Мелодии темноты

***

Оказывается, нужно много учиться, чтобы уметь всесторонне проявлять романтические чувства, испытываемые к человеку. Оказывается, нужно полностью открыться, чтобы сближение с ним произошло не только духовное, но и физическое. Оказывается, нужно перестать сомневаться, чтобы завершить соединение душ и написание собственной сказки. Чонгук умеет, открыт и больше не сомневается, тогда как Тэхён мало умеет, всё ещё во многом закрыт и порой продолжает сомневаться. Преимущественно в себе. Всю жизнь он был одинок, ощущал себя незначительным, отчуждённым и непонимающим смысла своего существования, не вписываясь в окружение ни внешностью, ни интересами, ни мировосприятием. Полноценным мог быть, лишь музыкой по частицам собираясь, а теперь целостность обретает, находясь рядом с Чонгуком. С ним появляется значимость своего «я» для себя, происходит его принятие, а существование обретает смысл. Забывается наличие внешних изъянов, разделяются интересы и обнаруживается идентичный образ восприятия действительности. Две души в самом деле сливаются в одну, но при этом каждая остаётся самой собой. Друг в друге они находят недостающее и возвращают забытое, отпускают старое и плохое, обретая новое и хорошее. Создают общее и выстраивают нерушимый союз, изменяя прежние установки. Принимают данность и познают глубину, что запрятана под видимым для остальных. Избавление от тайн ведёт их к последнему уровню близости, после которой все соединяющие звенья станут в правильное положение, преображаясь в прочную форму первозданной связи. Тэхёну необходимо лишь убедить себя, что Чонгук взаимен в безусловности, ведь этому есть столько подтверждений: прямых и косвенных; сделанных на основе как собственных, так и посторонних наблюдений; сокрытых в речах и наглядных в поступках; спорных в субъективности, но неоспоримых в объективности. Используя излюбленный метод постановки себя в позицию другого человека, Тэхён понимает, будь у Чонгука хоть тысячи внешних несовершенств, это бы не имело никакого значения для него и никак не повлияло бы на силу чувств. Практически свершённое единение не позволило бы увидеть уродство, ведь в глазах любящего существует лишь красота. Тогда что же мешает Тэхёну перестать сомневаться и полностью открыться? Он с Чонгуком так похож, тогда почему полон подозрений, что в их способностях принимать любую внешнюю оболочку будут различия? Как ему быть, если страх стать навсегда отвергнутым сильнее надежды стать навсегда любимым? В подсознании витает очень простой и один единственный ответ на все вопросы сразу: пока внутренняя уверенность в себе не обретёт несгибаемую стойкость, их взаимообмен живительной энергией будет неравным. Чонгук продолжит отдавать намного больше, а Тэхён — тратить полученное впустую, удерживая в себе то бесценное и нужное другому, чем полон через край. Пользоваться умением альфы ждать столько сколько потребуется бессовестно, и Тэхён в этом плане совестью всё никак не обзаведётся. Ответственность за медлительность он несёт, поэтому старается прикрывать уязвимые со своей стороны места отношений, раскрываясь в том, что заложено в нём изначально: дарить Чонгуку покой; поддерживать и верить в него; отвлекать от тёмных мыслей; расслаблять и усмирять; исполнять маленькие прихоти и окружать вниманием. А ещё заботиться о его душевном и физическом состоянии. Проблема отсутствия сна приобретает катастрофические масштабы. Недостаток необходимого любому живому отдыха виден невооружённым взглядом. Чонгук уверяет, что справляется и в медицинской помощи не нуждается, но Тэхён уверен, что это не так. Омега нисколько не лекарь и подходящее лекарство подобрать не может, но воспользоваться своими знаниями и навыками в области лекарственных растений и их приготовления очень даже может. Решение приготовить помогающий уснуть отвар принимает, когда полночи сам ворочается из-за неутихающих эмоций от накануне произошедшего в комнате Чонгука чувственного пожара, а оставшуюся часть бессонного для них двоих времени с замиранием сердца слушает проникновенный голос, рассказывающий сказки о прожитой реальной жизни, сочинённые для сглаживания жестокости малоприятных фактов. И нет лжи ни в одном слове мужчины, потому как желание более не предавать несокрушимую веру того, для кого стремление стать надёжным человеком является преобладающим над всем остальным, навсегда останется неизменным. Наблюдая за игрой альф и Чимина в крокет, Тэхён с Юнги принимают поздний завтрак в беседке неподалёку, лениво не пожелав участвовать в ещё одном развлечении, любезно предложенном наследником Ломонгтона. В поведении у него тщательно скрыты все следы неуважения к Чонгуку, которым сие изменение воспринимается скептично, по большей части безразлично, а Тэхёном — весьма настороженно. Рассмотрев предупреждения и условия Намджуна со всех сторон, омега не может отделаться от мысли, что подтекст возможного исключения нанесения вреда Чонгуку касается вовсе не его репутации. От этого приближающийся день охоты вызывает опасения по поводу настоящих целей её проведения. Абстрагируясь на время от подступающей паники из-за скверности подозрений, Тэхён подгоняет Юнги заканчивать распивать чай с бисквитом, чтобы отправиться на отвлекающий сбор лекарственных трав для отвара от бессонницы вместе с ним. Друг сам изъявил желание составить ему компанию, намекнув на то, что имеется у него некий личный разговор тет-а-тет, поэтому необходимость сопровождения Чонгука отпала сама собой. Поскольку близость отчего поместья позволяет хорошо ориентироваться в местности, Тэхён уверенно выстраивает маршрут к знакомой поляне, где в изобилии произрастают необходимые ему растения. Прохождение в обход препятствия в виде вскоре возникшей плантации подсолнухов увеличивает путь в несколько раз, однако с учётом прекрасной погоды это не вызывает в омегах недовольства. Укрыв себя под зонтиками от солнца, они неспешно сминают нескошенную траву, прокладывая дорогу в нетронутых человеком местах, и слушают сухой шелест под ногами, суетливое гудение пчёл и далёкое мычание коров, пасущихся на пастбищах. — Честность, — спустя около получаса обоюдного безмолвия подступается издалека к разговору Юнги, шагая позади друга. — Важна ли она для тебя в людях? — В какой-то степени да, важна, — бодро отзывается Тэхён, обернувшись. — Простил бы ты ложь близкого тебе человека? — поступает ему ещё один вопрос. — Я часто обманываю сам себя, — усмехнувшись, проговаривает он и устремляет взор обратно вперёд. — Так что если человек объяснит причины своей лжи, и я посчитаю их весомыми, то мне не будет сложно его понять и простить. — Жители Ист-Энда, — далее произносит Юнги, нагоняя Тэхёна и продолжая идти уже рядом с ним. — Насколько категорично ты к ним относишься? — Я считаю, что среди них найдётся немало замечательных людей, — сходу озвучивает собственное мнение тот, и в этот раз особо не задумываясь, чем даёт повод Юнги предполагать, что размышления на все заданные вопросы имели место быть ранее. — В моём понимании между нами нет различий. Есть случайность рождения и несправедливость разделения. — Продолжит ли для тебя быть замечательным кто-то из них, если ты узнаешь, что он живёт, присваивая себе чужое? Тэхён снижает скорость не только дачи ответов, но и хода. То, куда клонится складно выстраиваемый диалог, вызывает подозрительность и некоторую мнительность, что отражается на омеге в отказе от лёгкости ведения беседы в пользу концентрации на осторожности и принятии более напряжённого вида. — Любые поступки имеют под собой основу из мотивов, приводящих к совершению определённых действий, — начинает с тактики рассуждения Тэхён, но тут же меняет её на другую, перескакивая в область встречной заинтересованности: — Вот ты можешь с гарантией сказать, что не стал бы отбирать еду у голодающего, будучи сам безумно голодным? — Не могу, — не увиливает от правды Юнги, — но речь не обо мне. — Ответ, где я говорю тебе, что не умею осуждать, будет для тебя исчерпывающим? — весьма с горячностью отчеканивает Тэхён, останавливаясь и замирая на месте от нехорошего предчувствия. — Вполне, — односложно бросает Юнги, поворачиваясь в сторону остолбеневшего друга. — К чему вся эта викторина? — требованием, призывающим к ясности. — У меня есть основания полагать, что Чонгук вовсе не аристократ из приличной семьи, а выходец из простого люда, имеющий в придачу отношение к преступной деятельности, — прямым исполнением требования. — Откуда взялись такие основания? — Тот мужчина, владелец казино, куда мы с тобой ходили, брат Чонгука. — Это он тебе сказал? — Ничего он мне не говорил. С чего ты вообще решил, что я с ним общаюсь? — вдруг гневается Юнги. — Ты с ним знаком, вот я и подумал... — Да чтоб его... — обрывает предложение буйство расшатанной нервной системы огненной стихии. — Лучше бы я не знал его никогда! Резкий переход разговора на другое направление, в котором Тэхён, взяв под контроль опасения по поводу раскрытия тайны Чонгука посторонним для него человеком и наплыв уже не единожды испытанного страха от её возможной скорой глобализации в общественном масштабе, в некоторой степени успокаивается. Он проводит ладонью по лбу, скидывая с неё собранный невидимый комок переживаний, и рискует осведомиться: — Между вами что-то произошло? — но тут же после избавления от комка происходит стремительное прикрытие ладонью рта, из которого вылетает изумлённый вскрик догадки: — Ой. Юнги, так т-ты с ним? Завершённость фразы, подразумевающей уточнение о поцелуе, не является необходимой, ведь Юнги и без этого понимает, с чем связано удивление напротив, и даёт подтверждение, коротко качнув головой. — Я не буду лезть не в своё дело, — глубоко вздохнув, говорит он, не поднимая опущенного в землю взгляда. — Как я понял, тебе известно гораздо больше, чем мне. Я просто хотел убедиться, что тебя не обманывают. Тэхёна чувство тревоги охватывает за Юнги, усугубляемое ещё и приходом сожаления, которое сгущает тучи над его внутренним эмоциональным балансом упрёками за излишнюю недоверчивость. Он вновь позволил страхам взять над собой верх, забыв о том, что настоящие друзья при любых обстоятельствах сохраняют верность, остаются рядом и помогают справляться с невзгодами. Юнги ни за что бы не стал прилюдно уличать Чонгука во лжи и подвергать его общественному порицанию, раскрывая правду, в которой сам к тому же до конца не уверен. Тэхён не может её рассказать, но она ему и не нужна, чего не сказать о поддержке. Оба друга склонны к саморефлексии в одном из самых пагубных проявлений: терзания с веяниями сплошного негатива. Правда, есть между ними в этом и существенное отличие: один предпочитает уходить в фантазирование на отвлечённые темы, а второй уводить себя в дебри самоанализа, где только и может себя гнобить и ненавидеть. Давить, выпытывая подробности случившегося, Тэхён не собирается, однако зонтик свой, а после и Юнги, быстренько отбрасывает и налетает с крепкими объятиями на парня, опешившего от его напора. Пользуясь разницей в росте, он в рыжую макушку утыкается и через неё в разум друга отправляет подбадривающее: — Не вини себя и не зацикливайся на том, что уже произошло. Ничего дурного ты в любом случае не сделал, слышишь? — Ещё как сделал. Мне он нравится, Тэхён, нравится, — еле слышно повторяет тихое признание тот, спрятавшись от самого себя, идиота, в сжимающих руках того единственного, кто понять сокрушение способен. — Вся голова им забита, а в груди сердце ноет и к нему рвётся. Не к любящему Грею, а к чёртовому мошеннику. Аферисту. Мерзавцу! — Выбрало его, поэтому и рвётся, — мягко улыбаясь, объясняет Тэхён поведение анархиста. — А мне что с ним делать? — отстраняясь, с отчаянием вопрошает Юнги. — У меня свадьба на носу с маркизом, а я, вместо того чтобы с нетерпением ждать наступления нашей с ним семейной идиллии, сутками думаю о другом мужчине. Тэхён его, готового себе волосы на голове рвать, утягивает сесть в ароматную траву для успокоения, после чего задаёт элементарный вопрос, подводящий к сути: — Ты любишь Грея? — Люблю, — выдавливает из себя Юнги. — Не любишь, — с лёгкостью говорят ему то, что больно кромсает слух и внутренности. — Когда-то ты мне посоветовал забыть о прихоти отца и не отказываться от Чонгука. Теперь я хочу сказать тебе тоже самое: отбрось договорённости родителей о браке и последуй за сердцем. — Меня проклянут. Я стану изгоем, навсегда покрытым позором. — И пусть. Юнги голову от ладоней, сдавливавших виски, отрывает и во все глаза таращится на Тэхёна, не находя в нём ожидаемых следов ни сарказма, ни издёвки, ни шуток. Вполне адекватно и абсолютно серьёзно его направляют выбрать падение во всех возможных смыслах этого понятия. Ко всему прочему подначивают отказаться выполнять долг, пойти на поводу у собственного легкомыслия, не оправдать ожиданий и попросту разрушить свою жизнь. — За компанию предлагаешь влиться в семейку воров? — защитный механизм срабатывает, поэтому вместе с остротой вырывается истеричный смешок. — За компанию предлагаю принять судьбу. Ещё один со своей судьбой! У Юнги нервную судорогу всего тела теперь ещё и это слово вызывает. Вокруг все точно спелись против него, проверяя на прочность, за которую он вообще никак не ручается, — она трещит ослабевающей плотиной. Откидывается на спину, срывает травинку и начинает откусывать от неё по кусочку, отплёвывая их в сторону вместе с гадостью переизбытка раздражения, неизменно вызванного личностью остолопа, улыбка чья эта яркая прямо сейчас его режет, в солнце на небе, кажись, вселившись. Тэхён его от неё спасает, укладываясь рядом и устанавливая зонтики над головами. Юнги один из тех немногих в редкости людей, с кем понимание не требует много слов. Часовые дискуссии заменяются парой фраз, через которые, минуя споры и поиски различий во мнениях, проясняются все недосказанности. Являясь не менее Тэхёна замкнутым, он всё же не держит в себе переживания долго и всегда, хоть и частично, делится ими с друзьями. Грей тоже является его другом, но лишился некоторых привилегий с момента приобретения статуса жениха. Тэхён застал то время, когда с официального объявления об их помолвке прошло уже несколько лет, но это никак не помешало ему понять, что Юнги не перешёл в стадию мерного течения чувств, а он в принципе никогда не отвечал маркизу взаимностью. Его мучает обида, что дружеская любовь оказалась односторонней, и вина, что романтическая такой же стать обречена. Тэхёну жаль обоих, ведь каждый из них испытывает не уступающую друг другу по силе боль, унять которую можно только через расставание, невозможное в обществе, где родители имеют полное право распоряжаться жизнями своих детей. Немногие из них столкнуться с последствиями неповиновения готовы, поэтому зачастую браки по договорённости семей заключаются с их согласия. Свободные сердца в таких союзах вполне могут проникнуться теплотой и любовью, но только не отданные кому-то другому. Сердце Юнги, как и он сам, строптивым оказалось, самостоятельно определив, ради кого будет усиливать биение. Предлагая своему владельцу сотрудничать, оно никак не ожидало наткнуться на его вражеские атаки во главе с генералом разума. За помощью ему пришлось к душе обратиться, из-за чего Юнги стал проигрывать, но не терять стремление к сопротивлению. Чимин его подстрекает расслабиться и наслаждаться настоящим, Тэхён же призывает подумать о будущем. О том, куда приведёт в итоге сопротивление, что принесёт, кого оставит рядом, а кого безвозвратно заберёт. Вот только сам Юнги не расслабляться и думать хочет, а настоящее остановить, чтобы не делать выбор для будущего, которое не должно для него наступить ни в одном из двух вариантов.

***

По запоздалому возвращению в усадьбу Юнги запирается в своих покоях, не желая в ближайшее время с кем бы то ни было контактировать, а Тэхён первым делом идёт в ту часть первого этажа, где обитает прислуга, чтобы отыскать Сокджина. С его помощью он хочет попасть в одно помещение, которое идеально подходит для сушки трав. Попасть туда можно и без него, разумеется, но омега не знает точное расположение, а спрашивать у местных слуг он не очень хочет. Поскольку дворецкий им взят с собой в качестве личного помощника, то и отношение к нему в этом доме соответствующее: беспрепятственный доступ ко всему необходимому для обеспечения комфорта его господина, являющегося почётным гостем Ломонгтона, ему предоставлен. Долго Тэхёну бродить по запутанным коридорам не приходится, ведь Сокджин обещанное Чонгуку выполняет исправно и тенью появляется возле него ещё у самой первой двери служебного крыла. Он охотно отзывается на просьбу и проводит его до кладовки с сыпучими сухими продуктами, где приступает наблюдать за тем, как умело господином связываются несколько видов растений в пучки и подвязываются к стене на гвоздики, свободные от мешочков с сушеными кусочками яблок. В процессе манипуляций Тэхён извещает о своих планах, касаемых приготовления успокаивающего отвара, и даёт поручение дворецкому в течение остатка дня и следующего за ним периодически заглядывать в кладовку для проверки сохранности развешенных им трав — мало ли кому из местной прислуги взбредёт в голову их выбросить. Оставшись довольным проделанной работой, Тэхён всё также в сопровождении Сокджина неторопливо шагает на ужин, который сегодня Намджун пригласил гостей провести за общим с ним столом в огромной зале. Вместо ковров в ней на полу лежат шкуры животных, а вместо картин на стенах висят декоративные головы зайцев, оленей, кабанов, волков и медведей. Хотя в скором времени выясняется, что они самые что ни на есть натуральные и являются специально изготовленными чучелами из убитой Намджуном дичи. Этим мужчина хвастается в процессе трапезы, из-за чего у Тэхёна мигом пропадает аппетит, а съеденное ранее останавливается где-то на середине пути к желудку. Для вида ковыряясь в тарелке, он больше налегает на стакан с лимонадом, чтобы протолкнуть дальше застрявшую еду, а не вывернуть её обратно на глазах у всех. Юнги вот поступил разумнее и не пришёл на ужин, сославшись на плохое самочувствие, поэтому с Тэхёном рядом сидит только Чимин, которому любые неприятные слова в одно ухо влетают и из второго бесследно вылетают. Стараясь не вслушиваться в начавшуюся об охоте беседу между заинтересованными в сей теме Пьером и Намджуном, Тэхён украдкой поднимает взгляд на Чонгука, занимающего место между маркизом и французом на противоположной стороне стола, и прямиком попадает в омут чёрной пропасти его глаз. Альфа ему незаметно подмигивает, тем самым настроение двоим сразу поднимая, ведь появляется улыбка на пунцовых губах, хоть и прячется довольно быстро за тканью прикрывающей её салфетки. Он жестом просит его подать блюдо с канапе из фруктов и во время передачи вкладывает в ладонь маленький клочок бумаги. Тэхён от неожиданности чуть эту тарелку из рук не выпускает, но Чонгук её перехватывает и благополучно забирает, располагая около себя. Некоторое время омега с полученной запиской ничего не делает, но убедившись, что под наблюдением хищника не находится, вскоре под столом начинает потихоньку её разворачивать, аккуратно приподнимая скатерть и под неё для прочтения послания заглядывая. И звёзды в его глазах от увиденного загораются, а улыбка, которую за салфеткой уже не скрыть, вновь окрашивает лик. Теперь в мыслях только обратный отсчёт запускается до встречи, назначенной преданным стражем ровно на полночь. Он тянется так долго до окончания ужина и не спешит завершиться в компании Чимина за настольными играми в его комнате. Отвлекает Тэхёна от обдумывания собственных ходов, из-за чего лишь сплошные проигрыши у него копятся, но перестаёт на себя внимание перенимать, когда обсуждаемые с другом темы увлекают в небезынтересные дали вплоть до ожидаемого часа. Тогда и прощается он с Чимином, желая добрых снов, и на крыльях воодушевления устремляется к библиотеке, где среди книжных стеллажей его ждёт самый отважный мужчина мечты. С ним он без капли страха отправится вглубь тайного хода, который они обязательно отыщут сегодняшней тёмной ночью. Тэхён в этом нисколько не сомневается. Тихо залетая в библиотеку, он осторожно прикрывает её массивные двери и быстренько поворачивает в сторону зоны для чтения, собираясь до неё беззвучно добраться и притаиться за креслами, чтобы Чонгук его немного поискал. Да только опрометчиво затушив свечу в своих руках, Тэхён лишает себя единственного источника света и теряет из виду все ориентиры, а пробираться на ощупь в незнакомом пространстве чревато созданием лишнего шума. Потому остаётся стоять на месте, стараясь привыкнуть к окружающей темноте и разглядеть в ней хоть что-то перед собой, пока не слышит позади приглушённые шаги. Знакомые и ни на чьи более не похожие шаги Чонгука, который нашёл волшебного туата раньше, чем тот успел спрятаться. Слух Тэхёна более не подводит и сейчас точно определяет, когда альфе остаются до него считанные десятки дюймов. Не желая быть предсказуемым в его глазах, омега резко разворачивается к нему навстречу и сам сокращает разделяющее их расстояние, тем самым непредсказуемо уже для себя попадая телом в сильные руки, а губами — в головокружительный поцелуй. Чонгук без зазрения совести захватывает его полностью, запредельно крепко прижимая к себе и требовательно врываясь языком в рот. Тэхён млеет от такого напора и в окутавшей его мышцы слабости выпускает из рук подсвечник, превращаясь в податливую массу, способную лишь в тёплых ладонях таять и цепляться пальцами за мускулистые плечи, чтобы удержаться в форме, а не растечься бесформенным пятном на полу. Чонгук целует его то пылко и глубоко, то нежно и медленно, позволяя в короткие мгновения вобрать в лёгкие воздуха. Одну руку оставляет сжимать тонкую талию, а вторую укладывает на шею, плавно направляя движения головы Тэхёна и пробуждая в нём затаённое волнение. Оно охватывает омегу в тот момент, когда сплетённые языки внезапно разъединяются, а искусанные губы отстраняются, от раскалённых касаний переходя обжигать горячим дыханием. Не соглашаясь принимать подобный исход, Тэхён возобновляет поцелуй самостоятельно, притянув Чонгука к себе за воротник рубашки. За проявленное нетерпение от него получает несколько лёгких укусов и опьянённое мычание, в ответ вручая ему свой сладостно-тягучий стон. Не в силах устоять друг перед другом, они пропадают в удушающем наслаждении, теряя всякую надежду на утоление жажды. Безумство требует продолжения, но Чонгук снова обрывает слияние губ, призывая себя и Тэхёна вернуть самообладание. Поглаживает его подбородок большим пальцем и трётся носом о бархатную скулу, совершая восстанавливающие вдохи и ловя приоткрытым ртом сбивчивые выдохи, что ложатся на кожу отправлениями от волшебства, находящегося у него в объятиях. — Весь день были порознь. Я успел соскучиться, — томно признаётся он ему. — Я тоже по вам скучал, — щебечет голосок встречное признание и ластится щекой к щеке. — Готовы к нашему приключению? — Ещё как, — запалом в интонации демонстрирует подъём энтузиазма Тэхён. — Я даже взял с собой пропитанную пчелиным воском тряпку на случай, если в начале тайного прохода будет факел. — Ваш настрой на успех меня вдохновляет, — улыбается Чонгук. — А спички и свечи вы взяли? — резонно уточняет, а ему на это утвердительно кивают. — А мел для нанесения обозначений, чтобы не заблудиться? — и ему снова кивают, добавляя подтверждающий звук и вынуждая начать восторгаться столь детальной подготовкой. — А меня? Здесь уже Тэхён не может обойтись без слов, поэтому сообщает о самом важном крайне убедительно: — Преданного стража в самую первую очередь в защитные заклинания укутал и к себе привязал. — Волшебный туат настолько сильно полагается на него? — вдруг серьёзный, настороженный раздаётся тон. — От него зависит моя жизнь, — непреднамеренной прямотой в собственном понимании контекста вопроса. И посыл Чонгука им верно распознаётся, о чём свидетельствует мягкий, долгий поцелуй, оставленный на лбу, и объятия, что в порыве увеличивают силу. Тэхён подрагивающие ресницы опускает, погружаясь в заботу, которой альфа сполна его окружает. Исцеляется в ней и растит внутри себя веру в безусловность чувств мужчины своей мечты. — Сегодня я случайно наткнулся на вход в подвал, — слышится над ухом его голос, — поэтому мы можем начать поиски оттуда. — Вам придётся вести меня за руку, поскольку я плохо вижу в темноте, — просит Тэхён, осторожно напоминая об особенности своего плохого зрения. — Да, я помню, — беспокойно говорит Чонгук, заглядывая в сиреневое небо. — Скажите, ваши глазки с такого расстояния меня видят? — Слабо, но да. Вблизи я могу разглядеть ваши очертания. Брови Чонгука хмуро сводятся над переносицей в осознании того, насколько серьёзен оказывается недуг омеги. Библиотека в данный момент погружена в полумрак ночи, но в нём вполне чётко различимы объекты за счёт проникающего из многочисленных высоких и широких окон света полной луны и уличного освещения. Тэхён, находясь буквально в нескольких дюймах от него, даже в очках видит лишь очертания, тогда как сам он с неидеальным зрением и без линз может увидеть каждую черту его личика. — Когда этот Бонн собирается устроить обследование? — вопрошает альфа с нотками то ли взволнованности за здоровье Тэхёна, то ли недовольства кандидатурой вызвавшегося помощника, то ли всего вместе. — В середине сентября, — делится подробностями Тэхён, — прямо на следующий день после свадьбы Юнги и Мистера Лойда, — и аккуратно уводит поднятую тему в другое направление. — Моя пригласительная карточка изменилась. Теперь в ней и ваше имя присутствует. — Намекаете на то, что нас приглашают как пару? — следует изменённой направленности Чонгук с приподнятым шаловливым уголком губ, при этом запоминая значимую дату посещения доктора. — Не намекаю, а говорю прямым текстом, — с долей претенциозности произносится, чем вызывается приятное удивление альфы. — А я всё равно не понимаю, — не иначе, чем посмеиваются над Тэхёном в ответ, утаскивая его к выходу под его же возмущённое бормотание. Так и достигают винтовой лестницы, ведущей на первый этаж, шумным шёпотом перебрасываясь фразами сведённого до шуток недопонимания. После предусмотрительно затихают в крадущемся передвижении по коридорам, где вполне можно наткнуться на прислугу, и доходят до кухни. Проходят через неё до служебной двери, за которой открывается вид на разветвление с арочными проходами. Чонгук уверенно проходит в самый первый по левой стороне и идёт прямо до упора, после чего останавливается и просит Тэхёна зажечь свечу. На первый взгляд, когда омега просьбу выполняет, ему кажется, что они забрели к тупику, но вскоре замечает прикрытую ковриком квадратную дверь, глянув себе под ноги. Множество вариантов появляются у него в голове про то, каким таким случайным образом альфа наткнулся на неё, однако ни один из них не выглядит вразумительным. Наверняка весомую роль сыграли преступные способности Чонгука находить в домах скрытые от глаз посторонних места, но для Тэхёна они, как бы странно это ни звучало, становятся поводом для восхищения, а не упрёка. Впрочем, как и умение альфы отворять любые замки без ключей и видимых повреждений. Подсвечивая замочную скважину двери подвала, Тэхён во второй раз становится свидетелем того, как Чонгук ловко орудует отмычками, справляясь с механизмом замка без особых усилий, и загорается неправильным желанием научиться делать также. Правда, тихо поделившись им с предполагаемым наставником, находящимся рядом, он получает отказ, произнесённый в строгой и непреклонной форме. Тэхён дуется, наивно думая, что так сможет заполучить послабление запрета, однако Чонгук остаётся при своём мнении, в котором непозволительно чистейшему в этом мире созданию даже поверхностно изучать теорию воровских навыков. Отворив дверь, он первым идёт в черноту неизвестного по скрипучей лестнице, предпоследняя ступень которой оказывается треснутой. Ломается она под весом Чонгука, из-за чего он очень неудачно цепляется ногой за последнюю ступень, теряя равновесие и в падении сбивая собой какие-то бочки. Грохот, следуемый за приземлением, определённо является упущением поиска, подразумевающего под собой полнейшую незаметность и тишину, но вот керосиновая лампа, оказавшаяся в районе поясничного отдела, становится находкой, сглаживающей произошедшую оплошность с его стороны. Её яркий свет после зажжения помогает более не наткнуться на неприятности и даёт возможность спускающемуся следом в подвал Тэхёну убедиться в целостности альфы, который легко подхватывает его на последних ступенях, снимая с хлипкой лестницы и опуская на бетонный пол. Вернув повалившиеся бочки примерно в их изначальное положение, они крепко берутся за руки, более не желая разлучаться, и минуют незапертую калитку просторного погреба с проглядывающимися полками и множеством бутылок вина на них. Внимательно разглядывают стены на предмет выступов или подозрительных несостыковок плит, медленно уходя вглубь сырости и прохлады, наводящих слабую жуть. Подвалу конца и края не видно, а его единое направление без развилок и резких поворотов в какой-то момент навевает мысль о том, что он и есть тот самый тайный ход. Догадывается Чонгук об этом, когда ощущает появившийся наклон пола под ногами, и убеждается, ступив на утрамбованную землю, пришедшую на смену твёрдому бетону. К небольшому разочарованию Тэхёна факела в новом сузившемся пространстве, где стены и потолок также претерпели изменения, став каменными, нигде не наблюдается. Им приходится довольствоваться слабыми огнями трёх свечей, которые альфа за неимением подсвечника перевязал тряпкой, чтобы не обжечь пальцы от стекающего горячего парафина, и постепенно угасающим светом керосиновой лампы, находящейся в руках омеги. В течение долгого и однообразного передвижения по тоннелю они единожды натыкаются на перепутье. Оно не приводит к выискиваемым ими семейным секретам, а выводит к очень узкой лестнице, поднимающейся вверх и ведущей, по домыслам Чонгука, в одну из комнат усадьбы. Проверять, в какую именно, он с Тэхёном не идёт из соображений соблюдения осторожности и возвращается с ним обратно на основную дорогу для продолжения исследовательской вылазки. Тэхён тщательно изучает каждый дюйм стен, то и дело прощупывая расколотые камни и заглядывая в щели между кладкой в надежде отыскать что-то, что вызовет в нём ужас, граничащий с восторгом. Данной целью он обзаводится спонтанно, но решительно настраивается её достигнуть, следуя за широкой спиной, где вдруг мелькает странная тень. Она не исчезает, а только чётче становится под воздействием приближающегося к ней света от лампы, которую омега поднимает ближе к глазам. Концентрируясь взглядом на освещённом участке, он начинает различать отдельные элементы тени и испуганно останавливается, когда прямо перед его носом появляется её обладатель с восемью лапами. Прыжок в сторону Тэхёном совершается инстинктивно и настолько же неподконтрольно, насколько его голос вопит визгливое: — Господи, на вас сидит огромный паук! Его ладонь выскальзывает из ладони Чонгука, которому достаётся участь достигнуть никем незапланированной цели по погружению в ужас, граничащий вместо восторга с истерикой. — Тэхён, снимите его с меня, — настойчиво звучит настоящее требование с плохо скрываемой взволнованностью альфы, замершего в полной неподвижности на месте. — Не могу. Я его боюсь, — неменьшая взволнованность слетает с языка Тэхёна в признании, за которым раздаётся очередной, неподвластный контролю визг: — А-а-ай, он скоро к вам за шиворот залезет. Плечи Чонгука пронзает судорожный импульс, и он ими ненамеренно вздрагивает, движением запуская от шеи до копчика ощущение прикосновений тысяч мохнатых лап. Все волоски на его теле дыбом становятся, а дрогнувшие руки молниеносно меняют режим покоя на боевую готовность, хлопками устремляясь за спину. — И где ваши защитные заклинания? — срывается Чонгук, чуток прикрикнув. — Да меня же сейчас паук сожрёт заживо. Не поймав набросившееся на него существо, он избавляет себя от жилета одним рывком, бросая его под ноги, пока Тэхён, пребывая в полнейшем замешательстве от того, что видит, изрекает оправдания. — Они работают против потусторонних опасностей. Драконов там, монстров или магических заклятий... — перечисление утихает на каждом произнесённом слове омеги параллельно с тем, как его встревоженное лицо плавно приобретает черты поражённости, что затем отображается и в забавнейшем для него вопросе: — Неужели преданный страж, как и я, боится пауков? А Чонгук себя уже с потрохами сдал своей невменяемой реакцией, поэтому отговорки становятся попросту бессмысленными, а любые объяснения поведения — абсурдными. — Поздравляю, вы раскрыли ещё одну мою постыдную тайну, — сознаётся он, не переставая топтаться по жилету с чрезмерным усердием, результатом которого неожиданно становится проваливание ступни под землю с пробитием дерева, оказавшегося в её достигнувшей щиколотки глубине. — А вы, кажется, отыскали чужую, — делает вывод по звуку разлома Тэхён, подходя к альфе и своей цели под его уже дважды за сегодня в какой-то мере пострадавшей ноге. Он опускается на корточки, ставит керосиновую лампу рядом с собой, вытягивает выпачканный жилет, отряхивая и откладывая его в сторону, и приступает углублять образовавшуюся ямку, чтобы высвободить застрявшего в ней Чонгука. Альфа, проводив победным и меж тем настороженным взглядом уползающего в щель между камнями паука, что чудом выжил, окончательно приходит в себя и присоединяется к раскопкам. Добирается до деревянных плашек и раздвигает их, вытаскивая ногу, под которой металлическим отблеском виднеется узорчатый сундук, по размерам превосходящий освобождённый участок, поэтому для его извлечения приходится очистить от земли ещё одну деревяшку. Бесцеремонно выламывается она Чонгуком, а Тэхёном осторожно вынимается из недр тайника находка с заржавевшим замком. Взлом его происходит в считанные секунды, как откидывание крышки и открытие обзора на содержимое сундука. Первым, что более всего привлекает внимание омеги, оказывается лакированная шкатулка прямоугольной формы. В ней Тэхён находит ожерелье из ракушек и множество маленьких коробочек с засушенными насекомыми. — У меня здесь целая энтомологическая коллекция, — вдохновенно проговаривает он. — А у меня, судя по всему, чей-то личный дневник и блокнот с набросками, — отзывается Чонгук, листая пожелтевшие страницы, изрисованные тушью и разноцветной пастелью. Увлёкшись разглядыванием весьма качественных рисунков, альфа не замечает, как из блокнота выпадает плотный лист бумаги. Он опасно приземляется около свечей, но Тэхён вовремя спасает его от воспламенения, после чего переворачивает к себе лицевой стороной. В руках его оказывается портрет улыбающегося молодого юноши с цветами в светлых волосах, ниспадающих волнами до плеч. Его шея окаймлена идентичным найденному ожерельем из ракушек, а в ушах красуются бусины жемчужных серёжек. Детально прорисованные голубые глаза завораживают и будто бы излучают уют и тепло, вынуждая губы Тэхёна непроизвольно вытянуться в нежную улыбку, которую Чонгуку удаётся застать. — Чему вы там улыбаетесь? — интересуется он, в любопытстве придвигаясь к омеге поближе. — Красивый, правда? — демонстрируя портрет, высказывает первое о нём впечатление Тэхён. — Не могу не согласится, — кивает альфа, несколько раз пробежавшись взглядом между рисунком и прелестным волшебством, что его держит. — Вы с ним очень похожи, — озвучивает свой вывод из проведённого сравнения и открывает блокнот, указывая пальцем на один из цветных набросков. — Смотрите, здесь изображены его глаза, и если бы они были сиреневого цвета, то я бы подумал, что это ваши. Всматриваясь и в портрет, и в глаза на странице блокнота, Тэхён действительно примечает сходства с собой, что поселяет внутри него отчего-то приятное чувство и даже некий трепет. Он просматривает остальные наброски на развороте и заглядывает в следующий, перевернув слегка надорванный с краю лист. Слева его взору предстают размашистые линии одних и тех же жилистых рук, изображённых в разнообразных позициях, а справа — виды с различных ракурсов на лицо мужчины. Узнаётся оно Тэхёном с пересечением границы испытанного от находки восторга и погружением в настоящий ужас. — Не может быть... — полным неверием пропитывается его голос, а пальцы выхватывают блокнот из рук Чонгука. Словно находясь в бреду, он сминает страницы, больше половины которых оказываются посвящены деталям внешности человека, напрямую связанного с ним и всеми обретёнными в течение жизни страхами. — Вы знаете этого мужчину? — прорывается в поглощённые беспорядком мысли Тэхёна обеспокоенный голос альфы. — Отец. Короткий, но ёмкий ответ объясняет Чонгуку состояние мелкой дрожи хрупкого тела. Более не позволяет он ему себя изводить и отнимает блокнот, захлопывая и отбрасывая обратно в сундук. Но Тэхён не унимается, а рвётся заполучить ещё одну вещь, упомянутую Чонгуком ранее. Ключом, отворяющим ему дверцы подтверждения невероятной догадки, становится чей-то личный дневник, и, увидев на титульном листе до боли знакомые имя и фамилию его владельца, он роняет первые слёзы чувств невиданных, исключительных, переполняющих. Они вытесняют те гнетущие, что овладели им на территории ужаса, и забирают к себе в просторы душещипательности. Горький плач и радостный смех трогательности приникает к Чонгуку стискивающими объятиями и нежданной благодарностью: — Спасибо, преданный страж. Вы нашли тайник моего папы. И с этим пояснением всё становится на свои места: схожесть изящных черт лица, очарование глаз и одинаковая миловидность улыбки очерчивают круг родственной связи, а жемчужные серьги и очевидная любовь к искусству его замыкают, исключая любые сомнения. Утерянное снова отыскало Тэхёна, позволив испытать эмоции, постижение которых для него казалось невозможным. Проживать их рядом с Чонгуком, делиться ими и видеть, как он бережно к ним относится, для омеги становится тем самым, что увеличивает ценность момента в миллиарды раз. В желании возвратиться к нему вновь он откладывает прочтение дневника и возвращает его в сундук вместе с блокнотом, шкатулкой и портретом, который ласково оглаживает перед тем, как закрыть крышку. На поиски выхода из тоннеля они уходят втроём, потому что фантом человека, чей родной облик в сознании Тэхёна обрёл отчётливость, следует по пятам. Он оберегает сына, его возлюбленного и частицы своей непродолжительной жизни, указывая верное направление на разветвлении дороги и выводя к круглому люку в потолке. Чтобы его открыть, омеге приходится залезть на плечи Чонгука и приложить немало сил, но со этой ответственной задачей он успешно справляется. Через землянку, которой завершается исследовательская миссия, они выходят в перелесок, где ветки и пожухлые листья на укрытой под ними тропе вскоре приводят их к злаковому полю. Оглядевшись вокруг, Тэхён убеждается, что местность не является для него незнакомой, и загорается идеей наведаться в одно очень дорогое для внутреннего ребёнка место. Сквозь пшеничные колосья путь к нему пролегает, и он срывается на вольный бег, увлекая за собой Чонгука звонкими возгласами о своём неподдельном счастье, что в данный момент окутывает его невесомой, прозрачной парчой. От него — такого вот необыкновенного — взгляд отвести не могут и любуются с зачарованной улыбкой на устах. Бегут за ним и с духом собираются, чтобы озвучить то важное, что взвешенно решено, но чертовски боязно предложить. Запыхавшийся Тэхён, вынырнув из шелестящих на ветру злаков, не даёт себе отдышаться и мчится дальше к появившемуся на ночном горизонте озеру. Над ним, опустив длинные ветви к водной глади, мерцающей в свете луны, одиноко склоняется плакучая ива. Оказавшись под её развесистой пышной кроной, завораживающей дивной красотой, Чонгук опускает сундук на траву, охлаждает лицо, зачерпнув ладонью немного озёрной воды, и порывисто притягивает к себе Тэхёна, стоявшего к нему спиной с запрокинутой к ветвям дерева головой. — Мне нужно вам кое-что сказать, — выпустив носом горячий воздух, проникновенно проговаривает он. — Г-говорите, — запинается Тэхён, попавшись под влияние волнения альфы, когда врезался в него. — Я хочу увезти вас из Англии, — несдержанным порывом души. — В Ирландии у меня есть небольшой домик возле океана. Его окружают сказочные холмы и высоченные утёсы, воздух пропитан свежестью и ароматами луговых трав, а звёзды на бескрайнем синем небе по яркости уступают разве что вашим незабываемым глазкам. Полное уединение вдали от городской суеты и надоедливых людей. Только я и вы в пределах нескольких миль. Тэхёна словно молния пронзает, сковывая онемением каждую часть тела и осушая горло. Одни веки сохраняют подвижность и хлопают, а взгляд, устремлённый в глубины чёрной пропасти, замирает и от неё не отрывается. Опомнится ему удаётся, лишь когда лианы выползают и обвивают его тревожными посылами, исходящими от Чонгука, ожидающего согласия в мучениях звенящей тишины. Смущённое откашливание и севший голос в состоянии обронить единственное: — Навсегда? — Если вам там понравится, то да, — оживляется Чонгук и бурным потоком начинает тараторить: — Правда, вам придётся перевестись в другую музыкальную академию, потому что я не хочу, чтобы вы бросали учёбу. Она есть в соседнем городе, но до него добираться примерно два часа. В принципе, можно оплатить индивидуальное обучение, тогда преподаватель будет приезжать к нам. Уверен, что окружающие пейзажи вдохновят вас на написание мело... — Я поеду, — выпаливает Тэхён, прерывая воодушевлённую речь. Делает глубокий вдох и на выдохе договаривает самое главное, что давно теплится в глубинах грудной клетки: — Вернусь на зелёные кратеры с вашим сердцем. Оно и есть то, за чем я пришёл оттуда. Оно — мой артефакт. — Мне нравится слово «мой», вашим голосом произносимое. — Только мой, — упрямо, категорично. — Так ещё больше, — прижимая ладонь омеги к груди, тихо молвит Чонгук. — Чувствуете, как сердце стучит? Сумасшедшее, — очерчивая подушечкой указательного пальца овал очаровательного лица, шепчет. — Мой Тэхён, мой волшебный туат из Туат Де Дананн. Это всё из-за вас. Из-за тебя. — Ваш? И вы забираете моё сердце? — разгорается, искрится, переливается. — Забираю всего целиком, — наисерьезнейшее утверждение оглашается под негаданное милое хихиканье, всё-таки требующее разъяснений в притворной надутости: — Что? — Забыли? Это я вас с собой на ту сторону забираю, — втягивая в себя исцеляющий аромат шалфея, напоминает Тэхён. — И волшебному туату тоже нравится слово «мой», адресованное ему от вас. От тебя. — Хочешь, я буду постоянно его говорить? — предлагает Чонгук и с упоением погружается в одобрительные звуки, издаваемые застенчивым голоском. — Мой Тэхён, договоримся на вечность? — Это слишком мало. — Тогда возведём вечность в степень, — спустя непродолжительную паузу. Тэхён поднимает взгляд на Чонгука, сталкиваясь с его излучающими нежность глазами и разомлевшей улыбкой, и, чуть подумав, вверяет мужчине своей мечты самую сокровенную видимость времени, которое хочет лишь с ним одним провести: — Вечность в степени бесконечность. — Согласен, — безоговорочным принятием абсолютного, нерушимого и по-настоящему заветного. — Не страшно? — Не страшно. — А если надоем? — Не надоешь. — А если окажусь не таким, каким меня видишь? — Я знаю, какой ты. — Как знаешь? — пугается Тэхён, слыша гудение подступающей паники в ушах. — Сейчас ты в облике человека, — мягко поясняет Чонгук, обхватывая полыхающие щёки своего волшебства ладонями, — но вполне возможно, что там, на зелёных холмах, ты будешь выглядеть иначе. Станешь ещё прекраснее, но твоя суть не изменится. Так вот мне нужна твоя суть. Рядом, и чтобы только моя. Вечность в степени бесконечность с ней, понимаешь? — Но я не стану прекрасней, — бормочет Тэхён, поджимая губы и уводя взгляд в сторону. — Чудесней? — Омерзительней. Вернувшееся ощущение собственной убогости не даёт Тэхёну увидеть изумление Чонгука, которому данная вздорная поправка округляет глаза. Его стойкое подозрение о том, что тайна омеги как-то связана с внешностью, теперь однозначно подтверждается. Отведённые глаза вдруг с меркнущими звёздами, получается, всё ещё боятся натолкнуться на непринятие, и убедить их обладателя в обратном необычайно сложно. Любое восхищение неповторимой красотой разбивается о валуны комплексов и страхов, основательно заполнивших разум Тэхёна. И его гнусный отец есть тот, кто их с детства туда закидывал маленькими камешками и взращивал на протяжении лет взросления до гигантских размеров. Чонгуку об этом и говорить не надо, он без того всё понимает, отчего безумно злиться начинает. С лёгким нажимом ухватившись за подбородок Тэхёна, он вынуждает его взглянуть на себя и внимательно выслушать твёрдое и неоспоримое: — Это невозможно. Как и то, что твоя другая внешность способна изменить моё отношение к тебе. — Но ты не... — Без всяких «но». Не собираясь вникать в суть нелепостей, Чонгук накрывает своими губами те, что хотели ему их в очередной раз высказать. Ладонью медленно сверху вниз вдоль позвоночника Тэхёна водит и останавливается на пояснице. За неё придерживает его и наступательными шагами ведёт к иве. Достигнув её, он прижимает хрупкое тело к стволу, не прекращая вкушать, растягивать дурман поцелуя и разума лишаться от того, как за него цепляются дрожащие пальцы и мнут рубашку на боках. — Прошу, откройся мне, — зарывшись в ландыши шеи и ключиц, выдыхает. — Ты же дух мой захватываешь. С ума меня сводишь. Голову нещадно кружишь. Пребывая словно в чудотворном полусне, Чонгук раскрашивает новыми засосами полупрозрачную кожу поверх предыдущих и внимает просьбе, укрывшейся в дымке сбитого дыхания: — Дай мне ещё немного времени. — Мой волшебный туат, ты мне любой нужен, — терпеливым внушением обволакивает вспыхнувшее ухо. — Знал бы ты, как я жду наступления тех ночей, когда смогу доказать, насколько сильно я желаю именно тебя. Вдогонку вкрадчивым речам он приподнимает Тэхёна, который от внезапности негромко вскрикивает, но покорно поддаётся властным действиям, растворяя в них оставшиеся частицы сосредоточенности. Чонгук его, размякшего и невероятно прелестного, опускаясь на землю и опираясь спиной на дерево, усаживает на свои крепкие бёдра. А влюблённый до беспамятства омега к нему и льнёт, смущённо натыкаясь на его возбуждение, наглядно подтверждающее слова о желании, и теряясь во взрыве внутреннего кокона неукротимых бабочек, реагирующих на каждое пленительное признание, прикосновение сильных рук и пылких губ. — Чонгук... Перестань, я не выдерживаю тебя такого. Усладой проливается на альфу путающийся в сладких стонах тон, поднимая из памяти знание о невинности и чистоте. Оно Чонгука сейчас в откровенность фантазий безжалостно увлекает, где Тэхён, пребывая в беспомощности перед влечением, отдаёт ему всего себя и молит не останавливаться, а продолжать поднимать в заоблачные высоты наслаждений. — Боже, ну почему ты настолько чувствителен... Жалобное хныканье в ответ отрезвить пытается, но неосознанное ёрзанье упругих ягодиц безбожно обратно охмеляет. Да так, что Чонгук бессовестно округлые половинки ладонями обхватывает и рьяно сжимает, мнёт и несильно раздвигает. Его до срыва гонит вседозволенность, но он ни при каких обстоятельствах не позволит себе ей подчиниться, ведь для Тэхёна хочется хоть в чём-то быть правильным. Нельзя с ним делать то, что лишь в браке имеет место быть, поэтому необузданные порывы с неимоверным усилием берутся под контроль на неторопливом переходе к воздушным поглаживаниям и коротким поцелуям. Мерный шелест ивовых ветвей и приглушённый плеск озёрных волн, поднятых лёгкими порывами ласкового июльского ветра, остужают отданные друг другу сердца, что полнятся всепоглощающими чувствами. Всего пара дней им остаётся до того, как постороннее и ненужное бросится за борт, а час последнего этапа объединения душ настанет. Тэхён настраивает себя открыться Чонгуку перед отъездом в Ирландию, и если он не откажется от него, если не отвернётся, если всё так же будет желать навсегда соединиться, то более ничто не удержит его в месте, где гнёт отца и угрозы хищника потеряют над ним всякую власть. И можно было бы завершить сказку вечностью в степени бесконечность, вот только антагонист этой истории ещё не повержен, а его приспешник не устранён. Он в покоях главного героя, лишь под утро мечтательной головой встретившегося с подушкой, оставляет напоминание о краткосрочности своей уступки. Маской для сна она стирает с бровей и ресниц Тэхёна искусственно созданный коричневый цвет, возвращая первоначальную бесцветность белизны и нарушая запланированный им ход раскрытия тайны.