Мелодии темноты

***

Необычайно тонкая кожа местами с чёткой видимостью переплетающихся голубоватых вен; светящиеся, будто насквозь, глаза, что редки в оттенках вплоть до красного; белый, выходящий за рамки обыденности цвет ресниц, бровей и волос — беглое описание деталей чуждой большинству людей внешности. Серьёзная опасность воздействия солнца на тонкую кожу; зачастую с малых лет плохое зрение и светобоязнь светящихся глаз; броскость невыразительной блёклости белых ресниц, бровей и волос — беглое описание характеристик деталей чуждой большинству людей внешности. Её исключительные обладатели — не живые и не мёртвые. Они — нечто посередине. Не божества, но и человеческого в них мало. Издревле считались плодами грехов небесных ангелов, которые возлегали с представителями человеческого вида и производили потомство. Греховность, совершаемая ими, неминуемо вела к великому наказанию. Разрушительным потопом оно обрушилось на землю и продлилось год, очищая её от грехов, но совсем не этих. Спаслись только те, кто попал на Ноев ковчег. Ковчег избранника Бога, плода истинной любви между мужчиной и женщиной из рода людей и того, кто, как говорят предания, обладал чуждой большинству людей внешностью, которая также связывалась и с космическими объектами, такими как луна, солнце и звёзды. Рождение светлоликих младенцев часто приписывалось к их влиянию во время зачатия, что наводило на подозрения о вмешательстве не только божественных, но и дьявольских сил. Многие народы наделяли таких детей сверхъестественными способностями, тщательно ухаживали за ними и растили для того, чтобы в последующем принести в жертву, вонзая в них смертоносные копья и гадая по положению упавшего умерщвлённого тела или съедая его во имя акта очищения. Луна — покровительница демонов — чаще всего ассоциировалась с бледнокожими, беловолосыми с рождения, поэтому они вместе с рыжими и зеленоглазыми нередко попадали в немилость, обвиняясь в занятии колдовством, из-за чего отправлялись на тот свет сожжёнными на кострах ведьмами. Ещё одна крайность вписана в понятие «homo sacer». В древнеримской религии так называли каждого, кого исключали из общества, лишали всяких прав и привилегий, могли убить, но не принести в жертву. Кого нарекали проклятыми и освещёнными в один и тот же момент. Неугодных правительству и обществу, включая преступников, незаконнорожденных детей, отличных по расовой принадлежности людей и всех тех, кто по иным причинам был не таким, каким быть принято. Об этом и много о чём ещё Тэхён вычитывал в самых разных книгах и других источниках, когда искал сведения о своём изъяне, но вся найденная им информация не возымела для него значения, поскольку не было в ней нормальных объяснений и верных способов облегчить его жизнь. Единственное вразумительное, что удалось ему выяснить полгода назад, так это название болезни. И не в научных статьях и медицинских справочниках оно ему встретилось, а на уличной афише музея живых редкостей, что содержала в себе изображение главного «экспоната» и его имя: «Мадемуазель Августа — королева альбиносов». Завидев подобие себе, пройти мимо просто не представлялось возможным, поэтому Тэхён приобрёл билет на экскурсию, в ходе которой его не покидали чувства дурноты, тошноты, трясучки, сдавленности горла и удушья от сдерживаемых слёз. Они копились в нём при виде «безрукого и безногого чуда», «карлика, играющего на банджо», «дивной цыганской принцессы, гипнотизирующей танцем», «чернокожего метателя ножей», «чревовещателя и его ожившей куклы» и вырвались, когда в стёклах очков и влажных от скопившейся влаги глазах отразился лик прекрасной молодой девушки со снежными бровями, ресницами и волосами, достававшими длиной до самой поясницы. Она сидела ровно, смирно, была крайне подавлена, но абсолютно безразлична к тем, кто, обступив её со всех сторон, бесцеремонно трогал волосы, щипал светлую кожу на оголённых до плеч руках, тыкал пальцем прямо в лицо и разглядывал, смеясь от замешательства или кривясь от отвращения. Очередным диковинным объектом была Мадемуазель Августа для высокомерных, мерзких посетителей музея, и только для одного Тэхёна — человеком. Как и все оставленные позади несчастные, обречённые до конца жизни остаться потехой для общества, а не его полноправными представителями. Пулей вылетев из музея, Тэхён расплакался навзрыд, испытывая нестерпимую боль и глубочайшее сочувствие. В нём всегда теплилась маленькая вера, что не все люди так категоричны и жестоки в восприятии нетипичного, как его отец, но в один миг она оказалась раздавлена увиденным и в порошок стёрта, безвозвратно испарившись в его дрожащих ладонях, что вырвали её из заходившейся в кашле от слёз груди. Опустошённый, он плёлся домой по хрустящему снегу и, находясь под угнетающим впечатлением, мысленно оправдывал, благодарил деспотичного родителя за то, что уберёг его хотя бы от участи оказаться в рядах обречённых. Кутаясь в кашемировый шарф вовсе не от январского холода, Тэхён в нём от прохожих прятал лицо, по которому вместе со слезами стекала созданная им маска спасения. Тёмными разводами она замерзала на коже, покидая его пушистые ресницы, что медленно возвращали себе истинный цвет. На протяжении долгих лет Тэхён пытался найти идеальный материал и подходящий метод их окрашивания, порой пренебрегая безопасностью и собственным здоровьем во время экспериментов: смесь кокосового масла и крошенных древесных угольков после нанесения выглядела грязно; растопленный воск и вмешанный в него пигмент умбра застывал на волосках объёмной неприглядной массой; клей с примесью сажи прилипал неравномерно и быстро скатывался; истолчённый грифель карандаша с щепоткой крахмала, разбавленного водой, в течение дня сгущался в безобразные комки; сурьма вызывала жжение в глазах и слишком сильно чернотой выделяла брови на фоне бледности лица. Составы смесей менялись за счёт комбинации ингредиентов между собой в других порядках, но ничего путного всё равно не выходило. Только увлёкшись изучением растений, омега узнал о красильных свойствах многих из них и смог подобраться к наиболее подходящему варианту, усовершенствовав его для себя до самого оптимального. Путеводитель по флоре планеты указал ему на уникальные цветки, сок, плоды, корешки и листья которых создали для него огромный выбор. Разыскать необходимые заготовки для опытов стало той ещё задачей, и Тэхёну, безвольному и запертому в стенах мрачного поместья строгим запретом выходить за его пределы, удалось уговорить отца сделать это вместо него. Тканевый мешочек, содержавший всего один вид засушенной травы и пару склянок настоек, со злобой от потраченного на поиски времени швырнулся Дэгоном ему прямо в лицо, оставив огромную шишку на лбу. Однако боль от неё вскоре ушла на второй план, оттеснённая радостью от невероятного результата, ведь Тэхён, дополнив измельчённые цветки дикого шафрана кунжутным маслом, горсткой желатина, ложкой яблочного уксуса и измолотыми в крошку зёрнами кофе, добился натуральности коричневого оттенка. Полученная эссенция не вызвала никакой аллергии, как две предыдущие, что он изготовил с участием настоек, и не просто покрыла внешним слоем цвета, а пропитала им волоски. Эффект был потрясающе естественным и незаметным в том плане, что его нельзя было отнести к наличию какого-либо диковинного макияжа на лице. Лишь один недостаток созданного средства остался неискореним — неустойчивость перед влагой. Абсолютно никаких хлопот он омеге не приносил вплоть до переезда в Лондон — город, где пасмурных, дождливых дней в году гораздо больше, чем солнечных. Поступление в академию и выходы в свет вывели на совершенно новый уровень социальные контакты Тэхёна, и любого рода осадки, что могли застать в моменты взаимодействия с людьми, стали угрозой скорого разоблачения перед ними. Что уж говорить о слезах, характерных для его чувствительной натуры, порой плохо контролирующей их сдерживание. И пусть цвет не сразу вымывался до основания, но сам факт коричневых дорожек на лице мог поставить Тэхёна в нелицеприятное положение с ненужными, адресованными ему вопросами. Попытки найти решение по достижению стойкости невыносимой нервотрёпкой для него стали. Ему пришлось снова уповать на свою изобретательность, поэтому он отправился на рынок, чтобы порыться в травяных лавках и между делом потолковать с их владельцами, чей опыт мог бы подкинуть ему свежих идей. Воля случая, стечение обстоятельств или банальная случайность — что-то из этого определённо сыграло свою роль, потому что омегу, покидавшего рынок ни с чем, на выходе поджидала, как впоследствии оказалось, его спасительница. Она скрывала лик под широким капюшоном накидки и была немногословна. Представилась ему Брианой, подслушавшей его разговор с одним из травников, и коротко предложила личную встречу. Адрес написала на внутренней части ладони опешившего от силы и внезапности хватки на своём запястье Тэхёна тем, что никакими способами не смывалось с кожи практически две недели. Данное обстоятельство вызвало в нём неподдельный интерес, затмивший всякий страх идти туда, где подстроенная сомнительной личностью опасность поджидать могла. Так Тэхён попал в обветшалый дом на отшибе Вест-Энда, а его опасения не оправдались. Бриана оказалась вежливой женщиной из аристократической, но небогатой семьи, располагавшей к себе за счёт прямоты и откровенности. Все родственники по роду её отца были химиками, и в страсти к науке она не стала исключением. Образование, недоступное для омег в данной сфере, она получила благодаря дедушке, который участвовал в её воспитании с пелёнок и не имел предрассудков, касаемых пола человека. Прежде чем покинуть бренный мир, он успел вложить во внучку всё, что знал сам, оставив в наследство стопки личных рукописных трудов и лабораторию. Ту, где и проходила встреча с Тэхёном. В ней парили горькие запахи трав, смешанных с реактивами и искусственными веществами, а столы и полки хранили на себе разнообразие колб, пробирок, пузырьков и других сосудов с непостижимым содержимым. Поделившись основными фактами из своей биографии, Бриана не стала надолго задерживать гостя и сразу перешла к тому, за чем его пригласила: сняла с головы копну волос парика и показала настоящие волосы, что были полностью седыми у корней и совсем не вязались с тридцатилетним возрастом. Сильнейший стресс, пережитый ею в подростковом возрасте, стал причиной ранней седины, метод избавления от которой она создала собственными руками, руководствуясь имеющимися знаниями в области химии. При Тэхёне Бриана нанесла некую смесь на отросшую белую часть, и спустя час тёмным цветом она слилась с остальной. Результат, как уверила женщина, стойкий и несмываемый в течение долгого времени, а в обновлении нуждается в зависимости от скорости роста волос и предпочтений, касаемых интенсивности оттенка. Изначально предполагая, что у Тэхёна схожая проблема, она очень удивилась, когда он спросил, можно ли изобретённое ею средство наносить на ресницы и брови. Тактично минуя расспросы, она согласилась переделать состав в щадящий и более безопасный для слизистых глаз, и через месяц в руках омеги оказался баснословно дорогой, но безумно заветный бутылёк. И новый парик, который на ощупь ничем не отличался от натуральных волос и выглядел намного качественней носимого им ранее. Несмотря на цвет, Тэхён не желал красить свои вьющиеся и мягкие волосы, поэтому продолжил прятать их под искусственными, следуя технике незаметного крепления, что посоветовала ему Бриана, ставшая для него символом надежды на жизнь без опаски и добрым товарищем.

***

Ошарашенно смотря на себя в ручное зеркало, Тэхён не может поверить своим глазам. В отражении видит свой изъян во всей естественной красе и начинает бесконтрольно коченеть, содрогаться, будто от сорокаградусного мороза, когда опускает взгляд на маску для сна, снятую несколькими минутами ранее с лица. На её шёлковой ткани отчётливо проступают четыре коричневых пятнышка, невообразимым образом появившиеся из-за сошедшего цвета с его окрашенных бровей и ресниц. В ушах — раскатистый грохот дичайшей паники, в горле — тошнотворный ком потрясения, в мыслях — жуткая пустота от неверия в происходящее. Бутылёк краски — в Лондоне, а друзья, знакомые, дворецкий и Чонгук — здесь, в Ломонгтоне. Любой из них прямо сейчас может наведаться к Тэхёну в покои и раскрыть его обман. Искривиться в отвращении и повернуться к нему спиной, оставив за ней кусочки навсегда разрушенного доверия. Уйти и уведомить остальных. Поднять на смех и погрузить в беспросветное презрение. Ничем бедствие не исправить и нечем его замаскировать. Нигде не спрятаться и некуда убежать. Мозг работает в экстремальном режиме, но выдаёт сплошную муть, которая, за неимением чего-то более здравого, становится решением насущного: сослаться на внезапно настигнувшую поутру лёгкую простуду и замуроваться в комнате до завтрашней охоты от всех без исключения, аргументируя нежеланием кого-либо заразить перед ответственным мероприятием. За сутки полной изоляции Тэхён рассчитывает тщательно продумать дальнейшие действия, но не успевает даже за стол сесть, чтобы написать записку, сообщающую лживую информацию о мнимой простуде, и передать её Сокджину, просунув под дверь, как тот уже оказывается за ней, стуком и приветствием об этом извещая. Ничего ему не отвечая, омега быстро сокращает текст записки до двух слов «Я заболел» и отправляет сложенную втрое бумажку тем путём, каким и планировал, перед этим смачно чихнув для убедительности написанного. А о том, что поступил крайне неразумно, узнаёт сразу, когда вместо смекнувшего голоса дворецкого слышит всполошённый голос Чонгука, который, только по счастливейшему для Тэхёна стечению обстоятельств, ушёл за Сокджином раньше, чем была снята маска для сна. — Тэхён, у вас болит горло? Нос заложен? Вы чувствуете повышение температуры? Мне съездить за доктором для вас? Почему не открываете? Вам так сильно плохо? — ливень вопросов обрушивает альфа, прокручивая ручку запертой на замок двери. — Всё в порядке, — вынужденной фальшивой хрипотой. — Меня беспокоит только небольшое першение в горле и насморк. Не нужно ко мне заходить, я хочу побыть денёк на карантине. — Без лечения ваше состояние может усугубиться, — не совладает с беспокойством Чонгук, представляя худшее из плохого. — Пустите нас, пожалуйста. — Мистер Арди прав, — вторит ему Сокджин. — Позвольте хотя бы мне взглянуть на вас. Тэхён не справляется. Ни с ними, ни со своим эмоциональным состоянием. Да и с физическим тоже, потому что чувствует, как характерный для простуды жар на мгновение охватывает тело. Вот только в действительности он не от болезни, а от страха. В сумятице буйствующей в нём на пределе паники его качает немного в бок, из-за чего он, ухватившись руками для возвращения равновесия за поверхность комода, стоящего около двери, задевает вазу, и она падает. Ковёр смягчает её приземление на пол, поэтому шума разбивающейся глины нет, чего не сказать про глухой, но такой предательский звук удара, который в тишине затянувшегося ответа укокошивает терпение Чонгука. И нет, замок на ручке он не вскрывает, а просто её выламывает за считанные секунды, распахивая настежь дверь. Тэхён отбегает от неё настолько быстро, насколько только способен в данный момент, двумя ладонями закрывая лицо и надрывно выкрикивая: — Нельзя! Чонгук, тебе нельзя сюда! Выйди! Про учтивость напрочь забывает, обращаясь к нему в присутствии посторонних неформально. Хотя сложно назвать дворецкого посторонним, ведь он близок им обоим, поэтому и не позволяет альфе дойти до Тэхёна, а преграждает ему путь, бесцеремонно указывая на порог, за которым тот должен немедленно оказаться по требованию его господина. Сокджина непослушно обойти хотят, но он и здесь не изменяет своей преданности, выталкивая обиженно причитающего о несправедливости мужчину из комнаты и параллельно недоумевая, откуда только силы для этого берёт. Подперев дверь сдвинутым комодом для пущей безопасности от нежелательного вторжения, дворецкий шумно выдыхает и, смахивая со лба невидимое напряжение, даёт понять забившемуся в угол комнаты Тэхёну, что и ему можно немного расслабиться, мерным тоном выговаривая: — Господин, если вы желаете уединиться, то можете быть спокойны, я к вам никого не пропущу. — Вам тоже следует уйти, — бубнит омега, даже не шелохнувшись. — Что у вас случилось? — медленно пробираясь вглубь комнаты, интересуется Сокджин. — Простите, но я простуду за версту чую. Вы не заболели. — Настроение у меня сегодня дурное, вот что, — хохлится Тэхён, обороняясь на последнем издыхании. — У этого определённо есть веская причина. Поделитесь? — Нет. — У меня есть предположение, но, прежде чем его озвучить, я хочу вам признаться, — скромно занимая край кресла, расположенного поодаль от своего статично застывшего льдом господина, замораживает его ещё больше Сокджин. — Я знаю ваш секрет, — чтобы затем лёд разбить. Тэхён по стенке сползает, падая на пол осколочной грудой. Ещё совсем недавно глазам не верил, а теперь не верит ушам. Он так реалистично ощущает, как под ногами бездна разверзается, утаскивая в кромешную тьму, где нет ничего, кроме безысходности, что не может перестать трястись, как еле держащийся за ветвь осенний лист, гонимый шквальным ветром. — Откуда? — только и может вымолвить, не отрывая ладоней от верхней части лица, хоть им и понимается вся бессмысленность пряток. — Мистер Ораван написал о вашем альбинизме в одном из тех трёх писем, — ломается коротким, но весьма ёмким словом, произнесённым прямолинейно, последнее чаяние Тэхёна на то, что знание касается чего-нибудь иного. Того, что он не умеет плавать, например. Или разговаривает во сне, но точно не того, что так тщательно скрывалось двадцать два года. Всё впустую. Один краткий момент пятнадцать лет назад, когда Намджун увидел омегу ребёнком, превратил все приложенные им усилия в тщетность. — Он вскользь упомянул и о том, как именно вы маскируете внешние проявления своей особенности, — продолжает Сокджин, приближаясь к предположению. — Мистер Ораван сделал что-то с вашим лицом, поэтому вы не хотите, чтобы вас сегодня видели, — точным попаданием угадывает и заканчивает речь самым неожиданным для своего господина образом: — Завтра все альфы отправятся на охоту, а я помогу вам незаметно для остальных съездить в Лондон и исправить безвыходное, как вам наверняка думается, положение. Рассыпаться на ещё более мелкие ледяные осколки до этой минуты казалось Тэхёну попросту невозможным, но он рассыпается, вдобавок начиная таять слезами. Теряет связь с реальностью. Пропадает в иллюзии, выстроенной воспалённым сознанием. Сокджин что, остаётся на его стороне? Такое ведь абсолютно немыслимо. — Разве вы не должны упрекать меня за обман? Разве не хотите всё всем рассказать? Разве не считаете меня тем, кто не заслуживает помощи? — облачает он мучительные сомнения в закономерные вопросы. — Не должен, не хочу и не считаю, — звучит строгость в твёрдости ответа. — Честно сказать, я вообще не понимаю, почему вы думаете, что для меня имеет значение то, как вы выглядите. Вы не урод и не калека, но даже окажись вы ими одновременно, я бы не стал смотреть на вас как-то иначе. — Я ужасен, — через задушенные всхлипы пробивается качнувшаяся самую малость убеждённость. — Вы ещё не видели, насколько я ужасен на самом деле. — Не показывайте мне себя, если не верите. Я нисколько не настаиваю и не взгляну на вас против вашей воли. Я буду служить вам, как и раньше, вы не почувствуете изменений, поэтому прошу вас, перестаньте плакать, — Сокджин использует все имеющиеся у него способности, какие можно вложить в голос, чтобы поддержать и успокоить. Понимает, что у него слабо, но всё-таки получается, поэтому прибегает в дополнение к маленькой уловке, которая точно должна сработать: — Во второй раз я точно не справлюсь с Мистером Арди, когда он снесёт всю мною выстроенную конструкцию, услышав, как вы здесь заливаетесь слезами. А он скоро обязательно услышит, потому что никуда не ушёл, а стоит под дверью и шкрябает по ней. И Тэхён бы разрыдался пуще прежнего из-за того, что с Чонгуком так отвратительно обошёлся, если бы не был уверен в верности сказанного дворецким. Отыскав в себе единичный намёк на внутренний волевой стержень, он сдерживает всхлипы, начиная от этого икать, но влагу из глаз останавливает, пропитывая ею ткань рукава ночной рубашки. Потихоньку встаёт на негнущиеся ноги, сохраняя закрытую позу от находящегося сбоку Сокджина, который на него не смотрит, как и уверял, а прикрывает глаза, отворачиваясь в противоположную сторону. Негласно закрывая тему открывшейся тайны, Тэхён усаживается за письменный стол и очень неуверенно произносит: — Я не смогу приготовить для Чонгука отвар, могу я попросить вас... — Конечно, — на полуслове подхватывает Сокджин, — только расскажите, что мне нужно сделать. — Все этапы я подробно распишу, — скомкано выходит выговорить у Тэхёна, сильно кусающего дрожащую нижнюю губу из-за наплыва неуёмных эмоций, вызванных несказанно чутким отношением дворецкого, — и письмо Чонгуку подготовлю, чтобы он не донимал вас. — Хорошее решение, господин, — соглашается дворецкий и понимающе умолкает, погружаясь в тихое ожидание, нервные шорохи за дверью, частое шмыганье носа и размеренные звуки наконечника пера, соприкасающегося с бумагой.

***

Предположив, что Намджун провернул всё это, чтобы наведаться в самую ближайшую ночь и сделать то, о чём предупреждал, Тэхён не особо понимает, что упускает из виду, когда узнаёт, что альфа покинул усадьбу ещё ранним утром, отправившись в охотничий домик, расположенный в глубинах леса. По словам лакея, которого процитировал ему Сокджин, там Намджун, следуя собственной традиции, проведёт весь день во всесторонней подготовке к предстоящей охоте, а после и заночует. За остальными поутру придёт, ружья подберёт и выдаст, инструктаж проведёт да в лес за собой поведёт, щедро предоставив полный доступ к обитающему там разнообразию дичи. Чего же тогда он добивался своим поступком, результат которого в ближайшее время всё равно не увидит? Что хотел донести? О чём намекнул? И вообще, к чему Тэхёну готовиться? Запершись в будуаре, омега и кусочка завтрака, принесённого дворецким, не в состоянии в себя протолкнуть. За стеной слышит суету мастера, которого прислали для починки сломанной Чонгуком ручки двери, и думает преимущественно о том, как дожить до завтрашнего дня без проблем и усугубляющих подорванное эмоциональное состояние происшествий. По большому счёту ему плевать, что там планирует Намджун. Если он в усадьбу не собирается возвращаться, то и Тэхёну незачем себя терзать размышлениями о смысле его манипуляций. Омега больше не будет им поддаваться и уедет даже раньше, чем начнётся охота. Так задумывает Сокджин, вызвавшийся побег организовать, и его господин доверяется ему, а после даёт позволение легенду о простуде выдать за основную версию своего сегодняшнего заточения в комнате для Юнги, Чимина и всех остальных. Всех, кроме Чонгука. Ему Тэхён в письме, которое наспех переписывает, решает не врать, но и всю подноготную не выкладывать. С десяток извинений за своё поведение чернилами выводит, заклинает не переживать и дождаться полуночи, зазывая его к себе в покои в этот тёмный час для разговора. А самый верный мужчина мечты, оказывается, совсем не злится на него и приходит точно в назначенный час, не требуя зажечь ни свечей, ни ламп. Заворачивает в крепкие объятия и шепчет нежности на ушко, ни в чём не попрекая и объяснений не выпытывая. Мотыльками поцелуев всё его лицо безустанно осыпает и о желании поскорее в домике у океана оказаться с ним вдвоём рассказывает, описывая восхитительные пейзажи, что там их ожидают. Тэхён себя в его ласковых руках восстанавливает, но в мечты за ним остаётся не в силах улететь, потому безуспешные попытки бросает, продолжая оседать крупицами страхов на дне всё ещё смутной реальности, и нерешительно проговаривает: — Чонгук, я хочу тебя кое о чём попросить. — Попроси, — отзывается тот и удобнее устраивает подбородок на плечике волшебства, которое к груди, сидя с ним на кровати, спиной прижимает. — Не убивай никого. — Но это же охота и суть её именно в этом, — следует очевидное за просьбой. — Пожалуйста, — кроткой настойчивостью. — С твоей стороны нечестно просить меня о таком, — ластится Чонгук, выдыхая намечающееся поражение в волнующий изгиб шеи, где оставляет далеко не первый поцелуй. — Почему? — Потому что знаешь, что я не смогу тебе отказать. — Так, значит, не станешь убивать? — Не стану, — подтверждает альфа, расслабленно улыбаясь и продолжая поглаживаниями прогонять напряжение из хрупкого тела. — Погуляю по лесу с ружьём наперевес, полюбуюсь природой, посмотрю на мимо пробегающих зайцев, кабанчиков, спокойно сидящих на ветках птиц. Ну и может, подстрелю одного раздражающего меня индюка, — услышав о рискованном намерении, Тэхён ему в кожу на предплечье пальцами впивается и несогласно мычит. — Что? И его не разрешаешь? — Такого точно не нужно делать, — настаивает на благоразумии. — Переживаешь за него? — За тебя, — исправление глупости подкрепляется щипком, ощутимо проставленным чуть выше колена того, кто её так провокационно озвучил. — Меня гложет чувство, что Намджун что-то задумал. Вдруг он хочет подставить тебя или вообще покалечить? — Пускай попробует, — беспечно усмехается Чонгук. — Занятно посмотреть, что он ещё придумает. — Перестань, это не смешно, а очень опасно, — вспыхивает Тэхён и для наглядной демонстрации недовольства несерьёзностью предпринимает попытки высвободиться из удерживающих объятий. Он, значит, изводится весь, а Чонгуку всё нипочём. Геройствовать вздумал, когда хищник на своей территории находится и каждую ловушку, каждый капкан собственноручно выставляет и в абстрактном, и в буквальном значении. Намджун презирает его, о чём дал понять на бале-маскараде, считает конкурентом, следуя своей животной натуре, а если учесть, что и Дэгон альфу не жалует, то выдвигать теории заговора — обоснованно и очень даже уместно. Однако Чонгук не прислушивается к Тэхёну, а на его активно-возмущённое копошение реагирует спокойно, усмиряя его без особых усилий, в два счёта развернув к себе лицо с нежными щеками, которые тут же погружает в теплоту ладоней. — Ну что он мне сделает? — прислоняясь ко лбу омеги своим, проливает первую каплю бальзама успокоения. — Правильно, ничего, с чем я не справлюсь, — второй каплей сам отвечает на вопрос. — Тэхён, не волнуйся за меня. Со мной всё будет хорошо, — третью оставляя на его пунцовых губах, передав коротким поцелуем. — Позорно вернусь с пустыми руками, конечно, но это я как-нибудь переживу, — а четвёртой разряжая тревожную обстановку. — И вовсе это не позор, — протестует Тэхён, под действие капель попадая. — Для меня мой преданный страж будет победителем. — В таком случае и мне не стоит волноваться, — в очередной раз сдаётся Чонгук, а когда его заваливают на подушки и укладываются сверху, прикладываясь ухом к сердцу, так вообще превращается в разморённый хлебный мякиш. — Да, тебе не стоит волноваться, — подгадав момент, омега осторожно подбирается к разговору, о котором упоминал в письме. — Даже потом, по возвращении, не стоит, — ощущает, как расслабленные мышцы альфы вмиг каменеют от его слов, и приступает их оглаживать, медленно возвращая их обратно к прежнему состоянию. — Ты не застанешь меня здесь, потому что через пару часов я отправлюсь в Лондон и буду ждать тебя там. — Зачем спешишь? — раздаётся ожидаемый вопрос недоумения. — Дождись меня. Поедем вместе. — Я не хочу встречаться с отцом. И не хочу больше видеть Намджуна, — объясняет Тэхён, приподнимаясь, чтобы поближе подобраться к уху Чонгука и прошептать в него окутывающее: — Я хочу забрать твоё обещание, что мы уедем на зелёные кратеры, несмотря ни на что. И Чонгук, ненадолго ставший твёрдой хлебной коркой, снова размягчается в мякиш, без споров принимая самостоятельное решение Тэхёна и отдавая ему то, что сильнее любых обещаний: — Мой волшебный туат может смело паковать вещи. Тэхён, я клянусь, что никакие обстоятельства и тайны не разрушат безусловность моих к тебе чувств. Они клятву скрепляют чувственным слиянием губ перед неизменным свидетелем их признаний — темнотой, в которой две души, исключая всё лишнее, обретают свободу. В ней нет понятий меры, нет правил и законов. Безгранична она и чиста. Неисчерпаема и абсолютна. Глубока, как этот клятвенный поцелуй, и целительна, как прикосновения друг к другу, что его сопровождают. Ладони Чонгука вольно гуляют по пригретому у горячей груди телу, линиями и завитками, не содержащих ни намёка на пошлости, его устилая. Не спешит — наслаждается процессом. Мягко сминает пленительные губы, восполняя недостаток опьяняющего элемента в своём зависимом от него организме, и запоминает каждое звучание отклика Тэхёна. Он на любое его действие обострённо отзывается и не скрывает того, как в них нуждается. Дополняет новым обозначением карту своей сказки, огибая подрагивающими пальцами пламенный вулкан — вверенное ему сердце, и взмывает наверх — в небо, где кометы собирает в охапку, пробираясь с ними в другие галактики, — к подбородку, скулам, бровям, мочкам ушей. Блуждает по ним, ватной нежностью покрывая, и подальше отгоняет от себя мелькающие угнетением мысли о потере. Проснувшимися внутренними демонами они в Тэхёне бушуют, наговаривая сознанию ужасные вещи про то, что Чонгука у него отнимут. Заберут его в Царство Тьмы и обратно не вернут, если условленное выплачено не будет. Но Тэхён им, гонимым, вдогонку кричит перестать об этом напоминать, отстать и не возвращаться. По крайней мере до тех пор, пока не наступит час расплаты. Он теснее к Чонгуку прижимается, руками и ногами обвивая, чтобы не осталось на нём ни одного незащищённого им участка, за которое схватить и утянуть было бы можно. Но преданный страж не позволяет волшебному туату опасности себя подвергать, потому меняет положение, опрокидывая его на воздушные покрывала и накрывая собой. Отбирает всякий шанс на сопротивление, беря под свой исключительный контроль не выветренные остатки угнетающих мыслей и искусно отвлекая от них бережными ласками. И Тэхёну больше некуда деваться. Да и незачем. Ему клятву дали, а это значит, что светлое стоит наготове для обороны своего — заветного. Оно проиграть не может. Оно сильнее всего.

***

К двум часам ночи Тэхёну всё-таки удаётся уговорить Чонгука выпить отвар, помогающий при бессоннице, и без опасений за его безопасность, поскольку Намджуна поблизости нет и до утра не будет, уйти спать в свою комнату. До начала охоты остаётся не так много времени, а практически четверо суток подряд без глубокого сна — далеко не лучшая к ней подготовка. Чонгук, убаюканный нежностями, колдовскими ландышами и действием трав, согласно клюёт носом, выслушав все аргументы омеги, и покидает его покои, пытаясь не заснуть на ходу. Сам же Тэхён, оставшись без мужчины своей мечты, некоторое время беспокойно ворочается, представляя скорый момент того, как предстанет перед ним в истинном обличии. Не отказывается от намерения открыться ему, но хочет сделать это в привычной обстановке и подходящей атмосфере, а не здесь, в чужом доме и подстроенных условиях. Намджун, видимо, рассчитывал, что разоблачение произойдёт тогда, когда он решил, но знатно просчитался, чему омега тихонько злорадствует, хохотнув в подушку. Тэхён считает самым правильным больше не думать о том, что раскрытие последней оставшейся тайны загубит его связь с Чонгуком, поэтому переворачивается на другой бок и вскоре в дрёму падает под воспоминания о рассказах альфы про ирландские просторы и необъятный океан, чей завораживающий вид будет чудеснейшим образом виден прямо через окошки маленького домика. Фантастично. Невообразимо прекрасно. Там отдельный мир только для себя они вместе построят, отбросив все условности, угрозы и требования антагониста и его приспешника. Там идеальная локация для завершения сказки и начала следующей — совместной. Той самой, где «жили они долго и счастливо и умерли в один день». Чонгук ведь именно о ней мечтает, сегодня в этом Тэхёну признавшись. Снова заставил сердце омеги трепетать и биться часто-часто, ни капельки его не жалея, а присягая поступать с ним так изо дня в день на протяжении нескончаемых лет совместной жизни в их вечности в степени бесконечность. И да будет так, прощебетал тогда Тэхён, зачаровав Чонгука искренней верой в это будущее и в него самого. А теперь он во сне шагает вслед за его воссоздаваемым проникновенным голосом, не страшась по пути споткнуться или упасть, и избавляет память от фрагментов прошлого, проведённого в страдании, унижении и жгучем одиночестве. Того прошлого, от которого некогда старшая из норн наставляла омегу не избавляться, а отпустить. Должно быть, она для этого в сон его неожиданно врывается, чтобы пройденный материал прошедшего урока ему повторить и вновь потребовать не забывать о настоящем. Урд и младших сестёр с собой приводит, предоставляя им шанс высказаться. Вторит ей Верданди и ругается, призывая Тэхёна немедленно последовать её совету проснуться. Злобно поглядывает за спину, где Скульд стоит и хитро улыбается, молча поглаживая книгу судьбы, что держит в руках. Ей незачем своё слово молвить, поскольку уготованное не в её власти изменить, а помогать выбор делать — не у неё в характере. Не соглашается этого в ней принимать средняя сестра, как и не соглашается не вмешиваться в грядущее на данном отрезке сплетённой нити жизни Тэхёна, потому она искажает его восприятие сна, вынуждая пробудиться раньше, чем на него начнёт действовать иная сила, которую ослабить или изгнать будет уже невозможно. Прилагая немалые усилия, омега разлепляет тяжёлые веки, через которые первое время видит лишь расплывчатые очертания потолка и части балдахина, подсвеченного огнями зажжённых поблизости свечей. Ощущает себя придавленным к кровати чем-то вроде огромного булыжника, что плющит рёбра. Конечности вяло поддаются импульсам, отвечающим за вызов способностей к движению. Совершить вдох оказывается задачей не из простых. Только с третьей попытки в лёгкие попадает глоток воздуха и расползается по ним терпкостью, оказывающей тошнотворный эффект. Сознание застлано мутной пеленой, но сквозь неё пробивается твёрдое понимание — рядом кто-то есть. Набеги слабости на тело не дают сосредоточиться, однако поистине скверное предчувствие заряжает организм потоками энергии, достаточными хотя бы для первичного реагирования. Тэхён приподнимает голову и часто моргает, вглядываясь в силуэт человека, который склоняется над ним, стягивая одеяло вниз. Берёт его руки, что кажутся бесформенными, складывает их вместе и связывает длинным платком в несколько оборотов вокруг запястий. Заводит их к изголовью кровати и, заметив направленный на себя расфокусированный взгляд, растягивает в хищном оскале губы, которыми без предупреждений вгрызается в те, что всё ещё хранят на себе мягкость касаний других. Полнейший ужас болезненно простреливает всё нутро Тэхёна, выражаясь в судорожном содрогании, больше похожем на подскок на месте, когда разум выплывает из пелены к осмыслению происходящего: его целует Намджун. Внутри все органы трещат, раскалываются и крошатся, с грохотом ухая в пучину отчаяния. Хищник душу вспарывает и увечья наносит, разрывая её когтями и кромсая, а омега не может его остановить, потому что не хватает сил. Не может оттолкнуть, потому что руки крепко связаны, и не может отползти, потому что зажат между ногами. Может издавать нечленораздельные звуки и пытаться уворачиваться. Может биться в конвульсиях и барахтаться, как перевернувшийся брюшком кверху жук. Может абсолютно случайно высвободить колено и ударить им в живот зверя, сбивая тому дыхание. Намджун ему в отместку за нанесённый удар до крови прокусывает нижнюю губу, прежде чем вынужденно отстраняется и, откашлявшись, с долей угрозы говорит: — Непослушный мальчик желает, чтобы его брали грубо? Тэхён давится не единичными комками, что в горле беспрерывно образуются и скапливаются от убивающего ощущения обилия чужой слюны на губах, во рту, на языке и, кажется, даже на зубах. Не управляя нажимом и скоростью рывков, неистово стирает он её платком, повязанном на его руках, которые более не сдерживают над гудящей головой. Испарина, проступившая на лбу, скатывается в крупные капли, попадая в глаза и пощипывая. Омега жмурится до цветных точек и начинает тереть лицо с неменьшей прытью, задевая прилипшие волосы. Свои волосы, а не искусственные, парику принадлежащие, что проясняет вторую подробность происходящего: для жертвоприношения он уже подготовлен. — Чем вы меня напичкали? — проигнорировав грязный вопрос, Тэхён, еле шевеля губами, задаёт свой — животрепещущий и наиболее необходимый. — Вы всего-то надышались дымом от опиумной сигары, которую я скурил около получаса назад в этой комнате, — уведомляет о результате одного из завершённых этапов подготовки Намджун и переходит к следующему, приступая избавляться от лишних тканей, скрывающих вожделенное тело. Бесцеремонно трогает не своё блудливыми руками и демонстрирует нетерпёж, разрывая ночную рубашку омеги по швам, что подчиняются его прыти куда лучше, чем пуговицы. Треск разрывающейся одежды обухом бьёт по голове Тэхёна, и он, вопреки обстоятельствам, тщательно выстроенным исподтишка не в его пользу, не позволяет лавине страха от ощущения истощённости организма из-за влияния наркотических веществ парализовать себя. — Такая, значит, у вас традиция перед охотой?! — надломлено вскрикивает он, хватая непослушными пальцами подушку и запуская ею в лицо Намджуна. — Вводить своих гостей в заблуждение, а потом вламываться к одному из них и делать то, на что он согласие не давал? Неуклюжая попытка защититься от совершенно негаданного покушения на честь и достоинство не приносит ожидаемый эффект, а только усугубляет бедственное положение: альфа, которого перехваченная на полпути подушка скорее позабавила, чем осадила, заметно жёстче сжимает рубашку, резким движением расправляясь с ненужной вещью до конца, и, небрежно отбросив в стороны лоскуты, полностью оголяет белоснежную кожу. На неё ладони свои, измазанные в чёрный, опускает и принимается развратно выжигать отметины греха, сопровождая процесс, вызывающий в омеге очередной приступ яростного сопротивления, возбуждённым голосом, что снисходит до ответа: — Смысл традиции: накануне охоты быть как можно ближе к жертвам. Непослушный мальчик — одна из них, и она совсем недавно дала понять, что не против отдаться мне, если я решу маленькую проблему, связанную с её отцом. — Меня может не устроить ваше решение, — не прекращая бороться физически, Тэхён не сдаётся и морально, поэтому слёзно не умоляет мужчину остановиться, а отважно обращается к сомнительному методу, уповая на крохотный шанс того, что непредсказуемость сработает во благо: — И вообще, всё должно происходить на добровольной основе. Не принуждайте беззащитную жертву, а через нормальный диалог расположите её к себе. — Расположить к себе? — скептически, с уклоном в насмешку переспрашивает Намджун, но всё же ведётся на подвох метода, замедляясь в утолении голода путём повсеместного терзания когтями и губами невинной плоти. — Да, — унимая дрожь, вызванную брезгливостью к мерзким прикосновениям, Тэхён встаёт на рискованную дорожку угодничества. — Если сначала вы поговорите с непослушным мальчиком, то после он покажет вам, насколько хорошо умеет быть очень послушным, — заговаривает зубы хищнику, а опиумный дурман ему в этом помогает, придавая интонации плавность, похожую на соблазнение с добавлением пикантной дерзости. Его слова становятся почти осязаемыми, повисая в перенапряжённом воздухе минутой бездействия обоих. В течение неё затравленный взгляд не сводится с плотоядного, чей обладатель, скользя им от прокусанной губы с подсыхающей каплей крови и до проявляющихся красных полос на груди, рёбрах и животе, раздумывает над допущением идеи ненасильственного исхода. Несмотря на то, что Намджуну жутко нравится видеть страх, бесполезную борьбу и жалкую самонадеянность Тэхёна, его также сильно привлекает вероятность стать свидетелем проявлений отзывчивости, покладистости и сговорчивости непослушного мальчика. Тяга овладеть таким омегой подстёгивает альфу, а факт, что он первым заполучит то, что предназначается для другого, действует на него похлеще опиума. Воришка, с которым Тэхён покорный и ласковый, оставил на нём свой запах, сообщающий о принадлежности, покрыл его шею и плечи яркими отметинами превосходства, выраженными засосами, конечно, получив на то дозволение, но так и не притронулся к самому будоражащему, дразнящему и влекущему естество любого мужчины, поскольку уверен, что оно и так ему достанется, ведь омега без памяти в него влюблён. Как неразумно. Самоуверенно. Смешно. Намджун уже предвкушает, как совсем скоро два бестолковых сердца вдребезги разобьются, наконец, узнав о своей главной ошибке. Возможно, они даже поумнеют, перестанут быть глупцами, выдумывающими несуществующие чувства, и без следа искоренят в себе инфантильность. Несомненно, именно этого итога урока жизни Намджун им кровожадно желает, возлагая на себя роль проповедника-учителя. Ну а до тех пор он соглашается немного поиграть в поддавки. — Хорошо, ваша взяла, — делая первый ход, он временно покидает позицию, где пребывал в тесном контакте с омегой, и отсаживается от него на соседнюю часть кровати. — Что вас интересует? Тэхёну мерещится, что его обдаёт свежим ветром, принёсшим благие вести об освобождении, и это мнимое чувство заполняет грудную клетку, успокаивая колотящееся сердце, которое безотлагательно принимается изгонять из вен вялость и разгонять по ним резерв сил. Он подбирается к изголовью и отползает к самому краю, натягивая до подбородка прихваченное за конец одеяло и прикрывая им уязвимость наготы верхней части тела. Ищет нечётким взглядом очки на тумбочке рядом и, наткнувшись на них, тянется ограниченными в манёвренности руками, попутно совершая наступательный ход: — Для начала мне нужно знать решение маленькой проблемы. — Сегодня за ужином я попрошу у Дэгона вашей руки, — не успев донести очки до лица, Тэхён выпускает их из пальцев, дёрнувшихся в судороге реакции на заглавное предложение текста решения, зачитываемого Намджуном. — Мы объявим о помолвке, и вы переедете из Лондона в Ломонгтон, — с последующим предложением очки, подгоняемые гладкостью постельного белья, западают в щель между тумбой и кроватью. — Для всех вы заполучите статус моего жениха, но по факту станете моим любовником. До свадьбы дело не дойдёт: мы расторгнем помолвку по какой-нибудь веской причине, — все остальные предложения Тэхён слышит, как если бы они эхом доносились до него, сидящего на дне глубокого колодца, откуда-то сверху. Никакой верёвочной лестницы ему не скидывают, не говоря о том, чтобы спустится и достать его на поверхность. Исключительно о себе думают, выдвигая однобокий способ избавления от проблемы. Он ведь всё равно уже утопленник с подвязанным на ноге камнем, утягивающим на дно, поэтому с размаха спустить ему на голову околесицу, оглушая и в забытье полуобморока отправляя, вполне себе действенный метод, позволяющий вырваться на несколько игровых шагов вперёд. — Полнейшая чушь! — восклицает оставленный позади Тэхён. — Да, позже, но так или иначе гнев отца меня настигнет, — напоминая об изначальных условиях. — Разве меня касается то, что будет с вами позже? — демонстрирует безразличие хищник, расслабленно вынимая сигару и спички из кармана халата, чьи не подвязанные поясом полы чрезмерно оголяют его грудь. — Подлец! — раздаётся сердитый вскрик около него. — Все мои любовники сполна обеспечены средствами к существованию до конца своих дней, — манерно улыбнувшись, Намджун поджигает вставленную меж губ сигару и, сделав первую затяжку, выдыхает клуб дыма на вскрикнувшего непослушного мальчика, оповещая его о предусмотренном для него утешении: — Вы не станете исключением. — Ещё и мерзавец, который считает, что деньгами можно починить разрушенную жизнь, — натягивая одеяло до носа, ограждается от ядовитого облака и отвратительных фраз Тэхён. — Я так не считаю — я в этом уверен, — личностным утверждением. — Не верите мне, тогда спросите у своего воришки. Пусть он расскажет вам, как загубленная жизнь преображается при наличии денег. Упоминание о Чонгуке в пренебрежительном, надменном, глумливом ключе острым лезвием по влюблённому в него сердцу проходится. Оно распаляется злостью, агрессией наполняется вместе с тем, в ком находится, и всё ещё усиленно сокращается, поддерживая организм в состоянии боевой готовности, которая незамедлительно проявляется во враждебной атаке: — Да что вы можете знать о его жизни?! Не смейте обесценивать её! И даже говорить о ней не смейте! — Надо же, как рьяно вы его защищаете, — глумится и над омегой Намджун, усмехаясь через очередную затяжку. — Не разочаровались, узнав истинное лицо, скрывавшееся под лживой личиной высокородного. Неужели и он вас не отверг, увидев ваше? — Не отверг. И никогда не станет, — будущее за действительное выдаёт Тэхён, в выданном не сомневаясь. Он верит преданному стражу, чей целебный запах вдыхает, уткнувшись носом в овальную подушку, что вновь оказалась с ним рядом так своевременно. Словно посланная уберечь и стать щитом от опиумного дыма, окутывающего всё пространство вокруг, она не позволяет им снова надышаться, заполняя лёгкие шалфеем, который впитала, находясь все прошедшие бессонные ночи под головой альфы, охранявшего неприкосновенность, покой и сон своего волшебства. — Вашу внешнюю дефектность тела, может, он и принял, но примет ли, захочет ли он его, когда я попользуюсь им, лишив чести? –кидается заточенными зубьями гнусностей Намджун и с нечеловеческим наслаждением упивается результатами едкого способа воздействия на жертву. А Тэхён, списывая проступившие слёзы на воздействие отравленного воздуха, мысленно отбивается от прилетевших колющих предметов и отступает назад — в сторону рвов и оборонительных стен своей сказки. Там он успокоится и перестанет воспринимать провокации, призванные надломить веру и стойкость. Но и в пути туда не выйдет у приспешника антагониста его в грязь втоптать, ведь у него в запасе есть много отвлекающего оружия, которым можно разговор выстраивать по собственному усмотрению. — Что вы сделали с моей маской для сна? — бросается одним из них, понемногу наклоняясь вбок, чтобы попытаться разглядеть время на часах, тикающих на стене напротив кровати с заграждающим циферблат балдахином, хоть и без затерявшихся очков это представляется ему практически невозможным. — Пропитал жидкостью, нейтрализующей цвет, — Намджун принимает переход темы, по сути, бесцельных для себя разговоров, но не позволяет им затянуться чёткостью ответов по делу. — Её для меня согласилась разработать одна ваша знакомая, возомнившая себя выдающимся химиком, — не скрывая также детали проделанной работы и не сводя пристального взгляда с непослушного мальчика, ради которого её затеял. — Бриана? — спохватывается тот, отрываясь от тщетных попыток увидеть расположение часовых стрелок и угождая в западню пожирающих глаз, вынуждающих его поёжиться. — Без понятия. Я не запоминал её имя, а лишь попросил об услуге и заплатил за неё. Само собой, это Бриана. У Тэхёна больше нет знакомых, сведущих в подобного рода науке и занимающихся ею практически, а если учесть, что о его взаимодействии с ней Намджун был давно осведомлён, чем делился в шатре после аукциона в коварном намерении запугать, то всякие сомнения попросту отпадают. Заслуживает ли спасительница теперь зваться предательницей? В меньшей степени, да, но в большей — точно нет. Она страстно любит своё дело, а её семья не отличается высоким денежным достатком, потому ей незачем было упускать возможность провести новый эксперимент и получить за плод добросовестного труда достойную оплату. К тому же вряд ли заказчик посвящал женщину в подробности своего замысла, соответственно и подозрений никаких не вызвал. Бриану данными обоснованиями Тэхён и оправдывает, принимаясь после гнобить себя за то, что, ложась спать, не обратил внимания ни на влажность маски, ни на специфический запах, который почувствовал только тогда, когда поздно уже было. Вот и расплачивается за неосторожность, в губительные последствия всё глубже погружаясь. — Что вам это дало? — хочется ему узнать напоследок. И губитель без прикрас для него суть раскрывает: — Я получил то, чего ждал пятнадцать лет. Слух омеги об неё режется, лицо в неприязни искажается, а с языка слетает: — Извращенец. Совсем не следит за тем, как, что, а главное — кому высказывает, но Намджун особо не фокусируется на этом. Везением не назвать, ведь он не прекращает наносить раны, говоря: — Когда-то ваш папа сделал такой же вывод. Но не обо мне, а о моём отце. Ни конца, ни края потрясениям Тэхёна нет в течение сегодняшней вероломной ночи. — Вы что, были близки с моим папой? — с нескрываемым интересом он вызывает мужчину на откровенность. — Можно сказать и так, — как-то двусмысленно хмыкает Намджун, растирая остаток сигары о поверхность пепельницы. — Он рос вместе со мной в этом доме, но мы не были... — вдруг прерывается на полуслове так же резко, как прекращает тушить сигару. — Как я понимаю, Дэгон вам о нём ничего не рассказывал, поэтому и мне не стоит этого делать. — Тогда расскажите о своём отце. Почему мой папа был нехорошего мнения о нём? — несмотря на явное нежелание альфы продолжать обсуждение, Тэхён не позволяет ему поставить завершающую точку в диалоге, который даёт крупицы информации о таком важном для него человеке и бонусом оттягивает пугающее неизбежное. Намджун же, вместо того чтобы поставить пепельницу на тумбу со своей стороны, выбирает дотянуться до той, что возле омеги находится, и вынуждает его тем самым боязливо вжаться в изголовье кровати. Этим действием намечает границу терпения, а вырыванием из его связанных рук подушки — о приближающемся переходе за неё. — Лучше я поведаю вам о том, как умерла моя мать, — ровным тоном говорит хищник жертве, нагибаясь к её уху. — Общие факты ведь располагают друг к другу, верно? — и боковым зрением улавливает слабый, неуверенный кивок. — А мы с вами похожи тем, что выросли в неполноценной семье, где есть отец, но нет матери или папы. Нам не доставало внимания и тепла, но мы это заслужили, потому что отняли у второго родителя жизнь своим появлением на свет, — он демоном хрипит, бередит старые шрамы, провоцирует в Тэхёне всплеск невыносимого чувства удушающей вины. — Отличие между нами лишь в том, что ваш папа успел прожить двадцать лет, а моя мать всего четырнадцать. Ничего не укладывается в голове. Там полный кавардак из всего сказанного и из-за всего происходящего. Абстрагироваться от него нельзя. Не вспоминать обвинения отца не выходит. Не думать о чужой жизни не удаётся. Принять её короткий срок не получается. Приходится притворяться, чтобы не стать поглощённым снаружи и съеденным изнутри. Приходится переключаться на что-то иное. К примеру, на известные исторические данные. В них можно отыскать сведения о допустимом возрасте для вступления в брак. Вплоть до восемнадцатого века он начинался с двенадцати лет. Шекспировской Джульетте, вон, было тринадцать, когда родители пожелали её выдать за графа Париса. Всё в порядке, да, Тэхён? Такие доводы вполне обосновывают. Не смиряют. Но мешают надумывать лишнего без знания всей ситуации и наталкивают съязвить: — Ждали, пока я повзрослею, чтобы на отца своего не походить? Позабыв о намеченной границе, Тэхён сам её переступает, не просто наблюдая, а ярко ощущая на себе то, как лопается терпение Намджуна, который, будучи крайне недовольным услышанным, срывает с него одеяло и завершает недоделанное ранее: привязывает его за концы платка, что обмотан вокруг запястий, к металлическим прутьям кровати. Обездвиживает, баррикадирует всякие пути отхода, топит в трясине колодца, плетёт паучьи сети для жертвоприношения и высказывается: — Возжелал я вас, когда увидел на званом ужине, а до той поры вы жили в моих мыслях исключительно как прообраз того редчайшего, можно даже сказать, экзотического, что непременно должно оказаться в моих руках. — А как же чувства? — чуть ли не визжит Тэхён, трепыхаясь в напрасных потугах выбраться из-под навалившегося на него хищника. — Мы не влюблены друг в друга, так как же можно нам заниматься тем, что без любви не имеет смысла? — Несмышлёный, наивный мальчишка, — смеётся, потешается, забавляется Намджун. — Сексуальное влечение не завязано на любви, и пришло время мне вам показать, насколько глупо в неё верить, а вам — продемонстрировать послушание. Он унижает, оскверняет, порочит. Разводит длинные ноги, устраиваясь между ними, и с силой сжимает увлажнённые брызнувшими слезами щёки. Остервенело припадает к раскрывшимся пунцовым губам, что ворожили все томительные месяцы ожиданий. Они ему не отвечают, отвергают, пытаются закрыться и вытолкнуть развращённый язык. Не хочет непослушный мальчик показывать, насколько хорошо умеет быть очень послушным. Намджуну малость досадно, что не стать ему свидетелем проявлений отзывчивости, покладистости и сговорчивости, но стремительно нарастающее возбуждение вытесняет досаду, оставляя привычное для него удовлетворение от страха, бесполезной борьбы и жалкой самонадеянности. От последнего уже и след простыл, а второе с каждым подёргиванием, толканием и рывком теряет обороты. Но Тэхён всё ещё не сдаётся. Выкручивает руки, стараясь ослабить сковывающую ткань, и лупит пятками альфу по спине. Бранит сквозь всхлипы ругательствами, которые ни разу в жизни вслух не произносил, и проклинает словами, которые насыщает всей испытываемой злостью, когда звериные клыки следами укусов испещряют целованную Чонгуком шею и грудь. Чонгук... Он сам своего преданного стража за дверь выставил, пренебрёг его стремлением круглосуточно оберегать, нарушил заповеди, отказался от надёжной защиты, уверовав в её ненадобность. Действительно несмышлёный и наивный. Слабый. Убогий. Уродливый. И скоро станет запятнанным прелюбодеем. Чонгук на него, такого грязного и использованного, и не взглянет больше. Никто не взглянет. Никому ненужным останется до предсмертного вздоха. Презираемым и забытым. Тэхён в неистовое безумство впадает, на секунду представив подобный конец своей жизни. Нельзя пасовать перед дьяволами. Нельзя их сладостью кормить. Нельзя в Царство Тьмы за ними идти. Светлое не победит, если он сломается, переставая сражаться за своё счастье. За сказку, которую нужно дописать. И за ту, что ещё предстоит сочинить, поэтому Тэхён впивается клещом в ухо Намджуна, плотно смыкая челюсти, пока не слышит хруст хрящей и разъярённый рык раненного хищника. Привкус горечи чужой крови во рту вкушает и, словно умалишённый, внутренне ликует незначительной победе, предшествующей неминуемому поражению, даже не чувствуя боли хлёсткой пощёчины. Она выбивает из него всякие мысли и лишает понимания того, что с него снимают штаны. В уплывающем в забвение разуме мелькает только уверенность в предельности своих оборонительных способностей, которой он достиг. Обессиленное тело на постели тяжелеет, разгрызаемое хищником, но где-то на задворках сознания оно парит, летает, отрастив крылья. Мрак его со всех сторон окружает, звенящим шумом обволакивая и поглощая, но через него отчётливо пробирается звук мощного удара, ненадолго вытягивающего обратно на свет. В его тусклых лучах перья летают, и уже знакомый огромный булыжник плющит рёбра. Правда, сейчас он исчезает гораздо быстрее, чем в прошлый раз, что позволяет сразу продолжить дышать. Сквозь мутную пелену, которая гасит появившийся свет, снова пробивается твёрдое понимание — рядом кто-то есть. Но этот кто-то не делает ему больно. Не раскалывает и не крошит органы. Он высвобождает из пут руки, закутывает во что-то очень-очень тёплое и, кажется, усыпляюще говорит: — Страшное позади, а я рядом, мой господин.