Мелодии темноты

С поры той, как рука вошла в права природы

И начали себя подкрашивать уроды,

Волшебной красоте нет места на земле:

Поруганная злом, она живёт во мгле.

***

Который день сердце его словно невидимой пыльцой окружено. Невесомо парит она вокруг и плавно оседает, но от восторженных ударов при одном лишь взгляде на подлинное волшебство снова ввысь взлетает, в неведомые обозначения своими мелкими частицами собираясь. В них тайное послание долгое время упрятано было, и только сейчас оно медленно разгадывается тем, для кого предназначалось. Быть может, ночной кошмар Чонгука ему тоже о чём-то донести пытается, но он его не помнит, отчего смысла не понимает и в суть не вникает. Он в чувствах возвышенных поселился, что обителью возвращающейся к нему души прозвал, и оставлять её на стороне непроглядной пустоты Тьмы, в которой жил, больше не собирается. Пусть там предупреждение сна о плохом и запрятано, но оно тайной пыльцы перекрывается, оставляя ощущение того, что предначертанное невозможно изменить. Чонгук в лабиринтах сомнений и страхов в одну унылую и безнадёжную ночь блуждал, пытаясь отыскать из них выход к подходящему, а не правильному. Подсказки собирал, советы вспоминал и загадки собственного разума, составленные лично для него, разгадывал, только в выводы интуиции вслушиваясь. Она ему верный путь указала и наложила запрет на пагубное его восприятие. Велела о последствиях не думать, а забыться сразу после отчётливого звука разрыва нити из семян хлопка. И Чонгук интуиции всецело доверился, одну с Тэхёном мечту на двоих разделив и исполнив. Он её послевкусие до сих пор хранит на губах своих, что теперь не им одним искусаны. На подушечках пальцев оставил мягкость кожи неприкрытых тканью талии, поясницы и спины, по которой буквы горячих признаний выводил, поддаваясь ещё одной сложившейся между ним и его возлюбленным традиции. Тэхён в ответ по его загривку ноготками щекочущие вибрации вызывал, а потом стал свидетельства своих чувств писать, очертания слов от ключиц альфы до обнажённой развязанными повязками груди растягивая. Заклинания наносил, что под смуглую кожу до костей проникали и на них символами объединения высекались. О своей карте сказки рассказывал и кометах, стремящихся через литосферные плиты пролететь, достигая раскалённого очага самого нужного сердца. Волновался, немного стеснялся, в ошибках первого поцелуя терялся, но тянулся и следовал осязаемым указаниям, повторяя и не отставать стараясь. Открывался и переставал зажиматься, почувствовав столь яркий спектр блаженных ощущений. Голову Чонгука кружил реакциями трепета, пленительным тягучим мычанием и периодически повторяющимися тихими стонами удовольствия, которое и в его слезинках из звёздных глаз отыскивало высвобождение. Альфа дорожкам мокрым не позволял плести переплетения ручейков на очаровательном лице. Он солёные капли губами ловил и с нежных щёк большими пальцами остатки стирал, а после к мотылькам на шее возвращался, чтобы не дать им с рассветом раствориться. Под мелодию дождя они друг друга в одно целое собирали, осуществляя вырвавшееся желание по повторяющимся кругам спирали. До опухших губ, чарующих улыбок и пряток слегка растерянных взглядов. Чонгук в поцелуях с волшебством столько открытий совершил, под воздействием эмоций невероятных оказавшись. В них странные спазмы в теле, вызываемые прикосновениями Тэхёна, стали в разы сильнее, обрели способность подчинять, воспламенять, управлять, и теперь альфа не понимает, каким образом ему со всем этим справляться. Да, от сомнений интуиция его избавила, но страхи оказались для неё непобедимыми врагами. С ними сам Чонгук должен разобраться, но не через самосуд, а положившись на решение Тэхёна, у которого необходимо вымолить шанс на помилование, исправление и перерождение. Пришло время обратного отсчёта, и Чонгук это ощущает всеми фибрами души, что всё ещё неполноценна из-за лжи. Невыносимо правду скрывать от того, кто добротой, доверчивостью и искренними помыслами полон. Чонгук две серьги с перламутровым переливом в ладони сжимает, исход своего намерения в воспалённом влиянием трагедии уме прогнозируя. Он вернуть Тэхёну бесценные для него жемчужины намеревается, не взирая на то, что до безумия страшится поколебать безусловность его чувств. Омега ему о ней без устали твердит, но существует ли вообще на этом прогнившем до основания свете такое абсолютное понятие, что неподвластно силам обстоятельств, мнений и истин? Для невинного создания наверняка существует, но сумеет ли он справиться с последствиями? Чонгук ему ничем помочь не сможет, рано или поздно принимая на себя основной удар порицания, осуждения и изгнания. Передвигаясь по зелёному царству лабиринта, расположенного в открытой для посещений части Кенсингтонских садов, он идёт навстречу повелителю своей жизни. Разделился с ним не случайно, а по интригующей задумке, в которой из запутанных ходов выход друг к другу отыскать необходимо каждому самостоятельно, начав путь с разных концов сложной головоломки. Чонгук все тупики на своей стороне уже обнаружил, сосчитал и мысленно план обхода составил, чтобы быстрее добраться до центральной части, где распложена некая необычная инсталляция. Прочитав об этом на табличке у входа в лабиринт, альфа условился с Тэхёном встретиться около неё, прежде чем ненадолго расстался с ним для выполнения требований их общей задумки. Вскоре Чонгук действительно выходит на прямую тропу без поворотов и с виднеющейся впереди разноцветной скульптурой, но материал, из которой она изготовлена, пока остаётся для него непонятным. Он напоминает такие же высокие выстриженные кустарники, что ровными стенами окружают его по бокам, а плетущимися лозами по прутьям в полуовале вьются, нависая над головой. Только подойдя ближе, Чонгук убеждается, что скульптура от окружения отличается лишь тем, что в её гибких ветках с листьями присутствует фигурный проволочный каркас с высаженным многообразием живых цветов. Пёстрые скопления бутонов образуют узоры на крыльях трёх бабочек, которые запряжены в открытую повозку без колёс, изготовленную из дерева в форме кувшинки с расцветающей водной лилией. В её лепестках вместо тычинок вырезана скамья, расписанная золотыми орнаментами. Зрелище, где сидящий на ней Тэхён сияет счастьем от возвращения утерянного, представляется изумительным, но его главный герой сильно задерживается, вызывая беспокойство в без памяти влюблённом в него сердце. Обладающий им Чонгук выдвигается на поиски. В лабиринте по правилам посторонних людей быть не должно, поэтому он хотя бы может отбросить мысль о нарушенной безопасности Тэхёна. Однако переходы в его части пути совсем не такие, какие альфа преодолел без особых проблем в своей. Они куда более витиеваты и обладают склонностью значительно сужаться в определённых участках, наводя жутковатые ощущения сдавливающего пространства. Пройдя боковыми приставными шагами один из таких кустовых коридоров, Чонгук оказывается в месте, где день сменяется ночью. За счёт того, что лозы над головой сплелись в немыслимую густоту, образуя толстый слой растительной крыши, солнечный свет практически не проникает. В образовавшейся темноте испугаться неизвестности дальнейших шагов в два счёта можно, а заблудиться так ещё быстрее. Тэхён определённо где-то поблизости блуждает, поэтому альфа начинает его звать, но звонкий голосок на протяжении всех попыток докричаться не откликается. Достигнув по ощущениям середины тёмного участка, Чонгук на перепутье натыкается, состоящее ни много ни мало из пяти возможных направлений. Перед тем, как сделать выбор в пользу одного из них, он снова произносит имя потерявшегося волшебного туата, вкладывая в оклик максимальную громкость. В ответ на него сначала слышит эхо собственного голоса, за которым после уже раздаётся неудачное сокрытие всхлипа и произносится обозначающая нахождение фраза: — Я в проходе, где вдалеке зияет обманчивый просвет. — Тэхён, я понял и иду к вам, — ободряюще отчётливо проговаривает Чонгук. — Оставайтесь на месте и больше не плачьте. — Я не плакал, — пытается держать лицо омега. — У меня просто внезапно появился насморк. — Неужели простудились? — покладисто следует Чонгук за лукавством и в указанном им направлении. — Может быть, — неоднозначностью прикрывается Тэхён. Альфа усмехается бесхитростным увёрткам и спустя около пары сотен дюймов начинает различать очертания съёжившегося на траве объекта, обнимающего свои колени, на которых голова покоится с поблёскивающими стёклами очков. Они прямо на него направлены, и сиреневые глаза Тэхёна за ними должны разглядеть его приближение, но тот никак не реагирует, даже когда Чонгук подходит к нему, останавливаясь на расстоянии вытянутой в качестве опоры руки. — Притворяетесь, что не замечаете меня? Тэхён пугливо вздрагивает и моментально вскакивает с холодной земли с помощью своих сил, а затем налетает на Чонгука, врезаясь и сдавливая его удушающей хваткой. — Нет, — он зарывается в тёплые спасительные объятия сильных рук и щекой ластится к крепкой груди. — В темноте я мало что вижу. Очки с ней не справляются. Не удивляйтесь, что я вас не заметил, а лучше удивитесь вместе со мной тому, как я впервые не услышал ваши шаги. — Здесь нечему удивляться, — ласкает его и голосом, и поглаживаниями Чонгук. — Я обладаю способностью бесшумной ходьбы. — Это вполне сойдёт за владение магией, — щебечет Тэхён, постепенно расслабляясь и отпуская недавние панически-беспомощные настроения потери ориентации в пространстве. — А умение показывать фокусы вы к владению магии тоже относите? — загадочным образом интересуются у него. — Конечно, — подтверждает он и на носочки встаёт, чтобы подбородок уложить на плечо альфы и у его уха тихо добавить: — Создавать реалистичные иллюзии не каждый может. — Тогда стоит признаться, что мои навыки в большинстве своём принадлежат чёрной магии, — сознаётся Чонгук, поцеловав кончик носа омеги. — Давайте я выведу вас отсюда и кое-что покажу. Тэхён воодушевлённо соглашается и, переплетаясь пальцами с источниками разрядов тепла, по пятам следует за широкой спиной. Оказавшись около невообразимой красоты инсталляции под предзакатным небом, он совершает несколько восторженных забегов вокруг неё, погружаясь в поиск невидимых на первый взгляд деталей, а затем забирается в повозку и становится радостной тычинкой белоснежной нимфеи, расположившись на расписной скамье в её сердцевине. Чонгук присаживается рядом, корпусом к нему разворачиваясь, но становится он не тычинкой, а иллюзионистом с озорным прищуром хитрых глаз и игриво приподнятыми уголками губ, с которых слетает вступление перед запланированным представлением: — Внимательно осмотрите мои ладони и убедитесь, что в них совершенно ничего нет. Добросовестно выполнив проверку, Тэхён кивает, подтверждая, что никаких лишних элементов в ладонях им обнаружено не было. После этого Чонгук начинает в последовательном порядке волнообразных движений плавно водить руками по воздуху, нашёптывая неразличимые чудны́е слова, призванные отвлекать внимание зрителя. Пальцы ритмично скользят по прозрачному холсту, то рисуя на нём нечто незримое, то хватаясь за это нечто в попытках вытянуть на поверхность призрачного полотна. В какой-то момент правая рука Чонгука оказывается за головой Тэхёна и из-под задней части воротника его жакета медленно вытаскивает шёлковый платок. Омега удивлённо провожает взглядом ткань, что ещё в начале дня была повязана на шее Чонгука, и с интересом ожидает продолжения фокуса. Чонгук закатывает рукава своей рубашки по локоть и, продемонстрировав, что в плотном шёлке платка ничего не завёрнуто, набрасывает его на левую раскрытую ладонь. Он делает глубокий вдох, прикрывает веки и принимается жестикулировать свободной правой рукой, будто управляя ею энергетическими потоками. Когда же альфа резко сжимает на ней пальцы в кулак, его веки распахиваются, а взгляд опускается вниз, где платок соскальзывает с ладони, открывая вид на неожиданно возникший на ней бархатный мешочек. Тэхён ошеломлённо ахает и в ладоши хлопает, проживая естественную реакцию на необычайно правдоподобный трюк. Чонгук на него налюбоваться не может, улыбаясь в понимании, что совсем скоро утонет в сиянии звёздных крупиц сиреневого неба его сказочных глаз. — Предлагаю вам взглянуть на содержимое мешочка, сотканного моей магией, — мягко говорит он, передавая волшебному туату вещицу. Аккуратно беря мешочек слегка покалывающими приятным волнением в подушечках пальцев руками, Тэхён ощущает пушистую текстуру материала и лёгкий вес, что подсказывает ему о небольших размерах сокрытого в глубинах предмета. Не растягивая нетерпение, он разжимает стянутые у основания тесёмки и заглядывает внутрь. Очередное неподдельное удивление срывается с его пунцовых губ, а глаза расширяются в неверии и наполняются влагой. Всё тело охватывает дрожь, когда бережно им вынимаются две родные бусины жемчуга, что считались навсегда утерянными. Первая слезинка счастья скатывается с нежной щеки и приземляется прямо на одну из серёжек, не развеивая иллюзию, а подтверждая её неоспоримую реальность. — Д-да разве так бывает... — вырываются из Тэхёна скомканные отголоски сомнений. — Я же вам говорил, что утерянное всегда можно отыскать вновь, — напоминает довольный удавшимся фокусом Чонгук, растроганно наблюдая, как омега едва сдерживает бескрайние эмоции невыразимого восторга, глубокой благодарности и искренней веры в его убеждения. Тэхён возвращает жемчужины обратно в мешочек и прижимает его к груди, приникая всем своим вздрагивающим существом к мужчине, который отыскал и вернул единственное напоминание о прерванном существовании дорогого человека, подарившего ему жизнь в обмен на свою. Безостановочно бубнит о своей всеобъемлющей признательности, а в ответ его лицо за подбородок Чонгук приподнимает и поцелуями осыпает, пристыженным шёпотом причитая о том, что не заслужил ни одной благодарной фразы. — Я любой выбранный вами метод для поиска моих серёжек одобряю, — отбивается от причитаний Тэхён, сообщая о том, что найдёт оправдание для любого поступка. — Я их не искал, — совсем несмело признание вручает ему Чонгук. — Это я серьги у вас украл. — Я продал серьги одному аферисту, — вполне смело признание вручает ему Тэхён. — В то время я срочно нуждался в деньгах. — Аферист, с которым вы заключили сделку, мой брат, — приступает истину своей тайны вскрывать альфа через затруднённый болезненной неизбежностью выдох. — Все её условия мной придуманы, и все слёзы ваши из-за потери памятного украшения на моей совести, — он отстраняется от лица омеги, продолжая при этом держать его в своих ладонях. — А теперь догадайтесь, чем я отличаюсь от того, кто заменил мне родителей? Тэхён мечется по нему блестящими глазами, растерянно вздёрнув брови вверх, и надолго замолкает. Шок его сознание не посещает оттого, что предположения о плохой стороне Чонгука в нём часто создавались и не находили ни капли осуждения. Сейчас его поражает только одно: ему доверили тайну. Как одному из самых близких людей, в число которых изначально включён был лишь старший брат. Невероятно. От понимания своей важности в жизни мужчины у Тэхёна назревает приступ паники. Вдобавок он вспоминает о сумме, что ему досталась за продажу жемчужин. Выходит, его беззаботная жизнь всё это время обеспечивалась не бесчестным, но щедрым мошенником, а Чонгуком. Тем, кто помогает комплексы Тэхёну преодолевать и заполняет пустоты его сердца красным цветом. Дарит дорогие подарки и всё то, что не имеет материальной оценки, не требуя чего-то сложного взамен. Не за что упрекать и не в чем разочаровываться. Отвернуться от него невозможно. Отказаться — немыслимо. Образ Чонгука в представлениях Тэхёна не омрачается грязной правдой, а складывается в основу искусного панно с элементами, которые нуждаются в правках, придающих объём. Они — фрагменты тяжёлого детства и юности; трудности, что приходилось преодолевать; ситуации, повлиявшие на выбор; причины, подтолкнувшие встать на путь преступности и лжи; чувства, запрятанные внутри и никому не доверенные; мечты, сгинувшие в неверии их осуществления; планы, построенные на будущее, и много-много всего остального, что является отражением настоящей личности Чонгука. Только она имеет значение для Тэхёна, являясь опорной и отправной точкой, от которой дальше следовать хочется только вместе. Тэхён обхватывает запястья альфы и прижимается щекой сильней к одной из его ладоней, касаясь её губами. Он их затем в воздушную улыбку преобразует и заглядывает в печальные глаза напряжённого до предела Чонгука, вердикт ему свой кротко вверяя: — Что ж, хоть вы меня ограбили, милый вор, но я делю ваш грех и приговор. Злую шутку играет с Чонгуком разыгравшееся воображение, ведь он перестаёт отличать придуманное от происходящего. В затянутой, давящей тишине он мысленно успел избить сам себя, получить целый список претензий, выслушать речь о разбитом сердце, ощутить презрительный взгляд волшебного туата и стать им навсегда отвергнутым. Точно бредит. Видит перед собой не потухшее сверкание звёздных глаз, ощущает вместо пощёчин касания нежности, слышит звонкий голосок, поющий о безусловности чувств. О преданности и бессмысленности страхов, что съедают изнутри. Голосок его не на виселицу отправил, а помилование огласил. Тэхён его не прогоняет. Себя от него не ограждает. Звать продолжает. Быть рядом с грешником желает. В уме ли, по-настоящему ли, но и там, и там Чонгук на колени перед Тэхёном падает. Хрупкий стан во власть своей обречённости заключает и в область его солнечного сплетения горящим лбом утыкается, слыша сверху колебания укрывающего от самоистязания ветерка: — Мне всё равно на ваше происхождение и род деятельности, которым вы зарабатываете на жизнь. Сердце щемит. В глазах тающий град слёз накапливается. В лёгкие с задержкой поступает кислород. Не хватает. Он только в Тэхёне содержится, а его чертовски мало. Омегу в себя вобрать жизненно необходимо и никому не отдавать. Не осквернять. Оберегать и поклоняться. Чтить. Превозносить и хранителем его счастья быть. — Преданный страж в неоплатном долгу перед чистотой вашей благосклонности. В веках не сыскать времени на свершение поступков, достаточных для подтверждения обоснованности чести, возложенной на меня вашим безграничным доверием. Мне никогда не удавалось до конца заполнить дыры, грехами вырытые в моей тленной душе, но благодаря вам они наполняются неугасающим светом. Почему я? Зачем вы выбираете тратить своё волшебство на меня? Эмоциональная буря в океане Тэхёна стремится к берегам, и он намеренно её не останавливает. Потоки живительной воды разливаются по суше и впитываются в песок. Они исцеляют его и дают полную свободу выбора дальнейшего направления течения. Он останавливается на немножко коварном, но вполне уместном и очень излюбленном альфой: — Вы любите загадки. Разгадайте же мою. Отыщите сами ответы на вопросы зачем и почему. — Пока я разгадываю, вы будете интересоваться мной? Позволите рассказать мне вам о своём прошлом? Предоставите возможность убедить себя и вас, что мне нет оправдания? — Я собираюсь узнать о вас всё, даже самую незначительную мелочь. Завершить карту своей сказки и поселиться в ней. Построить вокруг неприступные стены и вырыть глубокие рвы, чтобы надёжно огородиться от войск ваших терзаний. Я тоже хочу вас защищать, а вы не смейте сопротивляться. Тэхён преданного стража, припавшего к его ногам, по волосам любовно гладит, смиренно отдавая свою одежду для размещения капель осадков, что проливаются из чёрной пропасти беззвучно бушующего океана. Как показатели того, что плохая сторона Чонгука никогда не сможет поглотить его больше, чем на половину, пусть впитываются капли и высыхают, переставая участвовать в круговороте напрасных страданий. — Пожелания, просьбы, приказы — всё одно. Я не умею вам отказывать, — Чонгук поднимает взор покрасневших глаз на волшебный лик ниспосланного ему союзника в борьбе с поглощением Тьмы. — Я обещал, что не покину вас. Дайте и вы мне такое обещание, и тогда в сопротивлении не останется смысла. — Обещаю, — окутывает его Тэхён колдовским полушёпотом, приникая невинным поцелуем к порочным губам. Крепости страхов Чонгука рушатся, а его расписанный трагический сценарий не осуществляется. Теперь ему осталось доказать безусловность собственных чувств, чтобы бесследно уничтожить преграду последней тайны, которую Тэхён неизменно не желает ему раскрывать.

***

Впервые неприятное предчувствие посетило Чонгука, когда в один из июльских дней посыльный постучал к нему в дверь, доставив именное приглашение на бал-маскарад. Во вскрытом конверте с фамильной печатью на засохшем багровом сургуче оказалась карточка с подробностями, что касались проводимого в конце месяца в имении Ломонгтон красочного мероприятия. Корявой лапой напыщенного индюка во вложенном отдельно письме были также расписаны дополнительные пометки для почётных гостей, которые останутся погостить в его владениях. Из них Чонгук и узнал, что для комфортного размещения необходимо приехать заблаговременно — утром назначенного для бала дня. Повторное неприятное предчувствие застало Чонгука в ателье, куда он заглянул, чтобы забрать свой готовый маскарадный костюм. Определённой темы бала в пригласительной карточке указано не было, поэтому его выбор остановился на классике с акцентом на деталях и аксессуарах, такими как серебряные пуговицы на иссиня-чёрном камзоле в форме наконечников стрел, высокие сапоги с массивными пряжками, на которых выгравированы лесные узоры, и бархатная, плотно прилегающая к половине лица маска, украшенная несколькими кровавыми каплями граната под одним из разрезов для глаз. Ещё раз неприятное предчувствие потревожило Чонгука после того, как он пришёл в себя, пробудившись в лихорадочном поту от кошмара в ночь перед отправлением в имение. Подробности сна ненадолго остались в его памяти, чего никогда ранее не происходило, но сохранились в итоге далеко не все. К чувству болезненного бессилия, что всегда поглощало альфу на протяжении первых часов бодрствования, присоединилась лишь одна сцена с осадком безнадёжного отчаяния, где он пытается выследить в затянутом грозовыми тучами небе птицу с белоснежным оперением, похожую на лебедя и чайку одновременно, но в конце концов теряет её из виду у кромки странного леса и больше не находит. Четвёртое появление неприятного предчувствия Чонгука побеспокоило незадолго до прибытия к месту недельного гостевого проживания. Дорога к нему началась вполне спокойно: все приглашённые Намджуном на летнем балу организованно собрались вместе, расселись по фаэтонам и ландо с откидными крышами и даже личных слуг удобством обеспечили, перемещая их из телег с сундуками, заполненными вещами, в подоспевший вовремя заказной многоместный экипаж наподобие омнибуса. Исключением стал только Тэхён. Он Сокджина от себя не отпустил, а оставил в своей закрытой карете, запряжённой удивительным Гориасом, и наглухо её запер после того как в неё запрыгнул Чонгук, приехавший к пункту сбора не на личном транспорте, а на общественном кэбе. Череду повозок, что собралась в неблизкий путь на несколько часов, за собой повёл кучер омеги, знающий дорогу к имению Ломонгтон как свои пять пальцев, поскольку добротную половину трудовой жизни он прослужил Дэгону Паду — закадычному другу наследника достопочтенного семейства Ораван. Чонгук у волшебного туата на коленях укладывается, с нижнего ракурса благоговейно любуясь тем, как его длинные реснички касаются нежных щёк при моргании и отбрасывают на них лёгкую тень. Нахождение на скамье напротив дворецкого ничуть альфу не смущает, чего не сказать о Тэхёне, намекающем приглушённым бормотанием прекратить на него так пристально смотреть да ноги ему немалым весом отлёживать. Чонгук делает вид, что смысл неразборчивых просьб до него не доходит, и продолжает глазеть, во влюблённой улыбке свои губы теряя. Сегодняшним ранним утром ему необходимо заполнить маленький овал на палитре таяния новым оттенком, и он совсем скоро проявляется у него прямо на глазах, расцветая на нежности лепестками розовых флоксов. Одна из неугомонных рук тянется пальцами огладить столь пленительную кожу на стеснительном лице, но её нещадно перехватывают и укладывают ладонью вниз на бесстыжие чёрные глаза, прерывая тем самым волнующее мечтательное сердце наблюдение. Его владельцу очень важно в ближайшее время начать один тяжёлый разговор, который откладывать больше нельзя, но настроиться на него Чонгук ему как будто намеренно не даёт, переходя от зачарованных взглядов к дурачеству. Превращается альфа в обиженное на запрет дитё малое. Дуется и показательно отворачивается от Тэхёна. Правда, не покидает он коленки омеги, а щекой к ним прижимается и руками крепко обнимает, капризно хныкая. Сокджин от изучения рецептов в кулинарной книге, прихваченной для досуга, не отвлекается на спектакль мужчины, однако повыше её поднимает, чтобы прикрыть несдержанную улыбку, которая чувство неловкости его господина на уровень повыше только выведет, если этого не сделать. Тэхён сам не справляется со своими тающими улыбками, что тяжкие думы перекрывают и приятным массажем головы обиженного взрослого ребёнка успокоить направляют. Чонгук довольствуется выпрошенными ласками и хныканье вскоре заменяет на мерное сопение, сдаваясь дремоте, пришедшей к нему от расслабления в самых умиротворяющих руках. Бессонница у него все жизненные силы забирает, а кошмары редкие часы сна омрачают, но рядом с волшебством они своей уничтожающей власти над ним лишаются. Сонливость не первый раз альфу подле Тэхёна настигает, потому он ей сопротивление и не оказывает, зная, что в недостающее состояние полного покоя погружён хоть ненадолго будет. Не побеспокоенный никем Чонгук самостоятельно из полузабытья возвращается как раз в тот момент, когда на горизонте из окна кареты проглядываться начинает старинное поместье, обособленно расположенное на равнинной местности загородного пейзажа. Мрачное на вид здание выглядит запущенным и нелюдимым, а звериные морды каменных изваяний, что на въезде к центральным железным воротам пасти разинули, напоминают адовых монстров, пропитывая воздух вокруг зловещим дыханием увядания и отчуждённости от мирской суеты. Черепица на крыше дома осыпается, и зеленоватой плесенью покрыт его тёмный фасад, который глубокими трещинами стремится к окончательному разрушению себя. Заброшенным поместье видится двум пассажирам кареты, что во главе лондонских путников едет, но для третьего оно отчим кровом является. В холодных стенах его теперь в долгожданном полном одиночестве проживает убитый горем вдовец, не желающий ухаживать за проклятым местом, где некогда любовь всей его жизни счастливо жила, но в муках умерла, оставив вечную скорбь, неуёмную боль в гниющем сердце и дьявольское отродье. Заморыша. Уродца. Мямлю. Соплю. Убогого недочеловека, которому способность дышать на белом свете оказалась не дарована, а в наказание отдана. Чтобы об этом напоминать, а ещё попрекать, стыдить, унижать, презирать, принижать, в правах ущемлять и всё запрещать к Тэхёну надзирателем приставлен был родной отец, по своей воле принявший возложенные на него обязанности. К их выполнению Дэгон со всей ответственностью относился и растил навязанное ему дитя в соответствующих условиях, напрочь лишённых снисхождения, терпимости и доброты. Столько сказок можно придумать о маленьком мальчике с внешними изъянами, что не по зависящим от него причинам в нём уродились. О тираническом отце, каждодневно указывающем на них и на помойный угол, где самое место всем ничтожествам, подобным его сыну. Однако способный Тэхён не может сказки сочинить, как и не может больше в себе держать обидную правду об отношениях в своей семье. Она из него медленно выходит, через весы тщательного подбора слов проходя, во время того, как позади остаётся поместье, бывшее его тюрьмой с самого рождения. Не упоминая о сокровенной тайне, он описывает моменты из детства и лучше знакомит Чонгука со своим отцом, о котором мнение у того и без подробностей сложено категорично невысокое. — Тэхён, вы говорите так, словно вас постоянно избивали, — высказывается о впечатлении от рассказа нахмуренный Чонгук, побеспокоенный тем самым четвёртым неприятным предчувствием, что более не намерено его покидать. — У моего отца свои методы воспитания... — избегает прямоты в речах омега, находя в ней унизительное подтверждение собственной слабости и бесхарактерности. — Вы глубоко ранили меня этим признанием, — молвит Чонгук, умалчивание проницательностью до верных выводов разворошив. — Но теперь я точно знаю, кто виноват во всех ваших страхах и проблемах. — Чонгук, помимо этого, мой отец и есть тот враг, кто послал предателя по мою душу. Он хочет узами брака нас связать, — Тэхён как на духу выкладывает об оставшемся из того, о чём поведать преданному стражу обязательно хотел перед заселением в логово хищника. — Что-то мне подсказывает, что предателю от вас нужен вовсе не брак, — сквозь воспылавший праведный гнев выговаривает альфа. Перед глазами у него мерзкие домогательства Намджуна, увиденные в первый летний день, мигом возникают, возрождая в кулаках стремление приложиться к напыщенной роже. — Насколько далеко он зашёл в потакании своим низменным потребностям, раз вы предпочли мне ничего на балу не рассказывать? — обращается он к Тэхёну тоном неосторожно резким, но берёт его ладони в свои при этом необычайно бережно. — Не дальше того, что вы могли тогда видеть, — в своеобразной манере утверждает омега, стыдливо опуская взгляд, будто в грехе на самом деле сознался. — Если всё не так, и вы боитесь, что из-за этого моё отношение к вам поменяется, то ничего подобного не произойдёт, — Чонгук берёт эмоции под контроль, стараясь звучать убедительно мягко. — Всё так! — вскрикивают ему в ответ, заметно разволновавшись. — Его настойчивость не успела проявиться в более... откровенных действиях. Альфа делает шумный вдох, набирая в лёгкие побольше воздуха, охлаждающего взрывоопасное раздражение, связанное с непристойностью индюка, ненависть к которому укореняется в нём, пуская ростки стремления к возмездию за одни лишь его развратные помыслы. Он сжимает хрупкость в руках, забывая о контроле силы, из-за чего боль причиняет волшебному созданию, терпящему его плохо подавляемую злость, не вырываясь и оповещающих о неудобстве звуков старательно не издавая. Чонгук действительно не ведает, что творит, в состоянии отрешённости пребывая, но, ненароком взгляд сместив в сторону насторожившегося Сокджина, хватку самопроизвольно ослабляет и к нему за подтверждениями устремляется: — Сокджин, не договаривает ли мне о чём-то Тэхён? У того аж книга из рук валится прямо на ноги, когда чёрные глаза его словно гвоздями насквозь пробивают, предупреждая, что любую ложь распознать способны. А дворецкий врать и не умеет. Тем более, когда от честности зависит безопасность и честь его господина. Он с трудом вырывается из черноты, поднимает выпавшую книгу, немного нервно протирает её от пыли и кладёт на сидение рядом, после чего поднимает взор на Тэхёна и, прикладывая руку к груди, подчёркнуто благожелательно произносит: — Прошу меня простить, господин Дамиар, но я вынужден поделиться с Мистером Арди тем, что мне известно, — затем Сокджин отводит взгляд от встрепенувшегося омеги, тщетно посылающего ему немые запреты, обратно на выжидающего информацию Чонгука. — После аукциона, где вы приобрели Гориаса, от повстречавшегося там же Мистера Оравана стали приходить письма. Каждую неделю по одному. Мой господин конверты не вскрывал, а отдавал мне на сожжение, поэтому не знает о том, что в письмах содержалось. Но я, нарушив все существующие правила и уставы, перед тем как сжечь, позволил себе вопиющую наглость их прочесть. — Сокджин... — неверие Тэхёна. — Что было в письмах? — нетерпение Чонгука. — Первое письмо пришло на следующий день после аукциона. В нём Мистер Ораван высказал намерения, касающиеся того, что ему не составит труда избавиться от вас, Мистер Арди, и заполучить моего господина в качестве, скажем так, награды за долгое ожидание. В следующем письме он уведомил, что ему известны все секреты каждого из вас, и они останутся нераскрытыми для общественности в случае, если господин Дамиар выполнит определённое требование, — что-то в голосе Сокжина надрывается, а умение держать себя колеблется, когда после короткой заминки он возобновляет краткий пересказ предупреждающих отправлений: — О требовании Мистер Ораван написал в третьем письме. И дополнил подробным описанием того, как хочет с господином... расписал свои представления... в общем, он текстом проиллюстрировал то, что происходит ночами между... — Довольно, — торопливо останавливает дворецкого Чонгук, взмахнув ладонью. — Я всё понял. Сокджин смолкает, не смея заканчивать предложение с посылом о распутстве от падшего в морали. Не жалеет он, что самовольно прочёл адресованные господину личные письма, предав собственные принципы и проигнорировав нормы, коим следовать обязан был, являясь простой прислугой. В нём острое беспокойство за чистое сердце и невинную душу с каждым днём росло, начиная с далёкого званого ужина, и в стороне оставаться для него стало более непростительным, чем непрошенное вмешательство. Передав сведения о прямо высказанных извращённых принуждениях единственному человеку, который уберечь способен от их претворения в жизнь, Сокджин выполнил долг перед собственной совестью и теперь готов принять любое наказание, если того пожелает его господин. — Что происходит ночами? — внезапно вопрошает Тэхён. — Я ничего не понял. — И не надо вам это понимать! — вырывается из Чонгука штормовая волна вспыльчивости на грани катастрофы. После неё челюсти его плотно смыкаются, будто сжатием призываются альфой подавлять крики и ругательства. Они перекатываются с языка на перепонки, раздражающе пружинят от них и допрыгивают к вискам, запуская безумную пульсацию, что бесконтрольно пробуждает агрессивность импульсивной от природы натуры Чонгука. Лицо его окончательно лишается мягких и добродушных черт, становясь опасно жёстким и суровым. Неуместное в данный момент осознание того, что Тэхён взаправду не осведомлён обо всех аспектах близких отношений альф и омег, сводит с ума. Однако тем, что действительно лишает рассудок мужчины трезвости, является подтверждение самим похотливым животным гнусных поползновений развратных помыслов на кристальную непорочность, оказавшуюся истинной. — Но он же всё о вас расскажет, — впадает в панику эта необыкновенная непорочность рядом с ним. — Чего Намджун хочет от меня? Что мне сделать, объясните? — растерянно обращается Тэхён сразу к двум понявшим посыл писем. — Что вам сделать? — хмуро повторяет Чонгук заданный вопрос и хватает омегу за плечи, разворачивая его полностью к себе. — Не отходить от меня ни на шаг, а если мне необходимо будет отлучиться, оставаться рядом с Пьером или своими друзьями. Не идти у него на поводу, не поддаваться провокациям. Словом, не соглашаться ни на какие его условия, — перечислив заповеди, что обязательными к выполнению являются, альфа с трудом переводит учащённое дыхание, а после оглашает результат своих загнанных мыслительных процессов: — Не будем мы торчать здесь неделю. Уедем завтра же. — Уедем, а что потом? — Тэхён находится в полном недоумении. Неужели Чонгук не страшится того, что если отказаться требование выполнять, то тайное определённо станет явным ещё раньше, чем они до Лондона успеют доехать? Нельзя допускать этого сейчас. Вот совсем никак нельзя. — А потом будет потом, — говорит ему Чонгук. — Сначала вас нужно отгородить от этого человека. — От Намджуна отгородите, но от отца моего не сможете, — не соглашается он с ним, головой в отрицании мотая. — У меня от него строгий запрет покидать Ломонгтон до охоты. Я не могу ослушаться. — Охота запланирована только на четвёртый день, — припоминает Чонгук, воссоздав в памяти пометки кривой лапы. — Непоправимое может произойти за это время. — Чонгук, пожалуйста, давайте останемся, — взмаливается Тэхён, подсаживаясь к альфе вплотную. — Я буду делать всё, как вы сказали, только не надо гневить отца, — ведь не укрыться ему будет от последствий неповиновения. — Очень вас прошу, пожалуйста. Скажите да. Не отказывайте мне, — он напряжённые скулы ладонями обхватывает и в чёрную пропасть в почти слёзном прошении заглядывает, взывая к пониманию всей сложности обстоятельств. — На охоте будет ваш отец? — Да, он написал, что приедет поохотиться с Намджуном и всеми его гостями. И ваше присутствие на охоте для него имеет значение. Погружаясь в очередные раздумья, Чонгук расхаживает в них метаниями из одной крайности в другую. Ясны ему мотивы Намджуна, но смутны, запутанны Дэгона Пада, отчего выяснить всю подноготную ключевого врага становится для него первостепенно необходимым. Именно из отцовских цепких когтей Тэхёна вырвать предстоит, лишить рычагов давления и изничтожить губительное влияние на подорванную им же уязвимую психику омеги. — Возможность познакомиться с ним нельзя упускать, — проговаривает Чонгук, собирая свой расфокусированный взгляд в единой точке на сиреневом небе напротив. — Хорошо, мы уедем сразу после охоты, — не отказывает Тэхёну, потому как на самом деле не умеет этого делать, и следом тихо сам себе командует: — К тому дню я должен окончательно решить, что делать дальше. — О чём вы? — переспрашивает омега, облегчённо выдыхая, и уже без стеснений перед дворецким забирается на колени к Чонгуку. Неудобство, испытываемое в его присутствии ещё совсем недавно, необъяснимым образом незаметно испарилось из него вместе с признанием не о нарушении правил и уставов, а о совершении ещё одного шага, сокращающего дистанцию на пути к неформальному, доверительному взаимодействию между подчинённым и господином. — Ни о чём, Тэхён, ни о чём, — задумчиво тянет Чонгук, постепенно успокаиваясь. — Главное, будьте всегда на виду у преданного стража, ладно? — он руками волшебного туата свою шею окольцовывает, слушая его согласное негромкое щебетание у самого уха. — Сокджин, вы моя вторая пара глаз. Я рассчитываю на вашу помощь. — Да, Мистер Арди, не волнуйтесь, — отзывается дворецкий со всей серьёзностью в уверенном голосе. — Я буду следовать за господином по пятам. Он тенью его станет, что отделяться может и о скрытых опасностях в бесконечных коридорах и комнатах огромной усадьбы предупреждать.

***

Листва в густоте вековых крон величественных дубов шумит, прохладными ветрами пасмурного утра потревоженная. Широкие стволы высоко разросшихся деревьев обрамляют пыльную дорогу, создавая над ней зелёный купол, загораживающий вид на безбрежное серое небо. Они из здешней земли произрастают, что хранит в себе историю прошлого и настоящего благородной семьи, не все представители которой достойны славы, по наследству переданной. Нескончаемая дубовая аллея ведёт прибывающих гостей к произведению архитектурного искусства, расположенного в самом сердце живописной территории с зеркальными озёрами, старинными рощами, цветущими садами и непроглядными лесами вокруг. Передний двор усадьбы утопает в благоухании жасмина и щебете певчих птиц, провожая топот копыт и стук колёс к развилке тропы, что двумя путями в обход грандиозной ландшафтной композиции по центру направляет к главному входу, где встречающей прислуги всё ещё нет. — А размах взят нехилый этим вашим Намджуном, — окидывая ошеломлённым взором окружающее величие, говорит Пьер, покинув отсиженное место в фаэтоне. Он учтиво подаёт руку ангелу, предлагая ему последовать за собой, и внемлет его исправляющим возражениям: — Во-первых, он не наш. А во-вторых, не им размах взят, а его предками, — Чимин благополучно спускается со ступеньки, вставая обеими ногами на твёрдую поверхность каменной кладки, и поворачивается в сторону ландо маркиза, которого Намджун также пригласил погостить вместе с женихом. — Юнги, кем там они являлись? — Откуда мне знать, — слышит он неприветливый голос с некоторых пор глубоко погружённого в себя друга. — Это Грею всё про всех известно, вот у него и спрашивай. — Лорд Лойд, расскажите же нам о семейном древе рода Ораван, — улыбчиво обращается Чимин к разминающему затёкшие конечности молодому человеку с копной пшеничных кудрей на титулованной голове. — Имение Ломонгтон было даровано прапрапрадеду Намджуна, — охотно откликается на просьбу Грей. — Он служил при дворе тогдашнего короля и был его приближённым в качестве советника в политических делах королевства. В конце службы ему был присвоен титул герцога, который носили и три поколения его потомков. Однако по неизвестным причинам Арчибальда Оравана, отца Намджуна, герцогства лишили. Ради сохранения признания и уважения среди знати благосклонностью монархии было определено все территории Ломонгтона и саму усадьбу оставить личной собственностью семьи. — Получается, именно Арчибальд, став независимым от высокого и ограничивающего во многом титула, открыл сеть скотобоен? — уточняет Пьер. — Нет. Арчибальд не стремился пребывать в светском обществе, — дальше приоткрывает завесу на дела минувших дней маркиз, вокруг которого уже столпились все заинтересовавшиеся слушатели. — Он уединился и стал разводить животных, но не на убой, а для сбора сырья производителям молочных продуктов. Тем, кто преобразил его вполне успешное фермерское дело в скотобойни, был Намджун, — альфа слегка понижает голос и добавляет в него каплю мистики, склоняясь вперёд, чтобы в завершении поведать один негласный факт: — Вот уже как два десятка лет Арчибальд прикован к постели в связи с некой тяжёлой хворью, а его сын расширяет сеть предприятий по производству мяса. — Может, вам известно о дружбе между Намджуном и Дэгоном Падом? — совершает попытку добыть больше сведений Чонгук, пока остальные озадаченно начинают шушукаться, выдвигая свои версии по поводу болезни главы семейства. — Я знаю, что они сблизились, когда Мистер Пад поселился в поместье неподалёку вместе со своим супругом, — отзывчивый Грей не лишает важный вопрос имеющегося у него ответа. — В то время Намджун проходил обучение в университете и не часто находился в имении, но, кажется, это не помешало ему заручиться поддержкой своего новообретённого товарища, потому как определённая доля с доходов от первых преобразованных предприятий до сих пор отходит Мистеру Паду. — Выходит, Мистер Ораван не полноправный владелец? — Семейное дело, несмотря на изменения, всё ещё принадлежит Арчибальду Оравану, и только после его смерти Намджун вступит в право наследования, а Дэгон получит шанс стать совладельцем. О причастности отца к делам Намджуна Тэхён узнаёт вместе со всеми, о чём и сообщает Чонгуку, который решает найти у него заверение на сказанное маркизом, когда приходит лакей с извинениями за отсутствие младшего господина Оравана и приглашением пройти за ним для расселения по приготовленным покоям. Суета слуг в хлопотах приготовлений к вечернему костюмированному мероприятию встречает гостей на пороге усадьбы. Полы натираются до блеска скрипучей чистоты, антикварные вазы заполняются роскошными букетами цветов, а карнизы над высокими окнами принимают на себя тяжесть пышных тканей изысканных ламбрекенов и портьер. В богатых убранством комнатах царит свежесть лёгких сквозняков от распахнутых окон, пропускающих тонкие запахи поспевающих плодов из фруктовых садов. Для омег в них кровати с кружевными балдахинами, мягкая мебель, будуары со всеми удобствами и вместительными гардеробами, которые неторопливо заполняются одеждой из доставленных носильщиками сундуков, выражают особое гостеприимство и предлагают полнейший комфорт проживания. Как и для альф, но в более сдержанных цветовых решениях интерьера. Всех гостей размещают в одном крыле на втором этаже, тогда как для Тэхёна делается весьма подозрительное исключение. Отводят его в противоположное крыло этажа, в самую глубь коридоров, где помимо библиотеки, бильярдной, рабочего кабинета и общего зала с каминной зоной есть лишь две комнаты, пригодные для сна. И одна из них принадлежит младшему хозяину дома, располагаясь напротив второй, традиционно предназначенной во великосветских семьях только для супруга. Протест Тэхёна заселяться в данные покои высказывается им проводившему его лакею, который учтиво говорит о том, что распоряжения нынешнего действующего господина не подлежат изменениям, а работать с возражениями не у него во власти. Иными словами, омеге указано со всеми претензиями идти прямиком лично к Намджуну, который вернётся не раньше, чем к началу бала-маскарада. Тэхёну ничего не остаётся, кроме как стерпеть и начать обживать отведённую ему просторную комнату на ближайшие четыре дня, не имея желания упрашивать хищника поселить его в более отдалённой от себя клетке. Не боится он замышляющего недоброе мужчину, пока рядом с ним преданный страж, уверяющий, что ночами глаз не сомкнёт и сновидения его охранять будет, сидя у подножия кровати. А Тэхён с Чогуком совсем не прочь подушкой поделиться да одеялом своим заботливо накрыть, но по секрету скажет он ему об этом чуть поздней. Ознакомительная экскурсия по усадьбе для гостей заканчивается предложением отведать обеденные блюда, приготовленные специально для них лучшим в имении поваром по старинным рецептам английских виртуозов кулинарного дела, после чего успевает подкрасться время облачения в скрывающие личину наряды и подготовки к балу. Лёгкие мотивы мелодии вальса слетают со струн и клавиш оркестра, окутывая паркет и танцующие по нему пары не оглашающих настоящих имён людей интригующим началом вечера. Затеряться среди толп как званных, так и случайно оказавшихся на маскараде гостей легко, но Тэхён заповеди обстоятельно выполняет и вокруг Чонгука стрекозой порхает. Маска радужно-хрустальными крыльями его лицо, блёстками слегка покрытое, украшает, а ободок в волосах с маленькими усиками дополняет образ, вдохновлённый насекомым цветочных фей. Омега сам на этих сказочных созданий походит, подобрав костюм под стать их одеждам, сотканных из воздушных лепестков, изумрудных мхов и капелек росы на травинках. Чонгук на фоне волшебства выглядит мрачным королём северных народов, прибывшим в далёкие края разыскать сокровищницу дракона. Совместная интерпретация нарядов друг друга поднимает им настроение, которое так и норовит ухудшиться при объявлении ведущим мероприятия о начале игры. Суть её заключается в том, чтобы вычислить преступника, затесавшегося в ряды присутствующих господ. Раздаются гостям шарики, в которых сложены маленькие бумажные свёртки с указанием отведённой роли. Пустые из них, как гласят озвучиваемые правила, обозначают рядовых игроков, не участвующих в основном действе. Они могут продолжать веселиться и украдкой наблюдать за развитием игры. Те же, кому достаётся заполненная чернилами, становятся задействованными участниками, из-за чего Тэхён перевоплощается из феи в судью, а Чонгук из короля в подозреваемого. Жертвой свершённого преступления оказывается некий господин, через ведущего сообщающий об украденном у него колье, предназначенном в подарок. Далее появляется свидетель. Он поверхностно описывает внешность хорошо не запомнившегося ему вора и скрывается в тени подле жертвы. Звон нескольких колокольчиков призывает сыщиков приступить воплощать отведённую им роль, и вскоре Чонгука, как подходящего под описание и подтверждённого полученным свёртком подозреваемого, они уводят под руки в место проведения обыска, где происходящее начинает казаться альфе подстроенным, когда в кармане его камзола неожиданно находят пропавшее колье. Колье, которое одним майским душным днём он на самом деле украл. В нём часть алмазных цветов стала рубиновой, но это определённо то самое украшение из стеблей белого золота с изумрудными листьями. Оно изменения претерпело лишь для того, чтобы не сильно походить на оригинал. Возможно присутствующий бывший владелец его, если и узнает очертания украденной у него ценности, то не придаст совпадению значения, приняв представшее издалека пред взором колье за качественный повтор. Умно. Продуманно. Чонгук ставит высший балл, будучи искушённым лжецом со знаком отличия. А ещё Чонгук — холодный камень. Внутри него нет выдающих волнение эмоций. Чонгук — снежная гора. Она возвышается над смутными облаками, оставаясь уверенной в своей непоколебимости. Чонгук — растущее на краю обрыва дерево. Оно крепко держится за скалы и не поддаётся штормовым ветрам, посланным вырвать из земли и столкнуть его вниз. Чонгук спокоен и принимает правила игры приспешника антагониста в сказке Тэхёна, который с глазами, полными паники, выходит из толпы по зову ведущего, чтобы его судить. Только он и может это сделать. Ни перед кем более Чонгук не покается. Лишь от него заслуженное наказание примет. Однако не здесь и не сейчас. Участвовать в театре не под своим началом Чонгук желанием не горит, но сам он отчасти виноват в том, что талант хорошего актёра в нём увиден был постановщиком слишком очевидным, чтобы не быть уличённым в подражании, поэтому готов сделать вид, что подыграть не против. Он невозмутимо занимает место за импровизированной решёткой на подготовленном к его оскорблению помосте, своим расслабленным видом больше стремясь успокоить Тэхёна, расположившегося за стойкой судьи, чем подразнить кукловода в тени. — Итак, судья и подозреваемый, снимите маски и представьтесь, — ведущий, коим утрешний лакей по совместительству является, берёт управление ходом представления в свои руки, вежливо предлагая участникам приступить отыгрывать развязку. — Чонгук Арди. Никто, — выразительно громко являет имя, сущность и лик альфа, картинно снимая маску с кровавыми слезами. — Тэхён Дамиар. Спутник никого, — звонкий голосок следует за ним, своё предназначение из тысяч вариантов несмело пытаясь угадать, пока переливчатые крылья на глазах им сменяются на очки. Но не угадать, не отыскать ему верного определения своего бремени, ведь не ведает омега замысла, что не имеет для него свойства осознания предопределённости быть всем для одного. И спутником, и путеводной звездой. Маяком во мгле и светом во Тьме. Компасом в затерянных землях, где ошибочно считавший себя всеми сразу Чонгук блуждал и бестолково тратил время, примеряя выдуманные образы в угоду собственному эгоизму, когда должен был следовать указательной стрелке, чтобы вернуться к тому, кто некогда его потерял и пришёл забрать обратно. Потому что Чонгук себя не в силах создать — он может только быть воссозданным Тэхёном. — Господин Дамиар, — обращается к омеге ведущий, — вам надлежит выслушать жертву и подозреваемого. Изучить известные улики, факты и, учитывая показания свидетеля, оправдать господина Арди или вынести ему обвинительный приговор. Тэхён коротко кивает, выказывая понимание обязанностей, и спину, приобретающую осанку безусловной уверенности в снятии обвинений, выпрямляет, скинув тяжесть направленных на него пристальных взглядов гостей. — Мистер Арди, я предоставляю вам слово, — поворачивается он к мужчине, предупредительно отдавая ему судейскую благосклонность высказаться первым. — Уважаемый судья, я требую адвоката, — приподнятый уголок заискивающих губ демонстрирует ему Чонгук, к предоставлению защиты взывая. — В данной игре нет участника с ролью адвоката, — но вместо любимого голоса самого справедливого судьи альфа слышит начинающий нервировать звук, что создаётся голосыми связками прислужника кукловода. — Какая-то нереалистичная у вас игра, — иронично высказывает он ему. — Следуйте установленным правилам, сэр, — опуская голову в почтительном жесте, обозначает границы преувеличенно любезный лакей. — В таком случае мне нечего сказать, кроме того, что меня подставили, — молвит Чонгук и присаживается на стул подсудимого, откидывая единым пластичным движением рук длинную ткань камзола, которая плавной волной опадает за его спиной. — Есть ли у вас доказательства? — нагловатым образом допытывается ведущий. — Я следую указаниям судьи и не буду отвечать на ваши вопросы, если вы не выступаете в роли прокурора, — ставит его на место альфа и даже взглядом его более не намерен удостаивать, устремляя черноту своих глаз на Тэхёна. Прислужник прикрывает рот, делает два шага назад и оказывается в полутени — ближе к своему господину, укрытому в глубинах тёмного пространства сценических портьер, перекрывающих доступ огням канделябров и сверкающих люстр зала. — Расскажите суду, кто по вашему мнению мог вас подставить? — меж тем Тэхён в роль судьи вживается и усердно ведёт дело, прислушиваясь к доводу подозреваемого. — Я считаю, что сыщики подбросили мне колье во время задержания, руководствуясь указаниями самой жертвы. Чонгук облачает, считай, безошибочное предположение в обличительную речь, вызывая у зрителей представления всплески замешательства, волнения и увлечённости дальнейшим развитием событий, в которых Тэхён предоставляет право пострадавшей стороне вмешаться в процесс: — Тогда давайте дадим ей слово. Он мимолётно бросает взгляд в сторону лакея и также быстро возвращает его к неким бумагам, что изначально лежали на судейской стойке. Странная заинтересованность ими проявляется в нём не сразу, однако по нарастающей возрастает в течение того, как им перебираются исписанные объёмными текстами листы и обнаруживается то, что уготовано для него в качестве дезориентации. — До конца суда жертва желает оставаться инкогнито, поэтому я возьму предоставленное ей слово, — вновь вступает в действо ведущий с заявлением, вызывающим смешок абсурдности у подозреваемого. — Прошу, говорите, — одобряет сие нелепость судья. — Жертва согласна снять обвинение с господина Арди и продолжить расследование, если человек, которому предназначалось колье, примет его и будет носить весь оставшийся вечер. — Пусть скажет, кто этот человек, и мы немедленно испросим у него согласия, — с заметным нетерпением, что походит на горячность, торопит продуманный кукловодом сюжет Тэхён. Лакей заглядывает за ткани портьер, чтобы забрать необходимое имя из тени и вынести его на всеобщее обозрение путём лаконичной прямоты: — Этот человек вы, Тэхён Дамиар. Зал окрашивается возгласами поражённости и затаивает дыхание, пока судья, будто получивший подтверждение ожиданиям, не уподобляется подобным реакциям, а Чонгук, напротив, загорается непритворным возмущением. — Протестую, ваша честь, — выкрикивает альфа, мгновенно подрываясь со стула, как если бы он стал для него раскалённой сковородкой. — Жертва оказывает давление на суд. Тэхён не внемлет озвученному невоздержанным голосом протесту, а спешно рвёт один из листов на мелкие кусочки, интересуясь у ведущего: — Позвольте узнать, какое наказание в игре будет назначено подозреваемому в случае вынесения обвинительного приговора? — Он более не сможет участвовать в маскараде и займёт скамью позора и осуждения, — вносит ясность тот. — Что за скамья? — допытывается далее судья, выходя из-за стойки, чтобы подойти ближе к тени. Зачем он это делает, Чонгук понимать отказывается, хотя осознание уже холодит его изнутри. Каждое движение Тэхёна, все его неосознанные жесты, всякое изменение в мимике — предвестники отказа от заповедей. Игра начинает приобретать дурной оборот, где актёры узнают о бессмысленности импровизации всё от того же прислужника кукловода вместе со спадающим занавесом позади сцены, на которое он указывает ответом на заданный омегой вопрос: — Обернитесь, господин Дамиар, и узрите её собственными глазами. Во множестве глаз, что последовали примеру судьи, отражается собранный точной копией символ наказания провинившихся, издревле принятый в простонародье. Сырая от пролитых и уже впитавшихся вполне настоящих помоев деревянная скамья окружена столбами с табличками унижающих, осуждающих и порицающих выражений. Возле них небольшие группы людей стоят в крестьянских одеждах и держат в руках протухшие яйца и гнилые овощи. Они шепчутся, то и дело презрительно посматривая в сторону, где вскоре должен оказаться приговорённый к наказанию. Вора на колени бросить перед ними должны прежде, чем преступные руки, ноги и шею закуют в кандалы, чтобы пробудить в нём раскаяние за свершённые проступки. Прикованный к скамье, он не заслужит сочувствия, лишится возможности оправдаться и примет заслуженный гнёт общественного мнения. Выходки обезумевшего разума иль реальность? Тэхён не верит ни в одно, ни в другое, неизбежному подчиняясь, тогда как Чонгук принимает оба варианта, лишь бы не позволить невинному созданию отвечать за чужое грехопадение. — Уважаемый судья, я признаю свою вину, выносите приговор. — Я согласен принять подарок. Они произносят разные по стремлениям, но одинаковые в значении реплики почти одновременно. На одних губах застывает неозвученное убеждение о выборе единоличного принятия последствий, на других же напоминание о выборе делить грех и приговор. И не упрекнуть, не отговорить, не исправить, если сводится всё к тому, что желание впредь всегда спасать не себя вырывается на свободу, становясь между влюблёнными противоречием понимания и непринятия. Кукловод выходит из тени и предстаёт перед публикой в своём истинном обличии без мантии инкогнито. Теперь он не жертва, не актёр, не постановщик — он победитель. Следующий раунд соперничества, что началом заложено было в первом летнем дне, остаётся за ним. Тщательная подготовка к нему принесла нужные результаты, которые тешат самолюбие хищника и частично становятся компенсацией за проявленное им небывалое терпение. Намджун отправляет верных прихвостней сдерживать стремящегося понести наказание, в то время как сам подходит к награде, что ещё не в руках, но стала ближе. Она беззаветно защищает виновного и покорно ждёт, когда на шее застегнётся оковами знак публичного заявления о притязаниях. Они сопровождаются властным расстёгиванием верхних пуговиц одеяний цветочной феи, чтобы верхняя часть груди обнажилась для леденящей тяжести преподносимого колье. Вместе с ним на полупрозрачной коже остаются грязные разводы неслучайных касаний когтей, которые не отпускают, а двигаются от застёжки к линии челюсти и вонзаются в опущенный подбородок. Намджун желает увидеть подчинение Тэхёна не только в согласии принять подарок, но и во взгляде, избегающем прямой встречи с его хищными глазами. Но ему упрямо отказывают в подобной чести, пронзая решительным прищуром искрящегося бунта, в котором молчаливое, но очень громкое требование в расширенных зрачках полыхает, побуждая вспомнить об условиях снятия обвинения. Цена освобождения подозреваемого — ношение оков до конца маскарада. Ничего более от Тэхёна не требуется, потому он и не демонстрирует послушание, а взывает к справедливости и уважению. Резким движением гордой головы он вырывается из хватки на подбородке и отходит назад к судейской стойке, принимая позу выжидающего исполнения оправдательного приговора. Намджун усмехается, в очередной раз забавляясь тем, как зверёк сопротивляется, будучи уже на цепи и в клетке, но обещанное ему выполняет. Перед присутствующими, которые восторженно считают, что игра является тщательно отрепетированным представлением для их развлечения, Чонгука отпускают, а освободившийся стул подсудимого занимает обычный слуга, разодетый в наряд, что полностью копирует маскарадный костюм избежавшего суда. Свидетель даёт новые показания и удивительным образом находится доказательство подвоха, в котором произошла банальная путаница в связи со схожестью внешнего вида почётного гостя и настоящего вора. Судья и его не желает наказывать, но право решать это у него отнимается организатором бала. По его указке уличённый в краже слуга оказывается на скамье позора и осуждения. На ней он проведёт остаток вечера, как показательный пример для того, кто путём десятилетней лжи избегал участи, уготованной ему с рождения. Ведь оборванцам не место в высшем обществе. Их удел — находиться в служении у ног избранных.