Мелодии темноты

***

Янтарные блики, призванные лучами солнца, бодрящий танец исполняют в сонных распахнувшихся очах, пробудить которые им не так-то просто в восемь часов утра буднего дня. Веки частым морганием и пальцы резвым трением изгнать последние щепотки сонливости к ним присоединяются. Затяжной зевок запускает мыслительные процессы, и Юнги, вяло потянувшись, окончательно приходит в себя. Болезненно простреливает у него одновременно в двух местах: в многострадальной пояснице, что является результатом минувшей взбалмошной ночи, и в голове, где ураганом проносятся воскреснувшие воспоминания о ней. Захоронить их в глубинах беспамятства, как и фрагменты, оставленные двумя предшественниками, омеге не удалось. На соседней части не кровати — нескольких сложенных друг на друга матрасов — сопит его жених. С ним у Юнги было всё, что между влюблёнными происходит впервые: первое свидание, первое сплетение рук, первые объятия, первый поцелуй и первый секс. Последнее, как того требуют строгие нормы общественной морали, непоколебимо имеет место быть только после свадьбы. Именно так честь омеги сохранится в целости для избранника, ведь истинная чистота непорочности — основополагающий критерий выбора для благородных альф, желающих обзавестись супругом. Уважающие себя господа и не взглянут на тех, кто осквернён чужими прикосновениями, и глубоко оскорбятся, если по неведению свяжутся с владельцем испорченного развратом тела и ума. У Юнги страх позора, что неминуемо накладывается на особ, утративших пресловутую честь до брака, отсутствует. Его жизнь с рождения предопределена, а сам он в ней предназначен для одного единственного альфы. Ему он себя, лишённый выбора, и отдал настолько, насколько способен. Первый раз Юнги решился на это в девятнадцатый день рождения Грея, пойдя на поводу у своего вздорного любопытства, за которое он когда-нибудь определённо жестоко поплатится. Холод чувств одного партнёра, чрезмерное волнение второго и неопытность обоих тогда отбили у омеги желание повтора ровно до момента, пока ему не стукнула в голову идея проверить свою любовь к жениху, намёк на появление которой он внезапно ощутил после того, как пригубил какую-то странную настойку. Коричневую бутылочку очень горькой жидкости притащил ему Чимин и вручил с многообещающими словами, что уже после первого глотка всё отрицаемое в трезвости отыщет свободу в опьянении. Не соврал. Однако не предупредил, что на следующий день после принятия внутрь освободителя на вокзал разума прибудет скорый поезд с вагонами разочарования, подавленности и опустошения. Ведь то, чего нет, не высвобождается, а лишь подделкой ненадолго внушается. Что же касается третьей выходки, найти ей объяснение Юнги может только в собственной глупости. В недоразумении. В синдроме болезни самоосуждения, что называет источником всех своих уступок. И имя ему — вина. Практически неразлучное нахождение с Греем в загородной вилле, где повсеместно царила атмосфера романтичной увлечённости, затравило его настолько, что он был согласен вновь обмануть себя, лишь бы не ощущать внутри абсолютный штиль в чувствах. Лишь бы вернуть беспричинно появившееся и мгновенно испарившееся беззаботное настроение первого дня праздника. И лишь бы перестать быть пустым, а стать таким же, как двое друзей: желанным, влюблённым и счастливым. Чтобы почувствовать первое, Юнги выполнил данное Грею обещание и поздним вечером, оставшись с ним наедине в беседке, позволил целовать себя везде, где тот пожелает. Чтобы почувствовать второе, омеге пришлось применить метод Тэхёна, которым он однажды с ним поделился: «Всё, чего у меня нет, но очень хочется иметь, я представляю в воображении. И в нём же всё, что у меня есть, но вызывает отвращение, заменяю на придуманное». Представить себя влюблённым оказалось очень сложной задачей для того, кто не умеет витать в облаках, поэтому Юнги прибегнул ко второй части метода и мысленно попробовал заменить целующего в реальности человека на другого. Особо не заморачиваясь над вычислением идеального кандидата на эту роль, ведь кроме сладкого и музыки его сердце ни на что более не реагирует, он просто стал представлять по очереди всех альф, которых знает, и отмечать изменения в частоте биения непредсказуемого органа. Как им и предполагалось изначально, ничего путного из этого долгое время не выходило. Однако всё изменилось, когда Грей, оторвавшись от сладкой шеи, предложил провести ближайший свободный день вместе, посещая подряд все новые открывшиеся кондитерские Лондона. Тогда Юнги только согласно кивал на перечисление возможных десертов для пробы, пока альфа не упомянул пудинг. В тот же миг зазвучали в голове скрип отодвинутого стула, отзвуки удаляющихся каблуков, звон дверного колокольчика вперемешку со звоном монеты, падающей на столешницу прилавка, хлопо́к отодвинутого стекла, шум неразличимых переговоров. Иллюзорные знакомые звуки закончились в процессе очередного поцелуя, но бешеные удары разволновавшегося непонятно от чего сердца продолжали эхом отдаваться в висках, а собственные губы сами с напором отвечали на ласки губ одуревшего от этого маркиза. У Юнги получилось произвести замену, но понять, кто именно стал кандидатом, у него не вышло. По крайней мере, он себя в этом убедил, до полусмерти избив двух грёбаных анархистов, что в области груди обитают и с лозунгами бреда постоянно выступают. Чтобы почувствовать третье, Юнги после окончания трёхдневного празднования незамедлительно отправился тратить оставшееся время выходного на принятие доз нового сахара. В целях удваивания счастья он следовал методу своего второго друга, которое гласит: «Хватит секунды на превращение сложного в простое, если перестать много думать и заморачиваться». Так он и поступил, вернувшись к ночи с маркизом в свой съёмный дом. Подкрепил распитием с ним бутылки красного итальянского вина, а после пустил его в свою постель. Будучи под тяжестью синдрома вины, бессознательно Юнги всё ещё извинялся перед Греем за отказ в поцелуе под лестницей, никчёмную благодарность за любовь, неспособность к взаимности и за многое другое. В том числе за неумение получать удовольствие от секса. Отклик тела омеги ничем не отличается от сердца — равен нулевым колебаниям. Оно требует долгих прелюдий, процесс затягивает до пределов альфы, но само не стремится разделить с ним приятное завершение. Не горит, не просит больше, а сдаётся, когда физиология бразды правления берёт на себя, давая за приложенные усилия не запоминающуюся яркостью наслаждения разрядку. Внешне приукрасить её можно лишь подходящим звуковым сопровождением и развязными движениями для убеждения партнёра в том, что он самый лучший, умелый и старательный любовник. И это не будет ложью, ведь Грей в бо́льшей степени именно такой, вот только Юнги не может по достоинству его оценить и заслуженно одарить подлинными, а не фальшивыми реакциями. Пока альфа ещё спит, он легонько его золотистые кудряшки в своих пальцах завивает. Поправляет, поглаживает и аккуратно укладывает, приоткрывая вид на черты умиротворённого лица. Они полнятся мягкостью, нежностью и обожанием даже во сне, отчего на мгновение на губах омеги появляется ласковая улыбка. — И что же тебе снится? — шёпотом интересуется Юнги, вопрос скорее самому себе для размышлений задавая. А у притворяющегося спящим Грея уши слова быстро улавливают в шорохе простыней, и хриплый голос его в счастливой улыбке раскрывает подробности рассеявшегося недавно сна без интриг: — Мне снился мой милый солнечный бесёнок. Воспользовавшись коротким моментом неожиданности, Грей в объятия бесёнка увлекает, под одеяло протест затаскивая и отрицанию внимая: — Во мне нет солнца. В основном я мрачная туча. — Тогда ты мрачная туча, умеющая под воздействием сладкого превращаться в солнечного бесёнка, — перефразирует маркиз, укладывая себе на грудь голову с медными растрёпанными волосами. — В толстого бесёнка, — поправляет его Юнги, временно соглашаясь с положением, в которое его уложили. — Не наговаривай на себя, — с долей строгости в интонации выговаривает Грей, но продолжает, переходя на нежность: — Твоя любовь к сладостям никак не отражается на фигуре. Ты самый красивый и стройный омега. С мягкими округлостями в самых нужных местах и гибкостью в неожиданных. Для меня ты такой идеально аппетитный, что так и хочется скушать. Он подкрепляет сказанные слова действиями, нападением на расслабленного Юнги демонстрируя, насколько правдива высказанная двусмысленность. Лёгкие укусы проставляются им на фарфоровой коже загривка и спины, пока совершаются тщетные попытки эти манипуляции остановить. Они настойчиво ниже спускаются и попадают на реагирующий вздрагиванием бок, а после на область мягкого живота, где происходит скользящий переход на мокрые поцелуи. Дорожкой вокруг пупка тёплые губы, оставляющие их, направляются к тазу, вдоль и поперёк на него следы любви нанося, чтобы в итоге плавно достигнуть самого чувствительного места на желанном теле. Руки изгибы талии очерчивают, взгляд морских глаз мимолётно бросается вверх, закипая предвкушением от посылаемого намёка о стремлении удовольствием одарить, но филигранные пальцы крепко за пшеничные пряди хватаются под охлаждающий запал голос, что чётко оглашает отказ: — На этом хватит утренних шалостей. Мне нужно собираться на репетицию. Для пущей убедительности Юнги с силой отстраняет неохотно остывающего Грея от себя. — Насколько я помню, у тебя перерыв в академии, — вздыхает тот, переворачиваясь на спину, чтобы принять позицию настаивающих на капитуляции пяток омеги. — Это моя лично организованная репетиция. На подобии тех, что я для себя устраивал перед благотворительным вечером, — поясняет альфе Юнги, скрывая под сим объяснением истинное положение дел. Уже как третью неделю он добросовестно работает преподавателем музыки в приюте для сирот Ист-Энда, прикрывая свою деятельность для собственного окружения под предлогом упомянутых репетиций в специально арендуемом для них помещении с подходящей акустикой. С первого трудового дня столкнувшись с одной щепетильной проблемой, на которую глаза закрыть просто не было возможным для благородно воспитанного человека, Юнги проявил инициативу и добавил к своим обязанностям уроки по этикету и манерам. В связи с этим увеличилось количество рабочих часов, что никоим образом его не обеспокоило, ведь главное, что положено начало долгожданной реализации его самых важных стремлений, — ради такого шанса он не жалеет сил и времени. А придуманное прикрытие ему в этом помогает, избавляя от возникновения лишних вопросов к его увеличившейся в разы занятости. — Ты хочешь снова устроить благотворительный вечер? — интересуется Грей, наблюдая за тем, как проявившиеся цветом отметины на коже будущего супруга, наставленные ему минувшей ночью, скрываются под красной тканью халата. — Хочу. Ты имеешь что-то против? — сразу в оборону становится Юнги, личные интересы защищая. Преподавать безвозмездно было одним из выставленных им требований к условиям, на минуточку, почти официально заключённого договора найма. Столь ответственный подход к делу со стороны преступника стал приятной неожиданностью для омеги и добавил лишнее основание с концами забросить видеть в мужчине стереотипные недостатки, но оказался нецелесообразным ввиду необходимости выполнения ещё одного требования: обеспечение режима максимальной скрытности. Преисполнившись уверенности в своих амбициях, что нашли персонального покровителя, согласного на всё, Юнги дал волю второму важному стремлению, возникшему в его жизни: помогать приюту не только просвещением в сфере образованности и искусства, но и материально. Собственных денежных средств у него никогда не водилось — все расходы под контролем родителей. Размышляя над тем, где их можно достать самостоятельно, Юнги посетила разумная идея организовать благотворительный музыкальный вечер. Пригласить в качестве гостей щедрых знакомых, ценящих искусство, а места музыкантов предложить творческим друзьям и одногруппникам, которые с бо́льшей вероятностью согласятся выступить бесплатно. Сохранить конфиденциальность настоящей цели сборов, прибегнув к очередной уловке, подразумевающей под собой замену убогого, по мнению большинства аристократов, приюта для голодранцев на архитектурное достояние нации, а пожертвования — на реконструкцию. В прошлый раз суммы таких сборов оказалось достаточно, чтобы закупить качественную ткань и оплатить пошив формы для ребятишек. Её элегантный и модный фасон впоследствии привел их в неописуемый восторг. Хватило и на сменные комплекты одежды для активных детских прогулок и занятий спортом. На приобретение же нового постельного белья, посуды и занавесок, блёклая скучность которых даже Юнги в уныние загоняет, денег не осталось, поэтому он и вознамерился провести мероприятие повторно. Что же касается отчётности для спонсоров, то омега планирует затянуть её оформление до той поры, когда в его полное распоряжение попадут финансы маркиза. Тогда-то он все документы предоставит и оплатит восстановление какого-нибудь культурно-ценного здания или памятника Лондона. — Конечно, нет, — Грей нападать с претензиями и не думал. — Мне нравится то, как ты изменился за последнее время. Если это произошло благодаря твоим репетициям вне обучения и музыкальным вечерам, то я готов тебя всячески поддерживать. — И что во мне изменилось? — выходит на сцену диалога между помолвленными любопытство Юнги, зацепившись за интригующую фразу. — Изменения не поддаются конкретным объяснениям, — улыбается маркиз. — Они скорее внутренне в тебе произошли, а мной ощущаются на каком-то незримом уровне. Внешне у тебя разве что необычный огонёк в глазах появился. Раньше я его не замечал. Огонёк... Юнги весь похолодеть, встрепенуться и снова словно ледяной коркой покрыться успевает за пару секунд лишь при одном упоминании этого слова. Вот и поговорили. Вот и договорились... Договорились до того, что перед мысленным взором остолоп возникает, и ни метлой, ни тумаками его из головы теперь не выставить. Как и при встречах с этим раздражающим всем сразу мужчиной приходится иметь дело с постоянными всплесками противоречивых эмоций, так и на дальнем расстоянии от него они умудряются лишить сознание Юнги всякого покоя. Несносный негодяй. Нахал и подлец, раз умеет вторгаться в личное пространство, находясь не рядом. Бессовестный вор не только по роду деятельности, но и по натуре. Он имя у омеги своевольно забрал, шальным прозвищем заменив. Его обоснованность и смысл не раскрывает и тем самым несносную черту Юнги нещадно регулярно дразнит. А тот ведётся и то и дело предположения в уме перебирает, что неверными всегда при озвучивании оказываются и запускают новый поток возмущения на бессовестного обладателя задевающего этого шоколадного взгляда. Грей своим наблюдением в Юнги запускает очередной процесс рассуждений, который во имя успокоения приходит на место вспыхнувшего негодования и самым естественным для него образом неторопливо наводит на единственно верный вывод, тихо слетающий непреднамеренно сформированной субъективной истиной с коралловых губ: — Если музыку из моей жизни убрать, то останется одна тень без необычного огонька моего истинного я. Вывод в воздухе грузным сгустком нависает в моменте, где Юнги себя обнаруживает стоящим подле любимого инструмента и опускающим пальцы на чёрно-белые клавиши тех нот, что добавляют его правде мрачной драмы. Под напором тяжких звуков сгусток рассыпается прямо над ним, острыми осколками не раня лишь оттого, что Грей их принимает на себя, когда объятиями со спины защиту выставляет. Он омегу после к себе прекрасным лицом разворачивает и левую его ладонь в свою берёт, чтобы на пустующий безымянный палец любовно надеть изумительной красоты кольцо вместе с обещанием: — Я не отниму у тебя то, чем ты живёшь. Юнги глаза вниз опускает и к ощущению возникшей скованности добавляет и вид того, как подобно рабскому ошейнику его в тиски зажимает новый маленький кружок жёлтого металла, по предназначению идущий вразрез с прозвучавшими надеждой на сохранение свободы словами от маркиза. — Зачем ты... — Затем, что я хочу попросить тебя носить помолвочное кольцо, — сразу отвечает на недоумение Грей. — Ты снял первое и второе, я дарю тебе третье. Если и оно не нравится, куплю то, на какое укажешь, только, пожалуйста, не отказывайся его принять. Глупо, я знаю, но его наличие на твоём пальчике будет давать мне повод думать, что хотя бы эта маленькая часть тебя принадлежит мне. — Разве я не весь твой? — Юнги правда не понимает. Он себе не принадлежит, так кому тогда, если не Грею? — Мы с тобой любим играть в самообман, — говорит с грустной улыбкой альфа, медную прядку со лба омеги убирая и лёгкий поцелуй на освободившемся участке оставляя. — Пусть сегодня будет только мой ход. Этот нанесённый с горьким трепетом отпечаток губ прожигает кожу также болезненно, как и впитываются в неё тяжёлые осадки от ухода маркиза, который предпочёл умолкнуть, а не вновь признаться, насколько сильно ему любая ложь Юнги милее той правды, что они оба знают.

***

В одинокой жизни без надзора строгих родителей и слежки действующего по их указке камердинера имеется обширный список с достоинствами. Пополнение его графой с недостатками для Юнги представлялось чем-то маловероятным, но, как оказалось, всё-таки возможным. Причём в варианте, где один из весомых плюсов независимости — отказ от прислуги — и стал этим единственным уничижительным минусом. Настоящим ударом по гордости Юнги стало то, что он оказался практически полностью бессилен перед проблемами, связанными с банальным ведением быта. И если с уборкой и приготовлением не требующих использования плиты блюд он кое-как справляться наловчился, то со стиркой и глажкой ему явно предстоит долгий путь к взаимопониманию. На вешалке в прихожей висит мятый муаровый жилет, поменявший свой первоначальный светло-бежевый цвет на болотный, пройдя через испытание прачечных навыков омеги. Не лучшая участь досталась и бледно-лимонной рубашке, которая прямо сейчас получает от утюга ожог, возникающий на ткани грязным пятном под отборные ругательства Юнги. Он гневно откидывает на подставку чугунный агрегат, что влечёт за собой случайный вылет из него чёрного уголька, выбравшего местом своего приземления соседствующую с новоиспечённым пятном область рубашки. От уничтожающего всё вокруг взрыва злости юношу уберегает то единственное обстоятельство, что произошедший двойной акт вандализма можно скрыть под вполне удачно окрашенным, по его мнению, жилетом. Сиюминутно следуя единолично избранной моде помятости, Юнги решает его не утюжить и спешно облачается в свой сегодняшний рабочий наряд. В отражении овального зеркала он видит себя улыбающимся, хотя на деле его губы раздражённо поджаты в прямую линию. Подарок Тэхёна ему на новоселье определённо был продуман до мелочей. Об этом говорит специальное стекло, позитивно искажающее любые реальные эмоции мрака на лице, и золочёная рама, украшенная замысловатой резьбой. Она повествует об осеннем сюжете, где одни перелётные птицы в ветвях с листьями ясеня и дуба сидят, прощаясь со своим весенне-летним домом, а другие в дальний полёт отправляются, песнь разлуки приступая щебетать в нотных облаках. Тэхён красиво обыграл любимую пору года друга, а его увлечённость музыкой отразил в основе узоров. Он и посыл особенный во всём подарке запрятал для получателя, который его понял, оценил и в разряд дорогих сердцу включил. Заперев дверь серого кирпичного дома, Юнги спускается по короткой лестнице и быстро перебегает дорогу на противоположную сторону улицы Бедфорд-сквер. Шагает вдоль низеньких решётчатых заборов и вскоре сворачивает к развилке, ведущей к оживлённости городских торговых точек. На заднем дворе одной бакалейной лавки его поджидает экипаж. Управляет им здоровенный лысый альфа в чёрной фуражке с козырьком, сдвинутой на бок для сокрытия факта отсутствия уха. Так и происходит запланированная встреча того, кто буднично спрятал своё увечье, и того, кто второпях спрятал свою некомпетентность. Мужчина ко́злы покинуть собирается, чтобы попытаться дверь кареты для прибывшего благородного пассажира открыть, когда его в очередной раз на полпути останавливает жёсткое напоминание: — Джеф, сейчас звучит моё последнее предупреждение перед тем, как ты примешь возмездие за непослушание. — Сэр Юнги, я лишь следую приказам моего многоуважаемого начальника, — оправдывается тот басистым голосом, что вяжется с угрожающей внешностью, но точно не с его беспрекословной услужливостью. — В данный момент твой многоуважаемый начальник — я, — резонно подмечает омега, без посторонней помощи взбираясь на скамью прибывшего за ним транспорта. — Мне не нравится, когда люди строят из себя тех, кем на самом деле не являются. — Но я приставлен к вам в качестве слуги, — недоумевает Джеф, которому при выдаче новых обязанностей ясно дали понять, что без обеспечения вверенного аристократа комфортом, безопасностью и оказания всех положенных в высшем обществе почестей ему грозит нечто намного худшее, чем возмездие за непослушание. — Ты — простолюдин, громила, бандит и невежда, — назидательно перечисляет Юнги, высунувшись в окошко. — А ещё мой охранник и кучер, но точно не слуга. Так что меньше слов — больше дела. Прекрати глупостями маяться. Лучше вези меня на работу, — дважды стукнув по корпусу кареты ладонью, он усмиряет всякие пререкания и скрывается за алой занавеской. — Слушаюсь, сэр Юнги, — громко чеканит в ответ альфа, подстёгивая лошадей трогаться с места. — И хватит обращаться ко мне подобным образом, — тут же доносится до его уха приглушённое возмущение позади. — Зови меня господин Белтейн. — Слушаюсь, господин Белтейн, — резво повторяет, внося важные поправки в выражение повиновения. Юнги звучно цокает да глаза закатывает, снова поражаясь тому, насколько первое впечатление может быть обманчивым. Ведь разве мог он подумать, что альфа, изначально проявивший себя грозным и не пренебрегающим рукоприкладством, окажется самым настоящим добряком, который просто-напросто не в состоянии верно рассчитать свою силу? Джеф, натасканный с малых лет бить без скупости ради спасения собственной жизни, порой не задумывается над тем, что опасность для него исходит не от всех подряд. На это, видимо, и указал ему его настоящий начальник после того, как неосмотрительное применение силы чуть не привело к травме хрупкого Тэхёна, заявившегося некоторое время назад в логово неотёсанных варваров. Хотя Хосок отрицает свою причастность к появлению многочисленных порезов от ножа, который словно заточить о кожу пытались, на части руки чуть выше локтя своего верного подчинённого, у Юнги больше нет идей на счёт того, кто ещё мог оставить это показательное наставление о значимости учитывания уместности демонстрации силового превосходства. Дорога до приюта на окраине Ист-Энда от изначальной точки отправки из центра Вест-Энда занимает около часа времени. По ухабистой дороге, которая сопровождает добротную половину пути, быстрее не проехать. Знатно всколыхнув не поджаренный тост и обычную воду в желудке от сотрясания кареты, так и не утоливший голод Юнги вдруг невольно думает о том, какой сегодня обед будет у ребятишек. Обычно им варят куриный суп, дополняют его гренками или ломтиком хлеба, а на второе подают какую-нибудь кашу к порции мяса со свежими овощами. Разделять с ними трапезу для неприспособленного готовить горячую пищу омеги уже входит в привычку, не взирая на то, что блюда не отличаются особыми изысками. К тому же двое воспитателей и повар также обедают с детьми, а с предвзятым к нему коллективом ведь нужно первичный контакт устанавливать и как-то его налаживать. Внезапно экипаж резко останавливается, из-за чего Юнги по инерции подаётся вперёд, вовремя выставляя руки для предотвращения падения носом на сидение напротив. Он открывает дверцу, чтобы высказать кучеру-самоучке своё недовольство произошедшим, но осекается, впиваясь ошарашенным взглядом в неподвижное тело мужчины, которое лежит на обочине дороги и истекает кровью из раны в области живота. Над ним уже склоняется подбежавший Джеф, проверяя пульс на шее. Находясь под впечатлением от зрелища, пускающего мурашки жути под кожей, Юнги заторможенно спрыгивает со ступеньки кареты. Сделав несколько шагов вперёд, боковым зрением он натыкается на ещё одно тело, не подающее признаков движения. Оно, заброшенное в колючие кусты, находится правее от единственного пути, что ведёт прямиком к приюту. Омега до пределов округляет глаза, сглатывая подступивший к горлу противный ком страха, а затем хлёстким до краснеющего отпечатка пальцев ударом по щеке приводит себя в состояние собранности и адекватности. Эти двое мужчин — охранники приюта. Обосновались они на круглосуточной основе в сторожке неподалёку от основного здания. Она вынесена за пределы территории только из-за того, что дети жутко боятся криминальных физиономий альф, обеспечивающих им защиту. Третий охранник отсутствует, что нисколько не внушает спокойствия, а, напротив, добавляет неприятной напряжённости Юнги, стоящему в проёме распахнутых настежь дверей разгромленной сторожки. Он разворачивается и идёт обратно к Джефу, который взваливает на себя мужчину из кустов и несёт к карете, где уже аккуратно уложен тот, что ранен в живот. — Мы едем на базу пустоши за подмогой, — извещает омегу о дальнейших экстренных действиях его временный подчинённый. — Они в тяжёлом состоянии. Находятся без сознания, но живы, — следом вносит ясность, отвечая на немой вопрос взволнованных глаз. — Это налёт врагов нашей банды на самое уязвимое место хозяина. Очевидно, спланированный, поэтому один перед ними я окажусь бессилен. — Езжай, а я пойду на разведку обстановки, — выдаёт Юнги без тени несерьёзности в тоне. — Там может быть опасно для вашей жизни! — констатирует очевидное взвинченный Джеф. — Да мне головы не сносить, если с вами что-то случится! — Успокойся! — прикрикивают на него. — Я только осмотрюсь, не привлекая внимания, и вернусь сюда. Пройдусь дальше до перекрёстка для пущей безопасности и буду ждать вас с информацией о количестве людей, проникнувших в приют, и их примерном расположении, — спокойно излагает свой план Юнги. Он достаёт из сумки придающий уверенности небольшой кинжал, что вручил ему остолоп в первый рабочий день в качестве орудия самозащиты на случай попадания во вполне допустимую для Ист-Энда ситуацию опасности, и прячет его на поясе за ремнём под жилетом. — Я против. Сэр Юн... Господин Белтейн, вам ни в коем случае нельзя действовать в одиночку. А если вас поймают и в заложники возьмут? Вы же хуже сделаете, обеспечив противника козырем в рукаве! У Джефа неразрешимая дилемма: в крайних случаях смертельной угрозы ему дозволено прикасаться к ценной для многоуважаемого начальника персоне, но он не может этого сделать по причине того, что протест этой самой персоны может поднять лишний шум. Так бы он уже давно затолкал упрямого омегу в карету и увёз в безопасное место. Спас бы его от риска глупой гибели, а себя от неминуемой прописки на кладбище, на котором злым роком ему уготовано быть захороненным за проявление непростительной халатности. — Я снимаю с тебя ответственность за меня, — заявляет альфе Юнги. — Теперь ты наделяешься ответственностью за всех детей и персонал приюта. Сообщи об инциденте — это твоя первостепенная задача. За меня не беспокойся. Он уходит так же быстро, как и принял непоколебимое решение не растягивать неведение, касаемое происходящего злодеяния. Покинутый им Джеф остаётся наедине с самоощущением того, что он всё равно уже труп, но это не значит, что ему не нужно спешить, пока не стало слишком поздно. Затерявшись среди деревьев парковой зоны близ приюта, Юнги не видит в округе ничего подозрительного. Должно быть, напавшие на детей нелюди притаились в самом здании, что усложняет задачу выяснения их численности. Чтобы подобраться ближе к окнам, необходимо пересечь игровую площадку или же пробраться дальше к слепой зоне хозяйственных помещений, которые располагаются в пристройке. Юнги избирает второй вариант, поскольку оттуда сможет незаметно попасть внутрь, а при первом он будет виден как на раскрытой ладони. Короткими перебежками омега передвигается в нужном ему направлении, постоянно бросая осмотрительные взгляды по сторонам. Страх от него отвязался, уступив место характерному для него небезызвестному любопытству, которое вновь заглянуло в его обеспокоенный за ребятишек разум, располагаясь на стульчике где-то на задворках сознания. Возникающую ненароком в связи с этим мысль о том, что не хватает только пригласить присесть рядышком подступающий непонятно откуда дух авантюризма, перебивает негромкий оклик: — Лисичка. Быть того не может. Юнги останавливается под укрывающими его ветвями каштана, опираясь лопатками на широкий ствол дерева, и пытается понять, не послышалось ли ему. Попутно всматривается в окружающий пейзаж, выискивая возможные укромные уголки, откуда мог прозвучать детский голос. — Я наверху, — вместе с раздавшимся уточнением на макушку омеги прилетает скорлупа от каштанового плода. Юнги мигом голову задирает, и в поле его зрения попадает любимчик остолопа — маленький мальчик по имени Чонхун, который достаточно высоко от земли на толстой ветке расположился, свесив с неё свои маленькие ножки. — Ты крепко держишься? — спрашивает он у него, не определившись, стоит ли отругать его за лазание по деревьям, стащить вниз или похвалить за находчивость, замаскировавшую от опасности, и велеть не рыпаться. — Конечно, — подтверждает мальчик и начинает копошиться, находя точку опоры для ступней, чтобы приступить к спуску. — Мне гномы помогли найти самую надёжную ветку и показали как безопасно до неё добраться. — Какие ещё гномы? Вот зачем спускаешься? Ты знаешь, что произошло? Почему ты вообще здесь? — шквал вопросов сыпется на четырёхлетнюю кроху от Юнги, неспособного их бурный поток взять под контроль. Он руки в страховочном жесте выставляет для определившегося вместо него мальчика и следит за каждым его движением. Чонхун ловко по веткам передвигается, будто они для него ступеньки устойчивой лестницы. Хихикает там в процессе себе под нос, не выказывая ни капли тревоги. Ему даже книжка в руках не мешает за ствол дерева придерживаться и в конце пути оттолкнуться от него для того, чтобы спрыгнуть прямиком в объятия лисички. — Давайте я расскажу вам всё по порядку, — предлагает довольный ребёнок, когда плюхнувшийся прямо на траву Юнги его усаживает к себе на колени и кивает в одобрении. — После ланча старшая группа, как обычно, пошла готовиться к занятиям с вами в учебный кабинет, а младшей группе воспитатель Колин разрешил поиграть во дворе. Все сразу побежали играть в салки, но мне такое не интересно, — Чонхун забавным образом важничает, акцентируя внимание на своих нестандартных интересах. — Я взял волшебную книжку, подаренную мне дядей Чонгуком, и с её помощью пошёл искать следы лесных гномов. Увлечённый малыш её раскрывает и, перелистывая странички с крупными буквами и красочными иллюстрациями, указывает пальчиком на изображения этих сказочных существ. Юнги подыгрывает неподдельному воодушевлению мальчика, доброжелательно выражая заинтересованность детскими увлечениями, пока до него не доходит вся суть сказанного. Свой ступор от естественно возникающей настороженности он облачает в ненавязчивое уточнение: — Кто такой дядя Чонгук? — Это братик дяди Хосока, — отвечает ему непосредственность, которая знать не знает о секретах взрослых. — Он иногда приходит, чтобы почитать с нами, младшими, сказки по ролям или, если мы ленимся читать, рассказать и показать сюжет какой-нибудь из них в театральном представлении. Дядя Чонгук сам мастерит декорации и кукол для этого. А ещё он умеет разговаривать на необычном языке и одевается также красиво, как и вы. Занятно, однако. Вполне допустимой случайностью казалось Юнги до сего момента совпадение фамилии остолопа и Чонгука, подозрение о причастности к криминалу которого наличие второй французской фамилии полностью сводило на нет. Теперь же омега сомневается в безгрешности альфы, учитывая подробности, рассказанные Чонхуном. Очень уж они подходят для описания эксцентричного мужчины, коим Чонгук и является со своими причудливыми взглядами на жизнь, как у мечтательного Тэхёна, манерностью речи и поведения, безупречным знанием иностранного языка, отменным чувством стиля и погружённостью в жанры книг, что назвать общепринятыми для взрослых людей даже с натяжкой не выйдет. Юнги в полное замешательство погружается с ворохом сопутствующих вопросов, что касаются не только уровня вовлечённости Чонгука в преступные дела брата, но и того, насколько сильно отразится на влюблённом в альфу Тэхёне весь подлог в случае, если его безотрадные предположения окажутся правдой. Поскольку сейчас Юнги не позволительно теряться в размышлениях на темы, отвлечённые от насущной ситуации, а дóлжно на твёрдых ногах находиться именно в ней, он сосредотачивается на дальнейшем расспросе Чонхуна, откладывая до более подходящего момента разбор вороха на отдельные сегменты истины. Проигнорировать его он для себя допустимым не видит. — Рассказывай, что было дальше, — обращается омега к мальчику. — А дальше прибежал один из грозных дяденек-охранников, — простодушно продолжает тот. — Он кричал воспитателю Колину, что шавки дохлого Прайна с огнестрельным оружием приближаются к приюту, и нужно как можно скорее спрятать всех нас в скрытом глубоко под землёй подвале. Я в то жуткое место не захотел идти, поэтому остался сидеть на этом дереве вместе с гномами, которых нашёл по дорожке из прошлогодних каштанов, — мальчик ласково гладит по коре дерева, загадочно вглядываясь в раскидистые кроны, и заканчивает делиться подробностями минувших событий: — Младшую группу успели увести в подвал, а старшая осталась в кабинете. Потом пришли другие незнакомые грозные дяденьки. Они ногами побили дяденьку-охранника и бросили его в коморку с метёлками, а сами вошли в наш дом через дверь столовой и больше не выходили. — Сколько всего дяденек было, ты запомнил? — пропуская очередную толпу мурашек жути под кожей, интересуется Юнги, поражённый абсолютной отрешённостью и спокойствием Чонхуна. — Их было один, два, три, четыре, один, два, три, четыре и один. По ладошкам с растопыренными пальчиками и одним загнутым мизинчиком умеющего считать только до четырёх омега понимает, что их было девять. С этой информацией уже можно выдвигаться навстречу остолопу, воздерживаясь от риска полазать под окнами, чтобы разведать внутреннюю обстановку. В случае неудачи против вооружённых девятерых головорезов кинжал Юнги выглядит хиленьким сучком, не оправдывающим возложенных на него духом авантюризма уверенных ожиданий непобедимости. Однако необходимость подсадить Чонхуна обратно на дерево и строго настрого наказать ему ждать, пока лисичка не вернётся с дядей Хосоком, который всё уладит, отпадает сама собой, когда на территорию приюта заезжают несколько экипажей, битком набитых участниками банды мастей пустоши. По численности их оказывается раза в два больше, чем притаившихся в приюте врагов. Они рассредоточиваются и окружают здание, следуя распоряжениям Хосока. Их Юнги отчётливо не слышит. Зато он отчётливо видит, как сосредоточенный и чересчур мрачный на вид альфа, оставшись без окружения своих верных подчинённых, собирается войти через центральный вход в гордом одиночестве, демонстративно оставляя при этом на крыльце всё своё оружие. Омега просто в бешенство приходит от такого поступка. Оно странным образом отзывается в нём неудержимым волнением, до трясучки доводя тело. В противоположность этому состоянию ребёнок в его руках всё также расслаблен и с чуть ли не восхищением выглядывает из-за дерева в наблюдении за мужчиной, сцепив руки вокруг шеи Юнги, который пригнулся так, что почти лежит плашмя на траве, читая про себя молитвы, придуманные на ходу. — Не переживайте, — успокаивает натуральным образом дрожащую лисичку Чонхун. — Дядя Хосок самый-самый сильный. Его никто не сможет победить. — Сдался мне твой дядя Хосок, — бунтует в отрицании Юнги. — Я беспокоюсь за детей. Он не врёт, но явно не договаривает, что в голове всё ещё держит образ альфы, самоотверженно отдавшегося воле случая, а точно не своей судьбы. Она вообще-то Хосока с ним свела, а это значит, что жизнь его теперь не может оборваться, если того не пожелает сам Юнги. А тот совсем смерти ему не желает. Юнги нужен этот глупец. Самоубийца. Смертник. Для чего, не знает. И думать об этом не желает. Ему бы найти способ унять свой мандраж побыстрее и дождаться успешного завершения ужаса, не понеся потерь, чтобы хорошенько врезать несносному остолопу промеж задевающих этих шоколадных глаз. Этого будет достаточно для него, но, по всей видимости, для воли случая совсем нет. Наглухо запертое окно приюта, что находится в зоне видимости омеги, медленно открывается с внутренней стороны подъёмом вверх, позволяя поджидающей снаружи подмоге пробраться в здание. Пятеро альф незамедлительно пользуются выпавшей возможностью незаметного проникновения, которое должно помочь им занять выигрышную позицию, но приводит к началу оглушительной перестрелки. Юнги прикрывает уши Чонхуна, а сам таращится во все глаза на разбивающиеся стёкла. Из опустевших рам вместе с осколками вылетают вперемешку налётчики и бандюганы пустоши, хаотично приземляясь на клумбу с бархатцами. На ней они переходят на рукопашный бой, быстро превращающийся в неравный, поскольку численное превосходство предопределяет исход первой стычки, когда присоединяются оставшиеся снаружи бандюганы. Шестерых налётчиков они жестоким образом отправляют в бессознательное состояние и связывают верёвками, взятыми в одном из незапертых подсобных помещений, в которое их и оттаскивают, там же и запирая. Всем участникам и наблюдающему со стороны кажется, что инцидент практически исчерпан. Однако, собираясь вновь воспользоваться окном в стремлении приблизить начало решающей второй стычки, бандюганы натыкаются на неожиданный приказ Хосока. Он, гласящий всем без исключения бросить на землю имеющееся оружие, собраться в одном месте и сохранять неподвижность, раздаётся запредельно громко, разлетаясь даже за территорию приюта и достигая слуха Юнги. Далее происходит то, что для него становится потрясением, умноженным на удивление: через открывшуюся дверь столовой спиной назад выходит высокий, нездорово худенький воспитатель Колин, выводя крупного по телосложению налётчика с приставленным к горлу острым ножом для разделки мяса, а следом за ними появляется остолоп собственной персоной, который своим затылком находится на мушке револьвера, что принадлежит мерзко ухмыляющемуся альфе позади него. Все четверо неторопливо отходят от здания приюта в направлении парковой зоны, где прячется Юнги, из-за чего он быстро велит крохе Чонхуну залезть обратно на дерево и не издавать ни звука. Сам же переползает поближе к месту, где эта четвёрка останавливается, чтобы подслушать их разговоры и разобраться что к чему. — Киса, к чему геройствовать? — похабное обращение к Колину мерзкого альфы вскоре царапает навострённые уши. — Отпусти моего человека, и тогда, может быть, я оставлю тебя в живых. — Моя жизнь не имеет ценности, равно как и этого выродка, — высказывается чрезвычайно смелый омега и сильнее сжимает клок волос на голове своего пленника, оттягивая её назад. — Давай, стреляй в меня, пока я перерезаю ему глотку. — Колин, не глупи, — цедит сквозь зубы Хосок. — Брось нож и уходи к детям. — Нет, я тебя не оставлю! — рьяно стоит на своём парень, всем своим хилым, но параллельно и твёрдым видом показывая непреклонность. — Видимо, он хочет собственными глазами посмотреть, как моя пуля размозжит твой череп, выпуская наружу куски мозгов, — гогочет вооружённый револьвером аморальный элемент и звучно сплёвывает Хосоку на обувь. Тот пренебрежительный выпад всецело игнорирует и, сохраняя прежнее хладнокровие, провокационно напоминает находящемуся за спиной мерзавцу: — Стива я порешал, не прибегая к таким низким методам и помощи посторонних. — Его убийство и есть твой самый низкий поступок, — вскипает мужчина. — Всем, что у тебя сейчас есть, ты обязан ему: воровские навыки, статусное положение, существенное влияние, широкое признание в преступных кругах. Лично ты не заслужил ничего из этого. Все эти годы ты недооценивал оставшихся преданными ему людей. Насмехался над ними и надо мной, решившим стать во главе верности, — на лице альфы чёткими линиями вырисовывается подлинная ярость, граничащая с помешательством, с которой он, повышая зверский тон, продолжает: — Я отомщу за великого Стива Прайна! Хосок, ты сгинешь в мучениях, я тебе это гарантирую. У Юнги слух отказываются от дальнейшего выслушивания этой высокопарной, в переносном смысле, разумеется, отповеди обиженного жизнью, поэтому, до краёв наполнившись духом авантюризма, он собирается положить ей и всему развернувшемуся перед ним балагану конец. Правда, немного опережает его пленник воспитателя, вставляя неожиданную реплику: — А после полученных ран, которые адски болезненно отправят тебя на тот свет, наш оставшийся внутри приюта соратник активирует заложенную мной взрывчатку, и вся твоя дражайшая малышня вместе со всеми, кто сюда примчался, последуют за тобой. Его безумный хохот, что последовал за не менее безумными словами, прерывает Колин: — Вы изрядно просчитались: я успел сделать то, из-за чего взрывчатка больше никогда не сработает. Лучшего момента, чтобы метнуть кинжал в мерзость с револьвером, и не придумаешь, думается прицеливающемуся в плечо Юнги. У него есть только одна безрассудная попытка попадания и сомнительный шанс на точность, но он полностью доверяется собственной судьбе, что уже совершенно точно переплелась с судьбой остолопа. Без него отведённое мирское время потеряет часть новообретённого смысла, в котором эмоциональный диапазон Юнги приобрёл несказанно много градаций. И они ему нравятся, чёрт возьми. Очень нравятся. Точно также, как этот возмущающий, задевающий, бесящий и ещё много какой альфа. Это вырвавшееся из глубин внутреннее признание самому себе клокочет в часто вздымающейся от тревоги груди омеги на радость обитающим там грёбаным анархистам, в то время как выпущенный им кинжал, сбиваясь с намеченной траектории, достигает вражеской спины и застревает где-то в области рёбер с правой стороны. Мгновенная реакция Хосока, не раз проявлявшая себя в действии перед Юнги, в очередной раз выставляет своего обладателя в самом лучшем свете перед ним. Благодаря тому, что она вовремя направляет его внимание на неподконтрольные рефлексы поражённого лезвием человека, револьвер оказывается в самых правильных в данной ситуации руках. Не сдавая в скорости, Хосок поочерёдно нажимает на курок и простреливает сразу четыре голени. Освободив Колина от необходимости контролировать любое движение безумного пленника, он подходит к скорченной от боли мерзкой плоти и вынимает торчащий из неё негаданно прилетевший кинжал, что спасительным стал для почти реализовавшейся прискорбной развязки, в один из тупиков которой альфа непреднамеренно угодил. Знакомая рукоять, что кожу его ладони злостью на бестолковое самоволие жжёт и одномоментно охлаждает намёком на невредимость, обернуться заставляет в предположительном направлении, где ещё совсем недавно её держали маленькие филигранные пальцы хозяина. Однако Хосок видит только сливающуюся с окружающей средой жёлто-зелёную точку, быстро прячущуюся за деревом, потому что Юнги осознанно унёс себя в убежище к гномам, чтобы временно спастись от гнева, что всё равно вскоре на него обрушится, и привести к спокойной размеренности бешенные удары разволновавшегося непонятно от чего сердца. Хосок, подзывая своих подчинённых, отдаёт им распоряжения по наведению порядка: избавиться от всех взрывоопасных веществ; оказать помощь пострадавшим участникам банды; до конца дня застеклить разбитые окна; вывезти с территории приюта мусор в количестве девяти штук, для которого у полиции, регулярно подкармливаемой альфой крупными банкнотами, имеется подходящее для пожизненной каторги место. Затем он снимает с себя свободный серый пиджак и накидывает его на плечи воспитателя Колина. Приобняв его в поддержке, мужчина уходит вместе с ним к детям. Они стойко выдержали выпавшее на их долю суровое испытание и теперь первостепенно нуждаются в тепле самых близких людей. Вскоре, не отыскав крошку Чонхуна, встревоженный Хосок отлучается на его поиски, попутно намереваясь словить огонёк, взять его за шкирку и хорошенько встряхнуть как нашкодившего котёнка. Но не суждено плану по воспитанию независимого нрава исполниться, ведь встречает его Юнги не с раскаянием за своё поведение, а со снарядами в виде каштанов, которые омега в него запускает на пару с Чонхуном, сидя на ветке дерева. Альфа даже не сразу понимает, откуда конкретно ведётся безжалостный обстрел, пока не слышит заливистый детский смех. Выставив защиту руками перед лицом, Хосок уверенно выдвигается к дереву, что своей густой листвой хорошо укрывает тех, кому явно доставляет удовольствие обладать превосходством. — Я требую переговоров! — раздаётся из его уст фраза, не в первый за сегодня раз им сформулированная. Она смешивается со звуками отскакивающих от него плодов, теряя свою весомость, отчего появляется необходимость её дополнить: — Готов выслушать условия двух древесных разбойников. — Мы здесь вместе с лесными гномами, — радостно лепечет Чонхун, не прекращая при этом бросаться в любимого дядю Хосока каштанами. — Тогда понятно, кто надоумил вас расправиться со мной таким жестоким способом, — старается вызвать детскую жалость тот, свою догадку обволакивая несчастной тональностью. — Вообще-то они действуют по моей указке, — вступает в разговор старший из ведущих обстрел разбойников, раскрывая свою главенствующую должность. — И у нас всего одно условие: честно ответь на несколько вопросов. Хосок останавливается под веткой, на которой удобно примостился Юнги, но смотреть на него не решается ввиду того, что придётся пренебречь оборонительным щитом из рук, а это чревато получением фингала под глазом или ещё чем похуже. Он безотлагательно принимает выдвинутое условие и оглашает подтверждение готовности к допросу: — Согласен. — Как ты так быстро смог приехать? — поступает ему первый вопрос от огонька. — Я узнал о нападении раньше тебя с Джефом и столкнулся с ним уже на подъезде к приюту, — а о своём праведном возмущении по поводу того, что вместе с подчинённым не оказалось доверенного ему драгоценного омеги, намеренно умалчивает, откладывая его словесное выражение до часа перехода преимущества к себе. — Почему не припрятал оружие для подстраховки, когда один пошёл прямиком к рьяно желающим тебя убить? — с явной претензией в голосе спрашивает гневный Юнги, фантомом до сих пор ощущая охватившую его тогда дрожь. — Во-первых, ради выказывания мирного настроя. Во-вторых, я знал, что меня будут тщательно обыскивать. В какой-то степени Юнги воспринимает данные доводы приемлемыми оправданиями абсурдного поступка, поэтому он решает не ввязываться в спор с подготовленными аргументами, а переходит к теме воспаливших его любопытство необычайно преданных действий, мотивы которых не до конца ему ясны, но непонятно для чего очень важны: — Что тебя связывает с Колином помимо рабочих отношений? Как назло, в этот момент в его руках остаётся только два каштана, а Чонхун, бросает свой последний, промахом подчёркивая воцарившуюся после вопроса тишину, в чьей неловкости Хосок наконец оказывается в безопасном положении. Пользуясь удачей выпавшего случая, он устремляет прищуренный взор на омегу и строит из себя страдающего от тугодумия: — Огонёк, я не совсем понимаю суть твоего вопроса... — Всё ты понимаешь, — Юнги не позволяет ему болтать без толку запуском одного каштана в лоб с одинокой этой прядкой. — Отвечай, — и настаивает, следом в ту же цель метнув второй. — Ай-ай, ладно, — сдаётся раненый альфа. — У него ко мне есть давние безответные чувства. Они чем-то похожи на мои к тебе. Юнги хочется сказать, что раз так, то они совсем не похожи, но упрямо молчит, не собираясь зря надежду давать, — осознание симпатии всё равно ничего между ними не поменяет и дистанцию не сократит. Он слегка теряется в очередной неловкой паузе и нервно начинает суетиться на ветке, меняя своё положение на менее видимое для остолопа. — Слезай, — предлагает ему тот. — Чонхун, и ты тоже слезай. Дайте мне убедиться, что с вами точно всё в порядке. — Гномы сказали, что отпустят нас, только если мы им каштановое варенье дадим, — без всякого умысла Чонхун спасает Юнги от нежелательного в ближайшее время спуска. — Да где я его возьму в середине лета? — ворчит Хосок, уперевшись руками в бока. — И вообще, что это за гномы такие, неумеющие сами варенье варить? — Они хотят сваренное остолопом, — насмешливо вливается в занимательную беседу омега. — Вон, мы тебе накидали необходимый материал. Искать даже не надо. Собирай и иди варить. — Ещё чего! — плясать под дудку хитрых гномов, находящихся под управлением огонька, альфа точно не собирается. — Думаете, я не заберу вас у них без выкупа? Твёрдость своего намерения объявить войну разбойникам Хосок подтверждает, намереваясь взобраться на дерево. Он подходит к нему, выискивая для себя начальную опору для прокладывания пути наверх и теряя в писке и смехе восторженного его замыслом ребёнка треск ветки, на которой Юнги от неожиданного проседания впадает в оцепенение. В нём он так и остаётся, отправляясь в полёт, когда ветка окончательно разламывается и устремляется к земле. Её приземление наблюдает ещё не приступивший к подъёму Хосок и, удивлённо вздёрнув брови, поднимает голову. Широченная из всех возможных улыбок появляется на его губах при виде картины, что воистину заслуживает кисти художника: огонёк на расстоянии чуть выше вытянутой от него руки зацепился жилеткой за сук и беспомощно висит, боясь шелохнуться. Нашкодившему котёнку воздаётся по заслугам, а Хосоку бальзам полного облегчения после перенесённого за утро стресса на душу разливается, вызывая приступ хохота, который поражает заодно и гномов, и их маленького друга Чонхуна. Юнги, пребывая на грани нервного срыва из-за своего позора, уже готов расстегнуть жилет, чтобы высвободиться из него и сгинуть в недрах земли. Подтверждая теорию того, что у любых желаний есть свойство сбываться, жилет добровольцем по исполнению вызывается, звонко расходясь по швам, но отменная реакция альфы не даёт ему завершить начатое до конца. Хосок смягчает встречу Юнги с землёй собой, в благодарность получая удар его лба о свой, что до рассыпающихся звёздочек из глаз обоих доводит. У омеги в придачу ещё и слёзы просачиваются сквозь веки, зажмуренные от пронзительной боли. Он принимает сидячее положение, оттолкнувшись от плеча Хосока, и прощупывает ушибленную область на лице, уже ощущая припухлость. Ворчит и сердится, не обращая внимания на то, что уселся совсем не на зелёной травке. Однако Хосок сей факт замечает, быстро забывая о собственной боли чуть выше виска. Альфа бесстыдно пользуется рассеянностью Юнги и позволяет своим рукам похулиганить. Начиная с мягкого прикосновения ладонями к коленкам, что расположились по обе стороны от него, он осторожно увеличивает силу нажатия и плавно поднимается выше. Не получив абсолютно никакого сопротивления, переходит к поглаживаниям, устремляясь к округлым бёдрам. Себя загоняет в состояние дикого напряжения, пальцами вбирая тепло чужого тела, которое увеличивает жажду непреодолимого притяжения. Хосок ногтями впиться желает в упругие ягодицы, что соблазняют непроизвольным ёрзанием в чрезвычайной близости к его паху, дьявольски искушая. Усугубляет помутившееся порочностью настроение глаза с радужками в золотой окантовке под оранжевыми пушистыми ресницами. Они то и дело проглядываются в череде частого моргания, а влага слёз усиливает в них отблески солнечных бликов, завораживая наравне с медными переливами ярких огненных волос и россыпью веснушек на подобной фарфору светлой коже кукольного личика. Альфа заглядывается на него, любуется им и милой родинкой в уголке губ, отвлекаясь от запретных мыслей. Запрещая рукам до конца нарушать выставленные границы, он их оставляет на бёдрах запредельно сладкого омеги. Он для Хосока лучше любого испробованного десерта и привлекательнее любого неиспробованного. Восхищает, завладевает, подчиняет. — Огонёк, а ты на мне так гармонично смотришься, — не выдерживая наплыва чувств, низким голосом дразнится. Юнги в недоумении хмурится, сдвигая тонкие брови к переносице. Потревоженная от этого припухлость над ней начинает ныть новым потоком покалывания, вынуждая омегу всё же прийти в себя, оценить обстановку вокруг и ухватиться за смысл фразы остолопа. Наспех придумывая с помощью своего рационального разума, как его урезонить, он замечает не только ладони эти тяжёлые на себе, но и рукоять кинжала, что выглядывает из внутреннего кармана распахнутого пиджака наглеца. Порывистым движением Юнги возвращает своё оружие себе и приставляет острие к горлу мужчины, с угрожающими словами к его лицу наклоняясь: — Я же предупреждал, что за пошлости отрежу тебе язык. Хосок ощущает своей щекой температуру учащённого дыхания омеги и сглатывает, кадыком задевая холодный металл угрозы. Его точно хотят свести с ума. — Спас, чтобы покалечить? — Именно. Провокации ради Юнги следует указаниям грёбаных анархистов и съезжает по телу альфы ниже. Без скромностей пристраивается на его напряжённых бёдрах и с лёгким трением занимает подходящую позу. — Зря, — в интонации проскальзывает хрипотца. — Лишишь себя стольких удовольствий. — Даю тебе пять секунд, чтобы переубедить меня. Дерзкий шёпот с придыханием проникает в ухо вспыхнувшего, словно спичка, Хосока. — Чонхун, немедленно закрой глаза, иначе не видать тебе и гномам варенья, — быстро, но чётко произносится им указание. Ребёнок, отчуждённый от происходящего у взрослых, а пребывающий в своём мирке, послушно указание выполняет, прерывая разглядывание красивых иллюстраций своей книги, пока Юнги находит себя прижатым к земле. Его кинжал оказывается выбитым из рук, а губы угождают в плен пылкого поцелуя. Их ненасытно сминают и кусают, оттягивают, посасывают и снова сминают. Хосок полностью управляет процессом, отнимая у Юнги последний шанс воспротивиться обоюдному влечению. От злости на то, что всё нутро откликается волнами чего-то невероятного и будоражащего, омега прикусывает до крови кончик языка альфы, издавая удовлетворённое постанывание. Подстёгивает им мужчину не сбавлять обороты, забыть об отведённых секундах, а разжечь сумасшедшее единение двух разнотипных огненных натур, поднимая дым до райских облаков или опуская до смешивания с адским паром. Хосок руки огонька над его головой за запястья одной ладонью придерживает, а второй разгуливает по талии, упиваясь её потрясающим изгибом. Не зная о возможных ограничениях, он не осмеливается расстегнуть несколько пуговиц рубашки, чтобы коснуться фарфоровой кожи, укрытой под ней. И без этого он чувствует, как она реагирует мгновенным ознобом, когда его пальцы приступают вожделенно оглаживать живот и неторопливо пробираться к груди омеги, не препятствующего вольностям. Невообразимо приятные прикосновения распаляют Юнги, раскрывая его потаённую сторону, о существовании которой он даже не догадывался. В нём кипит всё неправильное, непозволительное и греховное, обдавая жаром долгожданного, притягательного и достижимого. Юнги это потрясает также сильно, как пугает возбуждение его всегда пассивно реагирующего на любого рода ласки органа, поэтому он резко обрывает горячий поцелуй, высвобождаясь из крепкой хватки Хосока и грубо отталкивая его от себя. Не давая ему возможности опомниться, срывает с него пиджак и надевает на себя. Под объёмом и достаточной длиной прячет постыдную реакцию своего тела и уличительные неумение гладить одежду пятна на рубашке, более неприкрытой разорванным жилетом. С трудом встаёт на онемевшие ноги, чудом не упав обратно. Хочет молча исчезнуть, но задерживается, слыша позади издевательское: — Так понравилось, что не можешь теперь в глаза мне смотреть? — Иди к чёрту, остолоп! — не оборачиваясь, ядовито шипит Юнги и теперь точно уходит. Ему от этого всего поскорее скрыться надо и побыстрее забыть. — Как скажешь, огонёк, — приторный тон Хосока травит сильнее самокритики. — Раз мой язык цел, тебя переубедить у меня получилось. Юнги с прямой не сбивается, делая шаги шире и выпуская из лёгких негодующее рычание. Терпкий, пряный запах с пиджака этого не бросающего слов на ветер мужчины ударяет по ноздрям при следующем вдохе, но, вопреки раздражённому состоянию, омега не задерживает дыхание, а вдыхает ароматные нотки, находя в них успокоение. Хосок безотрывно вслед огоньку глядит, непринуждённо примеряя на верхние фаланги своих пальцев кольцо, которое снял с его безымянного пальца. Позаимствовал украшение ненадолго для важной цели определения нужного размера, чтобы потом вернуть, а после заменить на своё. — Я могу открыть глаза? — вдруг поступает к задумавшемуся вопрос от уже уставшего ждать позволения Чонхуна. — Конечно, солнышко, — отзывается Хосок, отвлекаясь от улетевших в будущее мыслей. — Может, ты хочешь поучаствовать в приготовлении каштанового варенья? — он встаёт и, отряхиваясь от песка, подходит к дереву с заманчивым предложением. — Думаю, что гномы будут очень рады, если узнают, что их лучший друг захотел внести свой вклад не в выкуп, а в подарок. — Да, я хочу-хочу, — взбудоражено кричит ребёнок, принимаясь слазить по видимой только ему деревянной лесенке. Хосок его подхватывает на одной из последних ступенек-веток и в воздухе несколько раз на вытянутых руках кружит, а затем на плечи себе усаживает, за барабанящие по груди маленькие ножки придерживая, и за корзинкой устремляется, чтобы собрать в неё каштаны и пойти уговаривать повара приюта придумать рецепт для приготовления специфической сладости. Баночки с ней альфа гномам отдаст, а осенью пустые заберёт вместе с новой созревшей партией ингредиентов. Наполнит их заново вареньем и припрячет несколько для такого же сладкоежки, как сам. Он с ним запретный плод вкусил и до конца жизни собирается пробовать все остальные.

Конец I части