдавленно отзывается на вопрос явившийся Чонгук. — Сжальтесь над ним и позвольте подле себя мелодией дождя насладиться. Тэхён, не отдавая себе отчёта в действиях, дверь мгновенно ему открывает, позабыв о своём внешнем виде, приличиях и утренних планах по созданию пустого пространства. — Волшебный туат позволяет, — выпаливает он, и только потом разум приступает обрабатывать нарисованную перед глазами картину, где самый удивительный мужчина мечты в приглушённом коридорном освещении изображён промокшим под дождём. С минуту они смотрят друг на друга, не отрываясь. У каждого из них в голове перекати-поле проносится, что всё лишнее с собой забирает и оставляет лишь зёрнышки действительности. Они ростками вытягиваются, провозглашая, что с переходом за грань безвозвратно меняется степень допустимой откровенности и выдаются права на снижение благопристойного восприятия. — Примете? — непроизвольно сглотнув, первым подаёт голос Чонгук, вопрошая с протягиванием закрытой баночки из прозрачного стекла. — Успел словить для вас живые звёзды. Он за порог осторожно переступает и в руки, к которым прикасаться нельзя, свой дар, не нарушая запрета, передаёт. Тэхён его принимает, вдохновлённые брови в полёт восторга отправляя. В сиреневых зрачках блики от и вправду живых звёзд отражаются, когда поближе к глазам подносится баночка со светлячками. Очередная глава сказки расцветающего умилением Тэхёна заполняется чудными строками, что диктуют ему прелестные насекомые, по секрету рассказывая, как за ними альфа по речным зарослям гонялся и договаривался на сделку, в которой пообещал укрыть их от скорого дождя в обмен на маленькую услугу: порадовать одного волшебного туата, становясь причиной его мечтательной улыбки. Обе стороны условия заключённого уговора успешно выполнили. Это ощущают оставшиеся сухими светлячки, и видит любующийся аурой счастья Чонгук. Тэхён исписанную страничку переворачивает и писать от себя уже начинает, помечая, что запреты все отменяет. Омега это в сноске указывает, что проставляется после предложения о том, как он молчаливо предлагает Чонгуку полотенце, при передаче ласково проведя подушечками пальцев по его ладони. Альфа их словить пытается, но Тэхён игриво уклоняется и убегает на балкон, оставив в тепле комнаты у кровати светящуюся баночку со звёздами. Они его зримым снотворным станут, когда он вновь попытается уснуть. Чонгук, наспех промокнув полотенцем лицо и волосы, за облаком шёлка следует, что будто таинственной дымкой влечёт его в мир другой стороны. За ним оттуда пришли. Туда его постоянно призывает звонкий голосок. Именно об этом мире слагает правдоподобные предания мелодия дождя. Расположившись у балконного окна неподалёку от Тэхёна, примостившегося на подоконнике, он в них рассеянно вникает. Его отвлекает не только столь близкое присутствие манящего волшебства, но и ноты капель, что выбиваются из общего потока мелодии. Распознавая звуки, Чонгук их значения разбирает, но понимает, что без Тэхёна ему со всем до конца не справиться. То и дело из-под приоткрытых век на него поглядывая, он к нему всё же за помощью решается обратиться: — Обрывистые капли спрашивают, разгадал ли преданный страж вашу сегодняшнюю загадку? — Разгадал, — сразу подтверждает Тэхён, прикусывая изнутри губу, чтобы не выдать своего ликования по этому поводу. Он вообще себя еле на месте удерживает от всего произошедшего и происходящего. На мелодии дождя сосредоточиться так и не смог, поэтому тихонечко ждал, когда же Чонгук её прервёт. В нетерпеливом ожидании он каждый брошенный невзначай чёрный взгляд на себе ощущал, и закрытые глаза ему в таком деле нисколечко не стали препятствием. Теперь же его ресницы вверх взметнулись и плавно порхают, украдкой прикрывая блеск оправдавшегося предвкушения. — Осторожные капли интересуются, появился ли у него шанс объясниться? — далее расшифровывает послания дождя Чонгук. — Появился, — омега плед повыше натягивает, имея волнующее предчувствие внутри. — В таком случае приглушённые капли уточняют, знает ли волшебный туат, в чём суть французского поцелуя? — альфа предчувствие во сто крат усиливает, медленно сокращая площадь пустоты пространства. — Разумеется, знает, — а о том, что уровень осведомлённости Тэхёна соответствует скромным описаниям из цензурированных любовных романов, Чонгука просвещать не обязательно. — Тогда размеренные капли хотят знать, был ли он согласен свой первый, притом весьма откровенный поцелуй с преданным стражем на всеобщее обозрение выставить? — немаловажный момент проясняет Чонгук, поле зрения Тэхёна до одного себя сужая. Тот паузу от расспросов берёт, серьёзно задумавшись над поставленным вопросом, в котором логика на пару с оправданием уклончивости альфы скрывается. Может, он был не согласен, но снимать с Чонгука ответственность за проявленную отстранённость и до вчерашнего вечера Тэхён не собирается, поэтому быстро находится с ответом: — Он был не против заменить его на поцелуй в ту же щёку. Никто бы не стал проверять, о каком именно поцелуе шла речь в написанном на бумажке задании. Чонгук улыбается краем губ и свой коронный озорной прищур на краткий миг являет. Головой при этом в отрицании покачивает и зачем-то очки омеги снимает. Он затем их в сторону откладывает и аналогичное дело с пледом вершить приступает. — Зовущие капли говорят, что вы совсем меня не жалеете, и просят загадать вам одну загадку, — в процессе проделываемых манипуляций складывания лишней вещи будоражащим тоном не забывает выбить из Тэхёна последнюю возможность рациональной оценки реальности. — Сейчас я не в состоянии её разгадать, — он правдой защищается от смелых догадок, добровольно им сдаваясь. — Я переделаю её в небольшую историю с добавлением разгадки, — Чонгук капитуляцию безоговорочной делает, приземлившимися по обе стороны от Тэхёна руками закрывая путь к отступлению. — Один мужчина поцеловал нежную щёку своего возлюбленного. Не думал он, что этим опрометчивым действием хлопковую нить разорвёт и выпустит томящиеся желания. Расплатой одно из них сразу настигло освободителя, но претворить его в жизнь он не смог и за это в пепел превратился, — как и подобает заложенной между ними традиции, сокровенная разгадка альфой шепчется на ушко: — Развеялась серая пыль по ветру, а возлюбленный так и не понял, что сгорел мужчина от неудовлетворённого желания попробовать вкус самых притягательных для него губ. И не укрыть уже порхающим ресницам от Чонгука блеск мириад звёздных крупиц сиреневого неба, как и не удержать ничему другому кроткий шелест разжигающего огонь ветерка: — Не знал мужчина, что эти губы только и мечтали быть испробованными им. Донельзя близко, запредельно чувственно: — Я ему передам, когда вслед за ним пеплом стану. Потому что нет спасения от огня желания. Есть необъяснимое, немыслимое удовольствие, охватывающее всё тело Чонгука вместе с жаром пламени. Оно поглощает, растекается по венам всего от лёгкого прикосновения к распахнутым мягким губам. Высвобождается под тщетно подавляемый Тэхёном отголосок нахлынувших лавиной ощущений познания того самого неизведанного. В момент сжатия длинными пальцами ткани рубашки на мускулистых плечах пламя искриться багровыми всполохами начинает и умелый язык на пробу вкуса направляет. Пьянящей сладостью он впитывается, покалывает, словно яд, и остаётся внутри, становясь элементом в организме альфы, без которого впредь существовать ему лишь в муках предстоит. Неторопливый, тягучий, разнеженный поцелуй впоследствии превращается в жадный. Воздух тяжелеет, уплотняется, стягивается, одним на два сбивчивых дыхания становится, но для Чонгука дурманом ландышей разбавляется, что ещё больше его распаляет. Он плавно раздвигает стройные ноги Тэхёна. Становится между ними, действуя незаметно для поглощённого эмоциями юноши. Неугомонными руками пробирается под невесомый материал его сорочки и тонкую талию обхватывает пылкостью горячих пальцев. За то, что от них розовые следы на полупрозрачной коже поселит, награждается иль проклинается тихим несдержанным стоном, отчего обмякшее под напором тело плотнее прижимается к окну. Прежде в разрядах тепла ладонями, плечами и ключицами на частицы расщепляясь, Тэхён и вообразить не мог, что распадётся на них всем своим существом, когда искусанные губы до его пунцовых доберутся. Нисколько не возражает. Оказывается, он этого неистово желает. Себя разрушает и самостоятельно собрать не рассчитывает. Каждую его крупицу, песчинку, пылинку всё равно Чонгук поймает и заново собранное волшебное создание растерзает. Он ему короткую передышку даёт, ненадолго отрываясь от покрасневших губ. Подбородок лакомый прикусывает и раскалёнными мотыльками шею покрывать приступает, пока его влажные волосы взъерошивают, путают, тянут. Плутая в насыщенном тумане полуобморочного состояния, Тэхён чувствует, как Чонгук его под дрожащие коленки подхватывает, а сам к нему ещё теснее приникает. И на границе забвения от накала необычайной близости омега слышит, как заколдованный чарами стук сердца альфы сливается с мелодией дождя и безумными ударами, что отчётливо раздаются в унисон из его собственной груди. — Мне дóлжно просить у вас прощения, — выдыхает Чонгук на вкушённую им бархатистость чувствительной шеи, дополняя проникновенным голосом звенящий возрождением мотив. — Пора прекратить губить себя и вас, но у меня не получается. Он носом ластится к нежной щеке, которая свой поцелуй таки получает, и мысленно испепелённого себя в горстку сгребает от того, как взволнованный шёпот его обречённую единицу остаточного контроля сметает: — Знайте, если получится, я вас никогда не прощу. Звать перестану, а ещё… Тэхён договорить не успевает. Его губы вновь волна бушующего океана накрывает, пока он к воздвигнутому водой алтарю самого желанного мужчины мечты всего себя без остатка возлагает. Вместе с настоящим и будущим. Судьбой и злым роком. Жизнью и смертью. Лишь с ним готов он вечность жить, а без него — исчезнуть.