Мелодии темноты

***

Тёмно-серые клубы мрачных облаков, объединяющихся в плотные тучи, заслоняют синеву вечернего небосвода. Под его пологом они зловещей аурой нависают над непроходимым лесом, где цепкие ветви хлещут по взмокшему от безостановочного, изнуряющего бега лицу, оставляя на коже чёткие порезы. Проступающие крохотные капли крови со скатывающимися каплями пота смешиваются и щиплют скулы, лоб и подбородок того, кто не уклоняется от новых ударов караульных чащи, а продолжает решительно пробираться сквозь беспощадные сплетения с удивительным рвением без тени страха перед грядущей за ними неизвестностью. «...Заблудиться, чтобы отыскать верную дорогу, иметь благие помыслы, чтобы не сбиться с неё, и ни в коем случае не отступить назад, когда на пути непременно возникнет смертельная опасность». Именно эта часть предания непрерывно и запредельно громко барабанит в голове Чонгука, заглушая хруст сухих веток под ногами, бешеный пульс в висках и грай чёрных воронов, кружащих над верхушками гигантских деревьев. Их массивные стволы произрастают удушающе близко друг к другу, обступают со всех сторон, переплетаясь между собой будто бы ожившими кронами, но перед глазами мужчины вовсе не они, а исчезнувшая прямо у кромки леса белоснежная птица. Чонгук следовал за ней по пятам, ни на секунду не отрываясь взглядом от траектории полёта, и надеялся настигнуть её раньше, чем ряды угрожающих жестокой расправой деревьев появятся на горизонте. В какой-то момент птица казалась осязаемой в руках, настолько близка к нему была. Пальцы ясно ощущали текстуру перьев, сердце счастливо ликовало от того, что невозможное, для прочих выдуманное чокнутыми чудаками стало явью. Стало настоящим, знаменующим спасение навсегда единственной любви. И если для реальности такого исхода не избежать прохождения через дремучее место, из которого ни один путник ещё не возвращался, то Чонгук станет первым, кто сможет это сделать, вернувшись живым и в придачу с тем, что способно исцелять. Окружение сводит его с ума, внушая иллюзорность происходящего. Назойливо нашёптывает на ухо о том, что птица была всего лишь галлюцинацией отчаявшегося человека со смехотворной верой в её существование. Она его завлекла во тьму, где можно лишь бесследно сгинуть. Отмахиваться от внушений нет смысла, воспринимать всерьёз — недопустимо. Остаётся слушать и перекрикивать, перекрывать иным. Мыслями о том, кто ярче света солнца и чище родниковой воды, красивее любого раскрывшегося бутона цветка и мягче, чем утренний туман. Нести образ его кристальный с собой, проходя сквозь преграды, чтобы выполнить данное ему обещание и дать возможность увидеть себя вновь. Ветки искромсали рукава одежды, превратив их в лоскуты, свисающие с плеч, и теперь режут новые участки кожи на руках, что прикрывают израненное лицо, на котором, вопреки испытываемой боли, вырисовывается улыбка. Воссозданный образ будто окутывает его защитной дымкой, а дорогу озаряет серебристым сиянием, по пути ласково овевая потоками лёгкого ветерка, что оглаживает бесчисленные порезы, заживляя их нежностью и теплом. Бег Чонгука замедляется влиянием его желания продлить эти прекрасные ощущения, и вскоре он переходит на умеренный шаг, послабляющий последствия падения с обрыва, которым неожиданно резко заканчивается вереница деревьев. Краткий миг невесомости сменяется жёстким ударом о землю, забрасывающим тело и разум обратно в реальность. Чонгук кубарем скатывается вниз по крутому склону, не имея возможности ни остановиться, ни зацепиться за изредка попадающиеся коряги корней. Он успевает только группироваться при переворотах, избегая столкновений со скалистыми выступами. Головокружение поглощает его, не позволяет сконцентрировать взгляд, чтобы разглядеть, чем завершается обрыв, поэтому Чонгук, всё также не испытывая и тени страха, закрывает глаза, вверяя себя той неминуемой участи, что ему уготована. Она тянет его на жуткое дно, когда он рассекает замораживающую гладь, на высокой скорости проломив собой толстый слой льда, невообразимо как оказавшийся существующим в краях, где не бывает настоящей зимы. Быстро сориентировавшись в пространстве, Чонгук задерживает дыхание и начинает подниматься наверх, сопротивляясь утягивающей вниз мощи, но неумолимое течение практически сразу приходит ей на смену и подхватывает его, молниеносно унося от расщелины во льду, образовавшейся при пробитии. Студёные потоки сковывают всё тело, добираясь острыми лезвиями холода до самых костей, и пробуждают инстинктивную панику, влекущую за собой череду ошибочных движений и вдохов. В разуме мужчины вдруг не остаётся ничего, кроме полной уверенности в своей приближающейся смерти, ведь перед тем как потерять сознание, он отчётливо ощущает, как лёгкие заполняются водой, а мышцы рук и ног стремительно ослабевают.

***

Мертвенная тишина, сопровождавшая Чонгука в кромешной тьме, которая не отступает от него при измученном поднятии отяжелевших век, перебивается его диким кашлем, выталкивающим из организма попавшую в него жидкость. Он непроизвольно подскакивает, принимая сидячее положение на сырой земле, и выплёвывает воду в сторону. Продрогшими руками бьёт себя по груди, по крупицам возвращая телу, казалось, потерянную жизнь. Мощные порывы ветра, пришедшие с наступлением глубокой ночи, проносятся мимо него, задевая холодным дыханием и тем самым вызывая усиление озноба, всецело приводящего в чувства. Откашлявшись, Чонгук запрокидывает голову и облегчённо, звучно выдыхает, нисколько не волнуясь о бедственном положении, в котором оказался. Продолжение пути — это единственное, что его действительно заботит, ведь он выжил, необъяснимым образом выбравшись из смертоносной схватки с речными потоками, чей отдалённый шум достигает его ушей. Чонгук, выходит, находится на приличном расстоянии от них, что не может не навеять мысль о постороннем вмешательстве в его спасение. Вместе с ней внезапное онемение в затылочной области, определённо не связанное с окоченением от холода, становится для него предвестником очередной опасности, пристально следящей за ним со спины. Входя в лес, Чонгук оставил все свои кинжалы и меч, как того требовали условия, прописанные в древнем предании, поэтому сейчас он абсолютно безоружен. Так же, как и непоколебим в решительности бороться до самого конца. Он не может разглядеть ни травинки перед собой в этой непроницаемой темноте, но, уверенно встав на ноги и обернувшись, ему становится отчётливо виден неединичный блеск красных точек. Некоторые из них перемещаются, медленно рассредоточиваясь по бокам, другие же направляются навстречу, с приближением обретая белеющие очертания вокруг и позади себя и превращаясь в ярко-алые глаза, расположенные на волчьей морде, окаймлённой пышной густой гривой, как у льва. Диковинный внешний вид животного наряду с его невероятным размером, превышающим самый высокий человеческий рост, поражает Чонгука, напрочь перехватив дыхание, и вводит в состояние полнейшего оцепенения. Намерение обороняться палками, камнями и кусками грязи меркнет и без остатка исчезает ввиду явной бессмысленности сражения с целой стаей внушительных диких существ, что вызывают восторженный трепет, нежели страх. Глядя на них, ему думается, что на самом деле он захлебнулся и утонул, а всё происходящее является предсмертным видением, не связанным с настоящим. И Чонгук готов уверовать в своё предположение, когда мглистые тучи рассеиваются высоко на небе в определённом месте, являя полумесяц, сияние которого проливается ровно на тот участок, где он, даже перестав стучать зубами и содрогаться от пробиваемой дрожи из-за ветра, неподвижно стоит напротив лесного зверя, вместо агрессивности источающего власть, силу и безграничное могущество. Падающий свет позволяет разглядеть детали облика и понять, что ни в одном прочитанном им вдоль и поперёк свитке не встречалось описаний подобного рода волков, и если он не приступает к разложению на речном дне, то узрел нечто никем из людей ранее не виданное. Нос склонившегося над Чонгуком волка слегка касается области на его груди, где заполошно колотится сердце. Звериные алые глаза безотрывно вглядываются в чёрные человеческие. В них не таится ни испуг, ни трусость, ни корысть. В них горят самоотверженность, искренность и упрямство. Самоотверженность в защите самого дорого в жизни человека, искренность в стремлении ему помочь и упрямство в намерении так или иначе, но заполучить желаемое. «Возвращайся к тому, кто тебя ждёт. Если суждено, то птица последует за тобой», — раздаётся чей-то повелительный голос в голове Чонгука, после чего к нему на плечо приземляется крупный ворон, а волк величаво отходит в тень деревьев, уводя за собой свою стаю и забирая сияние луны, что снова скрывается за тусклостью облаков. И невозможно последовать за ними, ведь колени Чонгука подгибаются, а сам он обессиленно падает на землю. Язык его к нёбу от крайнего потрясения присыхает, так что и окликнуть их у него не выходит. Да и что сказать им? О чём спросить? Что выведать? Они были лишь бредом умирающего сознания, а голос в голове — голосом покидающей его души. Но пока она ещё чувствуется внутри, нельзя позволять себе сдаваться. Собрав всю волю в кулак, Чонгук поднимается и следует за вороном в неизвестном направлении. С ним лес больше не являет собой врага, а демонстрирует гармонию природы и спокойствие. Ветви деревьев колышутся размеренно, не касаясь проходящего путника в разорванной влажной одежде. Дорога не прячет в себе каменистые склоны и неожиданные обрывы. Даже ночные насекомые заводят свои песни, укрываясь в зарослях кустов. Зрение постепенно привыкает к мрачному окружению, и Чонгук приспосабливается ориентироваться в нём, полагаясь и на периодическое карканье ворона, летящего неподалёку от него. Так он шагает несколько часов, пока не выходит из леса, встречая первые проблески рассвета на горизонте, затянутом промозглым туманом, и подбирает брошенное оружие. Крылатый сопровождающий покидает его, взметнув к товарищам, сгруппировавшимся в свору, которая устремляется вслед за ним в сторону дома, где всегда горит очаг уюта и витают ароматы душистых трав. Чувство нереальности так и не покидает Чонгука, но он всё равно периодически поднимает голову, чтобы взглянуть на небо в поисках нужного, и, когда он в очередной раз делает это, его настигает приступ краткой потери рассудка. Над чёрной россыпью воронов парит она — белоснежная птица, не то лебедь, не то чайка, окутанная мистическим ореолом мерцания, что создаётся грациозными взмахами крыльев. Полёт её, плавный, таинственный, останавливает время на долгие-долгие минуты созерцания истинного чуда, разрушающего хоть и размытые, но всё же имевшиеся до этого рамки веры, заменяя их на безграничность. В образовавшемся пространстве Чонгук забывает о себе, о своём прошлом и настоящем, о боли и потерях, но помнит о нём, о будущем и обретаемом вечном счастье. Счастье с ним, вместе, рука об руку и смотря в одном направлении ясными взорами. Переполняющие чувства воодушевления хлынувшими волнами энергии распространяются по венам, открывая второе дыхание и подстёгивая Чонгука в ураганном темпе устремиться вперёд. Не осознав ни одного своего лихорадочного движения, ни разу не глянув под ноги и не обратив внимания на скатившиеся по щекам слёзы, он преодолевает равнинную местность за половину дня вместо целого, проносится по подвесному мосту, пробегает через перелесок и выходит к покрытому зеленью холму. На нём между развесистыми липой и тополем, будто обнимаемый ими, расположен небольшой домик, крыша которого утопает во мхах, а одна из стен увита плющом. Вороны оседают на изогнутых липовых ветвях, пока Чонгук взбирается по склону и замирает у невысокой калитки, наконец приходя в себя, завидев под одним из древ сидящего на траве спиной к нему юношу с длинными светлыми волосами, заплетёнными в аккуратную косу. Он целиком и полностью увлечён делом, ловко перебирая засушенные растения, соединяя их в пучки и перевязывая, но всё равно умудряется ощутить появление позади того, кого с волнением ждал более четырёх дней и ночей, о чём сообщает необыкновенно звонким мелодичным голосом: — Мой милый страж, ты вернулся. Чего же стоишь там и не заходишь? Чонгук вздрагивает, как только нежность обращения касается его слуха и уголков губ, тут же взметнувшихся вверх. Ведомый зовом своей любви, он незамедлительно отворяет калитку, широкими шагами пересекает усеянный саженцами цветов двор и опускается на колени, после чего обхватывает руками изящный стан юноши, утыкаясь носом в его волосы и порывисто выговаривая: — Я отыскал её, Тэхён, — сглотнув тревогу и нетерпение, он повторяет: — Отыскал, слышишь? Прямо сейчас она кружит в небе над нами, проследовав за мной от того самого леса, чтобы излечить тебя. — Вот как, — очень тихо говорит юноша и опускает голову, не прекращая поглаживать повсеместно изрезанные оголённые предплечья Чонгука. — Должно быть, ты сильно настрадался, разыскивая её в том ужасном месте. — Не имеет никакого значения, через что я прошёл, если в результате ты снова... — Ей нужно взглянуть на меня, верно? — спешным вопросом перебивает мужчину Тэхён, не позволяя ему закончить фразу, и сразу продолжает, не дав ответить на свой вопрос: — Думаю, мне стоит вытянуть руку, чтобы она смогла на неё приземлиться. На этих словах он без всякого энтузиазма отрывает свою левую руку от рук, ещё крепче сжавших его плечи, и протягивает её перед собой. Никак не реагирует Тэхён и в тот момент, когда она слегка проседает под весом опустившейся на неё белоснежной птицы, при таком близком виде которой Чонгука от кончиков пальцев ног и до макушки охватывает покалывающий мандраж. У него твердь под ногами с небом местами меняются, а кислород становится ненужным. В сверкающих напротив зелёных глазах, смотрящих не на него, он замечает отражение своей заветной мечты, а в расправляющихся крыльях, что ангельским подобны, видит фрагменты её исполнения. Вся его жизнь фиксируется на одной мифической птице, сводится к одному решающему мгновению... ...и с оглушительным треском рушится, как только запоздалый, вынужденный вдох доносит до мозга осознание: птица отвернулась. Отвернулась. Отвернулась от Тэхёна. Она отвернулась от Тэхёна. Отвернулась, вспорхнула и просто-напросто улетела, скрывшись в ворохе покинувших ветви липы воронов. Тошнотворное неверие подступает к горлу первым: Чонгук не в силах самостоятельно его подавить. Из-за этого всё его тело пронзает невыразимая ярость: Чонгук полностью поддаётся её влиянию. Он подрывается с места, чтобы погнаться вслед за птицами, вернуться в лес и пройти весь путь заново. Если понадобится, пройти его десятки, тысячи раз. И даже умереть согласен ради иного исхода. Именно. И почему он раньше не догадался? Почему не понял? Умереть. Ему следует умереть. За исцеление необходима плата, а дороже всего на свете — жизнь человека. Не жертвовать — добровольно отдать её во благо будет достойной ценой. Доказательством искренности желания. Актом настоящей самоотверженности. Всё верно. Нужно умереть. Нужно идти к лесу. Нужно бежать по нему ещё быстрее, чем в первый раз. Нужно не прикрываться от хлёстких ударов караульных чащи, а подставлять им всего себя для истязаний. Нужно не уклоняться от столкновений со скалистыми выступами при падении с обрыва, а переломать о них каждую кость. Нужно захлёбываться собственной кровью вперемешку с ледяной водой. Нужно достигнуть жуткого дна и навеки упокоиться на нём. Нужно начать как можно скорее. Нужно идти, но что его удерживает? — Не отпущу, — эхо звона пробивается сквозь барьеры обезумевшего разума. — Ни за что не позволю тебе снова туда пойти, — на похолодевшей коже запястья и ладони, сжатой в кулак, ощущаются впившиеся в неё пальцы. — Я говорил тебе, что не стоит её искать, — ядовитой стрелой пронзает грудную клетку напоминание, произнесённое с полным смирением. — Ты говорил, что не веришь в её существование, — сквозь зубы исправляет Чонгук, не прекращая сжигать себя изнутри в не потухшем пламени ярости. — Потому что хотел уберечь тебя от всей этой боли, — не отрицает Тэхён, проясняя свои мотивы. — Ты не мог знать наверняка. Для Чонгука его мотивы не что иное, как проявление неправильной, неуместной, простодушной покорности судьбе, которая изначально, он уверен, должна была быть совсем не такой. Тэхён с ним не согласен и постоянно твердит ему, что все жизненные невзгоды предопределены заранее и не меняются, даже если дорога судьбы меняет направление, сливаясь в единый путь с судьбой другого человека. Чонгук не желает мириться с этой позицией и упрямо следует той, где для него нет ничего невозможного. — Нет, я знал, — безмятежный полушёпот Тэхёна стучится в отрицающее действительность сознание. — Пойми, излечение моего недуга неподвластно ни лекарствам, ни лекарям, ни даже волшебству, — ядовитым стрелам нет конца, но они не травят, пока Чонгук находится в обнимающих его руках, что пытаются усмирить внутреннее пламя. — Пойми, прими и отпусти. Сбрось груз надежды с сердца, — которое ласково накрывают тёплые ладони. — Мне так тяжело его держать, ведь оно принадлежит мне. Ты же помнишь, что отдал мне своё сердце? — Взамен на твоё, — поверженной тональностью озвучивается подтверждение того, что ничего не забыто. — Правильно, — Тэхён мягко улыбается, вжимаясь щекой в крепкую спину, что не перестаёт сокрушённо горбиться. — Тогда ты понимаешь, что будет со мной, если ты умрёшь? — Мой туат умрёт вместе со мной? — Без своего артефакта мне и секунды не прожить в этом мире. Его добивают. В угол загоняют. Это признание. Эта одухотворённость. Эта расслабленность. Эта правда. С трудом стоя на ногах, Чонгук хватается за голову и давит себе на виски, чтобы остановить гул спутавшихся воедино горестных мыслей, нестерпимых сожалений и угрызений совести. Ком не распутать, не разбить, его можно лишь растворить в ином исходе. Чонгук должен всё исправить. С зажмуренных глаз мужчины непрерывно льются слёзы бессилия, а из горла рвётся крик страдания, но он успевает перехватить его, заглушив до уровня гортанного воя. Чонгук зажимает рот рукой, но сквозь пальцы всё равно просачивается безостановочное помешательство: — Я всё исправлю. Я всё исправлю. Я всё исправлю. Я всё исправлю. Я всё исправлю... У Тэхёна не выходит его успокоить. Он не может привести его в чувства. Тэхён его теряет. Тэхён ему повторяет и повторяет: — Чонгук, прошу тебя, перестань. Перестань. Так нельзя! Его не слышат. — Что ты хочешь исправить? Нечего исправлять. Всё хорошо. Бесполезно. Звонкий голос распадается, становясь фоном гула. — Пожалуйста, прекрати мучить себя. До Чонгука доходят лишь обрывки, им не воспринимаемые. — Очнись. Услышь меня, очнись. Очнись же! Мощная пощёчина выбивает ком из его головы, отшвыривая подальше. Гул, наконец, затихает. Призыв очнуться громом раскатывается в образовавшейся тишине, и Чонгук резко открывает глаза.

***

Первое, что он видит — нависшее над ним обеспокоенное лицо Пьера. Первое, что он ощущает — ещё одна пощёчина, которую тот не успевает предотвратить, обрушив по инерции руку, заряженную на удар, поэтому первое, что он слышит — звонкий звук этого удара, а второе — облегчённое восклицание: — Слава богам, ты проснулся! Биенор утешительно похлопывает его по раскрасневшейся правой щеке, тогда как левую, не менее красную, прикрывает ладонью сам Чонгук, охлаждая кожу и неожиданно обнаруживая на ней влагу. Он отстраняет от лица ладонь и, в недоумении глянув на неё, сорванным голосом, что становится дня него ещё одной неожиданностью, еле внятно выговаривает: — Ты что, обливал меня водой, чтобы разбудить? — А вот и нет, — защищается Пьер от недопонимания, — это ты сам себя облил своими собственными слезами! — экспрессивно поясняет и сразу же приступает к более подробному объяснению всей ситуации: — Шёл я, значит, к себе в покои по коридору после утренней пробежки, как услышал чей-то заунывный вой. Остановился. Прислушался, но так и не понял, откуда он доносится, пока не последовал дальше и не оказался рядом с твоей комнатой. Постояв около двери с минуту, я убедился, что воешь-то именно ты! Не церемонясь, приоткрыл дверь, и как думаешь, что я увидел? — француз делает паузу, но не для того, чтобы выслушать ответ, а чтобы перевести дыхание и тут же ответить самому: — Ты рыдал здесь, как сопливый мальчишка! Бормотал, что всё исправишь, и колошматил кулаками матрас, качаясь по нему, словно демоном одержимый. В какой-то момент мне даже показалось, что ты хочешь себя придушить, поэтому я сразу начал тебя будить. Вот так, — снова выдохнув и сделав глубокий вдох, он вдруг хватает друга, находящегося в полной растерянности от рассказа, за грудки и начинает трясти для наглядной демонстрации всего того, что предпринимал в попытках достучаться до его сознания, находившегося в плену у кошмара. — Я тебя понял, — сипит Чонгук, пытаясь сорвать с себя вцепившиеся руки Пьера. — Отпусти, иначе меня вывернет прямо на тебя, — решает припугнуть его, потому как все попытки по предотвращению тряски не приносят никакого результата из-за слабости в теле. Пьер, действительно испугавшись неприятных последствий, сразу прекращает действовать чересчур эмоционально, и отодвигается подальше, предоставляя Чонгуку возможность приподняться. Как только тот это делает, его позвоночник охватывает нестерпимая боль, которая мигом поднимается к шее и захватывает голову. Затылок полностью оказывается подвергнут колющей пульсации, заполоняющей мозг однообразным писком, отчего он с вымученным мычанием опадает обратно на подушку, стискивая ею уши. Отвар, которым Тэхён его накануне напоил, оказался очень действенным. Чонгука сморило настолько быстро и сильно, что он даже не помнит, как добрался до постели. Зато весь кошмар, настигший его в небывало крепком сне, от которого невозможно было пробудиться, как раньше, отчётливо сохранился на подкорке, и теперь случайными сценами всплывает перед ним, продолжая приносить страдания. Мало того, они безжалостно удваиваются, ведь Чонгук многое так и не понял. Что он хотел исправить? Какой недуг был у Тэхёна? Что это за белоснежная птица? Почему его мир рухнул, когда она отвернулась? Неужели её поступок настолько наполнен смыслом? Тогда каким? Вместе с горечью от бессилия и никчёмности, неизменно оставшейся с ним после пробуждения, странным образом ощущается то, что Чонгук из сна есть он сам, и всё им пережитое там вовсе не плод бурной бессознательной фантазии. Гнетущее чувство, что беда, некогда произошедшая, может повториться вновь, не покидает, вгрызаясь мёртвой хваткой, потому в нём возникает стремление успеть её предотвратить до того, как настанет момент повтора кошмара наяву, где исправить ничего уже будет нельзя. Силы, до сих пор удерживаемые травами отвара и накопившейся усталостью от недосыпа, крайне медленно возвращаются к Чонгуку, но и ту малость, что внедрилась в его мышцы за это короткое время бодрствования, он считает достаточной, чтобы снова попробовать подняться с постели и тотчас направиться в библиотеку Ломонгтона за информацией о мифической птице — ему незамедлительно нужно начать разгадывать загадки сна, находя ответы на все вопросы непонимания. — Если ты хочешь ещё поплакать, можешь сделать это в мою жилетку, — непринуждённо предлагает Пьер, стараясь разбавить витающее в воздухе напряжение и сопроводить жалкие потуги Чонгука встать. — Я всё стерплю ради лучшего друга. Как человек понимающий, он не собирается глумиться над ним или расспрашивать о сновидении, что довело его до подобного состояния. Он давно заметил, что Чонгук практически не спит, а если и засыпает, то всё равно не отдыхает. С тех пор нарастающая день ото дня тревога за него стала спутницей сердца Пьера, но как быть, если друг никогда не жалуется, личным особо не делится и помощи не просит? Без знания всей ситуации навязывать советы — не выход, а высказывать напрямую мнение, основанное лишь на догадках, так и вовсе неправильно. Остаётся только быть рядом и по-своему помогать: поддерживать, веселить, доставать и подшучивать, выполняя истинную миссию верного товарища. — Отказываюсь, — кряхтит Чонгук, всё же встречаясь ногами с поверхностью пола, и оборачивается, чтобы сгримасничать: — Твоя жилетка после пробежки мне не нравится. — Э-эй, намекаешь, что от меня воняет? — наигранно оскорблённо тянет Пьер, но проверку совершает, на всякий случай принюхиваясь к своей одежде. — Нет, что ты, от тебя веет благоуханием цветов, — поддевают его снова. — Ха, — пыжится он на иронию, проскользнувшую в голосе собеседника. — Так, конечно, куда мне до благоухания цветов. Я ведь не Тэхён. Часть приёма, проводимого им для выражения дружеской поддержки, удаётся, потому что Чонгук на сказанное, что принесло ему мнимый тонкий аромат ландышей, слабо, но улыбается. Вторая же часть не срабатывает, потому что она бесповоротно натыкается на неприятное предчувствие, которое поселилось в альфе ещё до прибытия в имение Ломонгтон и не отделялось на протяжении всех дней нахождения в нём, из-за чего улыбка быстро преображается, приобретая безрадостный флёр. Наряду с нестерпимым желанием разобраться с подсказками сна, связанного с Тэхёном, у Чонгука вдруг появляется не менее нестерпимое желание увидеть его и убедиться, что в данный момент с ним всё в порядке. — Который час? — спрашивает он у Биенора, не находя на прикроватной тумбе свои карманные часы. Должно быть, случайно выронил их ночью в комнате Тэхёна, заключает он. — В шесть я закончил бегать и пошёл собираться на охоту. Получается, что сейчас начало седьмого, — отвечает ему Пьер, вставая с постели и направляясь к окну. Раздвинув шторы и впустив в комнату лучи утреннего солнца, он распахивает створки шире и высовывается наружу, после чего, с интересом поглазев по сторонам, добавляет: — Собирайся быстрее, а то опоздаешь на инструктаж Намджуна. Одно только имя и Чонгука выбрасывает за борт трезвости ума. — Какой ещё инструктаж? — с раздражением в интонации уточняет он, одновременно одеваясь и пакуя вещи. На душе у него кошки скребут, а необъяснимое беспокойство зреет с небывалой скоростью и жжёт изнутри грудную клетку. С большим удовольствием Чонгук наплевал бы на охоту и без объяснений уехал в Лондон за волшебным туатом, который отбыл туда на рассвете. Альфа хотел проснуться в пять, тайком пробраться к конюшне и одним глазком взглянуть на Тэхёна. Хотел незаметно провести, удостоверившись в его благополучии и безопасности, но всё проспал. Проспал и бесится. Бесится на себя и на то, что поддался на уговоры омеги, который уверял, что этой ночью ему ничего не угрожает. Нарастающее с каждой минутой неприятное предчувствие проникает до самого сердца, подсаживая в него семечко сомнений в подобных уверениях. — Инструктаж по обращению с ружьём, — между тем вносит ясность Пьер. — Напоминаю твоей забывчивости, Мистер Ораван любезно предложил провести его преимущественно для тебя, так как я и Грей не единожды бывали на охоте и знаем, как обращаться с оружием. — Любезно предложил? — язвительно хохотнув, Чонгук с гулким лязгом захлопывает дорожный саквояж. — Я смотрю, что ты с ним неплохо так поладил. — Нет, мы просто сошлись на единственном общем интересе, — объясняет француз так, будто оправдывается за что-то не очень хорошее. — А вообще, я, как и ты, отношусь к Намджуну с настороженностью, — он отходит от окна и плюхается в кресло, принимая позу глубоко задумавшегося человека. — Знаешь, нечто отталкивает меня от него. Вот есть в нём какая-то черта, которая не поддаётся моему пониманию. Не могу объяснить конкретно, но ты же меня понимаешь? — Жестокость, — отзывается Чонгук, обрамляя чётким толкованием ускользающую от друга конкретику. — Намджун жестокий и бесчувственный. Это тебя и отталкивает. Последняя его фраза накладывается на отзвук раздавшегося с улицы громкого выстрела, который придаёт завершённости словам, словно подтверждая их правдивость. Настороженно переглянувшись с Пьером, подскочившем с кресла, он устремляется вместе с ним к выходу на балкон, находящемуся в другом конце комнаты. Оказавшись снаружи, пред их взорами открывается подробный обзор на задний двор усадьбы, где Намджун, позади которого стоит маркиз, некий коренастый мужчина и несколько слуг, снова стреляет по голубю, выпущенному в небо из клетки на приличном расстоянии от него. — Жестокость в нём действительно есть, — проговаривает Биенор, дождавшись тишины после грохота очередного выстрела. — Но по поводу его бесчувственности можно поспорить. Охота явно приносит ему невероятное удовольствие и открывает доступ к ограниченным чувствам, которые он вполне способен испытывать. — Какие? — отвернувшись от вида падающей тушки подстреленной птицы, закипает Чонгук. — Господство? Власть? Безразличие? Ничья жизнь для Намджуна не имеет ценности. Ему чуждо всё человеческое. И дело здесь вовсе не в способности или неспособности испытывать чувства, а в том, что у него нет ни морали, ни этических принципов. Пьер вновь глубоко задумывается и спустя время кивает, соглашаясь с его суждениями. Он переводит взгляд с уже четвёртого голубя, убитого меткой пулей, на того, кто её хладнокровно выпустил, и с лирической грустью произносит: — Как жаль, что он никогда не познает любви. — Не стоит жалеть, — возражает Чонгук, толкая плечом сочувственно повесившего нос товарища, которому на самом деле хочется поддать пинка за такие настроения, что повисли на нём из-за личности, не заслуживающей даже толики понимания. — Это его выбор. И Пьеру бы высказать предположения, что такой выбор вполне может быть основан на трудном детстве, проведённом в семье, лишённой эмоционального многообразия. Или на внутренних комплексах, пропитавших всю сущность до основания, не оставив места для борьбы против них. Но, возможно, бесчувственность завязана вовсе не на выборе, а на том, что Намджун с рождения не является тем, кому уготована роль быть чьим-то счастьем. Да, именно это предположение и затыкает рот Биенора, не давая ему высказать предыдущие. Но и пожелай он этого, то оказалось бы, что некому, потому что Чонгук уже поспешно успел покинуть балкон, не найдя в себе терпения и дальше присутствовать при развлечении, в основе которого лежит убийство уязвимых существ. Качнув головой, Пьер молча уходит вслед за ним, с каждым шагом восстанавливая прежнюю беззаботность своей натуры и выветривая думы о жизни и её превратностях, что всё равно не способны надолго им завладеть. К тому же он не настолько сблизился с наследником Ломонгтона, чтобы печалиться о его душе с горькой участью, которая не отыскала печального отклика даже в своём владельце. Чонгук, подготовив всё необходимое к скорому отъезду, запирает комнату и расходится с французом в коридоре, когда сворачивает к библиотеке. Игнорируя то, что его ждут на инструктаж, он теряется среди стеллажей в поисках нужного жанра литературы, а Биенор, посетив свои покои и сменив одежды на более подходящие для похода в лес, отправляется в оружейную. По пути альфа встречает Грея, прямо в просторном холле усадьбы резвящегося с гончими, которые будут участвовать в облаве на кабанов, и, поприветствовав его и собак, радостно ринувшихся навстречу, узнаёт, что разминочная стрельба по голубям окончена, последние приготовления завершены, ещё один приглашённый охотник давно прибыл, а начало охоты не объявлено лишь потому, что он и Чонгук всех задерживают. Лёгкий укор маркиза не особо задевает Пьера, мигом придумавшего парочку правдоподобных оправданий, но находит более суровую поддержку у мужчины, вальяжно вошедшего в холл вместе с Намджуном, что заставляет француза мигом забыть не только непроизнесённые оправдания, но и все английские слова. Так происходит его знакомство с Дэгоном Падом. В этом человеке всё, от внешности и до манеры речи, сразу вызывает в Пьере непривычную цепную реакцию, последней стадией которой становится желание отойти как можно дальше от него, чтобы перестать попадать под мощное воздействие подавляющей ауры. Резкое замечание на грани оскорбления о том, что любое опоздание, превышающее минуту, сравнимо с демонстрацией полного неуважения к ожидающим, действительно лишает Биенора и шанса вымолвить что-то большее, чем извинения на родном языке. С последующими поучительными высказываниями о том, как обязан вести себя настоящий мужчина, находясь в гостях у потомка герцога, он теряет всякую концентрацию на происходящем и, не отдавая себе отчёта, сдаёт местонахождение Чонгука, брякнув что-то нечленораздельное о библиотеке, когда его, прослушавшего окончание нравоучений из-за нахождения мыслей в ступоре, не единожды об этом спрашивают. Дэгон удаляется в указанном им направлении, а Намджун остаётся и частично выводит его из состояния транса, позвав пройти в оружейную, чтобы подобрать для него подходящее ружьё из впечатляющей коллекции охотничьего оружия. На протяжении всего спуска по лестнице, ведущей на цокольный этаж, перед глазами Пьера то и дело возникает образ милейшего омеги, чей отец всего за пару минут смог выбить из него значительную долю жизнелюбия, оставив осадок в виде чувства презрения к самому себе. По этой причине он надолго стопорится в понимании того, как Тэхёну вообще удалось не утратить одухотворённость и способность видеть мир через призму эстетического восприятия. Лишь огромная сила духа способна не дать сломаться под гнётом, разрушающим основу личности, а это значит, что она у него поистине удивительна и необычайна. В это время Чонгук, которого Биенор, сделав данный вывод, больше не считает тем, кто идеализирует объект своей привязанности и обожания, по второму кругу просматривает корешки книг. В руках держит тонкий путеводитель по фауне африканских стран, мало соответствующий ожиданиям, но ничего иного, связанного с птицами, ему не попалось на протяжении тщательного осмотра каждой полки, содержащей сплошные издания публицистики, научные труды, исторические многотомники и сборники биографий выдающихся деятелей политики. Скукота, да и только. Ни приключенческой литературы, ни романов, ни комедий, ни поэзии, ни, на худой конец, детективов. О фольклоре Чонгук при сложившихся обстоятельствах и заикнуться не смеет, но почему-то не прекращает его искать, с досадой бубня себе под нос про бессмысленность наличия в доме библиотеки, если в ней нет того, что способно отвлечь от насущного, увлечь, развеселить или расслабить. Разумеется, о различии людей по интересам альфа знает и ничего против этого не имеет, но не до такой же степени в одной семье всем поколениям быть одинаковыми! Неужели в роду Ораванов никто не задумывался расширить кругозор познаний, выйдя за рамки банальных жанров? Неужели все они поголовно были столь приземлёнными и закоренелыми во взглядах на область обучения и книжного досуга? Определённо, жуткое семейство, если всё так. Когда возмущение достигают своего пика, Чонгук бросает заниматься делом, не приносящим необходимый результат, из последних сил удерживая себя от желания широкими махами поскидывать все эти занудные и бесполезные для него книги на пол. Расположившись на подоконнике у панорамного окна, он бесцельно берётся перелистывать страницы путеводителя, натыкаясь на чёрно-белые изображения реально существующих животных и птиц пустынь и джунглей. Ничего нового. Ничего примечательного. Ничего мало-мальски подходящего. Не делать резких движений, выражающих недовольство, а продолжать пялиться в книгу, собирая оставшиеся «ничего», его вынуждает лишь то, что некто заходит в библиотеку. Достаточно тихое открытие дверей, их осторожное прикрытие, бесшумное, как кому-то кажется, передвижение — всё это не остаётся Чонгуком не услышанным. Его не застать врасплох. Его бдительность больше не усыпить. Неприятное предчувствие, объединившись с ночным кошмаром, теперь держит его реакции в тонусе на постоянной основе. Приспешник антагониста близок, а сам антагонист ещё ближе и наконец выходит на сцену, заговаривая тем самым голосом, похожим на скрежет ржавого металла, что присущ всем отрицательным персонажам: — Чтение книг перед охотой вместо тренировки в стрельбе по подвижной мишени, — он делает короткий интервал между вступительными репликами ради циничной усмешки. — Узнаю предпочтения сынка, — его тон — небрежный, категоричный. Второй интервал — показательный, затяжной. — Но разве мог он влюбиться в кого-то другого? Кого-то... получше? Благороднее? Взрослее? Разумнее? Богаче? Расстановка впечатляет, но Чонгука не пронять. Он не Пьер, выросший в тепличных условиях. Ни подавляющая аура, ни интонационные уловки не покачнут его внешнюю непроницаемость и не остановят все природные катаклизмы вместе взятые, назревающие внутри. — В кого-то, вроде Мистера Оравана? Взгляд остаётся буравить строку о слонах, в природе не имеющих естественных врагов. Их единственная угроза исходит извне, и она — человек. Наподобие того, кто, отвечая, добавляет к скрежету скрип — противный, тягучий, режущий слух: — О н-е-е-т, я не просил влюбляться в него. Я просил соблазнить и женить на себе, но никчёмный сынок и этого сделать не смог. Желчь, едкая и токсичная, Чонгука не задевает. Она его не достигает. Она отвратной кляксой падает перед ним, пачкая кромку дорогого землисто-зелёного ковра. Разглядывать её противно, но это позволяет ему намного сильнее сжать челюсть, останавливая тягу сплюнуть встречной репликой скопившийся на языке аналог. — Я воспитал безмозглое, амёбное существо. Желчь, гнилостная и тухлая, Чонгука не задевает. Она пролетает мимо. Она зловонной кляксой растекается позади него, марая поверхность чистого оконного стекла. Разглядывать её гадко, но это позволяет ему, помимо челюсти, ещё сильнее сжать бумагу путеводителя, останавливая тягу запустить по источнику желчи им и собравшимся в руках ферментом аналога. — Однако Намджун сам проявил к нему повышенный интерес, поэтому я не стал вмешиваться в ваши отношения, не посчитав их серьёзной помехой для моих планов. Травить себя невысказанным невыносимо, неправильно и небезопасно. Последствия не предугадать, если не перестать, не покинуть подоконник и не посмотреть впервые на лицо врага. — Узнаю паршивость отца своего возлюбленного, — Чонгук перестаёт, покидает и впервые смотрит. Всматривается. Проясняет пазлы. Необходимый интервал соблюдает, сопоставляя ожидания и реальность, и движется в обход их совпадению. — Но разве мог он выбрать себе в родители кого-то другого? Кого-то... получше? Образцовее? Заботливее? Участливее? Добрее? Расстановка не уступает предыдущей, но Дэгона не пронять. Злоба на невинность в нём ни для чего иного из чувств места не оставила и изобилием в слюнях из искривленного рта брызжет во все стороны: — Такого родителя он убил, родившись на этот свет! Чонгук отводит от всей этой мерзости взгляд и отходит ещё дальше — к стеллажу, куда возвращает потрёпанный, пропитанный ферментами путеводитель и откуда возвращает гниль и тухлость: — Вас воспитали безмозглым, амёбным существом. Его оппонента задевает по касательной. Смазано и без продолжительного эффекта. Он чуть ли не до треска смыкает зубы и нервно одёргивает полы пиджака, стряхивая попавшую на них свою же желчь. Приглаживает седые волосы у висков и резко дёргает головой, хрустнув шейным позвонком. Раздавшийся глухой звук напоминает переключение рычага, что встаёт обратно в положение контроля над собой, быстро возвращает надменное спокойствие и приукрашивает интонацию назиданием: — Ты ещё так молод, полон сил и энергии, наверняка имеешь много амбициозных стремлений. Так для чего тебе связываться с ущербным омегой? Четыре. Четыре раза презренное нечто, расхаживающее неподалёку от Чонгука, оскорбило хранителя его сердца. Подсчитано точно и целенаправленно. На будущее. Для дня расплаты, где каждое гадкое слово за каждую когда-то вызванную ими слезу в незабываемых глазах материализуется в уничтожающий несправедливость материал. Мстительными мыслями альфа уже в том дне наводит порядок, а стальным голосом здесь, в дне сегодняшнем, неоспоримое, даже не зная конкретики, высказывает: — Внешние особенности не делают Тэхёна ущербным. — Из-за него твоей поддельной репутации придёт конец, и ты лишишься всего, чего достиг. Пустяк, а не довод. Его бы не существовало, если бы враг понимал самое важное: — Я приобрету гораздо больше. Но антагонист не понимает. Он, прямо заявив о предсказуемо раскрытых тайнах одного из главных героев, нагло лезет без приглашения, куда не звали, говоря: — Мой тебе совет... — Не нуждаюсь, — отчего ожидаемо получает гонящей метлой по хребту. — Что ты сказал? — недоумевает, надувается. — Я сказал, что не нуждаюсь в ваших советах, — повторяют ему отчётливой, складной, выразительной очередью букв. — Считаешь себя всесильным? Неуязвимым? Да ты хоть понимаешь... — Вы мне противны, — лопает Чонгук раздувшийся шар. — Мне тошно находиться с вами в одном помещении, но я стараюсь держаться. И всё ради того, чтобы спросить, — он от ошмётков ловко уворачивается, избегая в край недовольного взгляда, но мерной поступью к его эпицентру приближаясь. — Зачем вам понадобилось подкладывать собственного ребёнка под похотливого мужчину, который ко всему прочему является вашим ровесником и давним другом? Такие, как он, не ценят семейные узы и не женятся, но на самом деле вам и не нужен их брак, верно? К Дэгону подобрались слишком близко. К его замыслу тоже, но он не следует заезженному сюжету, где выкладывается вся подноготная при первом же подозрении на разоблачение, а берётся путать, отводить и заметать следы повисшей на хребте метлой: — Не мешайся у меня под ногами, исчезни из жизни этого ни на что не годного поганца, и тогда ты узнаешь, что мне на самом деле нужно. Шесть. Ни на что не годный и поганец считаются за два. Метла из вражеских рук выбивается и подставляется к дёрнувшемуся кадыку на дряхлой шее другим концом с ножом, от заточенного лезвия которого отражается цепкая бескомпромиссность: — Я буду мешаться у вас под ногами, пока вы оба не исчезнете из жизни Тэхёна. Запомните, вашим грязным планам суждено стать пылью на моих подошвах, которую вы дружно с Намджуном вытрете голыми руками перед тем, как останетесь ни с чем. Острие у горла Дэгона его не усмиряет. Острие у горла Дэгона подстёгивает его вызывающе усмехнуться и прибегнуть к запугиванию: — Всего одно короткое обвинение, даже не имеющее доказательств, сказанное мной или им нужному человеку, и ты окажешься в тюрьме без возможности выйти и оставить нас ни с чем. И толики страха напротив не наблюдает. Её там попросту нет. Как нет тревоги и нет растерянности. Есть расслабленно брошенная метла с исчезнувшим ножом. Есть негаданная лёгкость в ответной вызывающей усмешке, отступающем на шаг назад движении и настигающем: — Действуйте. А я посмотрю, как сильно вы удивитесь, когда узнаете, насколько давно любой ваш нужный человек покровительствует преступным группировкам. — Ложь! Ты не состоишь ни в одной из них. — Плохо, — Чонгук разочарованно на данное заявление вздыхает. — Очень плохо, — разочарованно мотает головой. — Ваш осведомитель, если он один, работает очень плохо, — разочарованно сокрушается и разочарованно роль задетого отыгрывает до финального: — А если их несколько, то это просто ужасно. Они настолько халатно отнеслись к составлению моей биографии, что мне стало малость обидно за себя. Актёрствует. Лицемерит. Паясничает. За что и получает: — Не страшишься оказаться за решёткой, согласен отказаться от привилегий высшего общества, тогда что на счёт жизни? Неужели и она тебе не дорога? Чонгук вздёргивает удивлённые брови и уточняет: — Мне расценивать подобный вопрос как угрозу? — Предупреждение. Сегодня Намджун в очень скверном настроении, поэтому, когда окажешься с ним один на один, помни, что он абсолютно непредсказуем даже для того, кто знает его более двадцати лет. Чего? Антагонист предупреждает? Странно. Не подстраивает? Нелепо. Не подталкивает? Смешно. Не помогает своему приспешнику? Подозрительно. Антагонист должен разъяснить мотивы своего поведения. Антагонист должен остаться, но он уходит, а Чонгук его не останавливает. Ему ведь противно. Ему ведь правда тошно. Он больше не выдержит в режиме театра, в котором неполное десятилетие без выходных участвовал. С него достаточно. Для него всё так удачно складывается, что отпадает всякое желание продолжать скрывать. Пусть всё поскорее раскроется. Пусть все узнают правду. Так будет проще сражаться и победить. Так загадки врагов в два счёта станут разгаданными и перестанут тяготить. Их сбросить нужно, растоптать и утрамбовать. Схоронить. Переступить и уйти. Из замкнутого круга чужого общества в бескрайнее пространство родной вечности в степени бесконечность. Волшебный туат его ждёт, чтобы направиться туда, поэтому пора выдвигаться к нему навстречу. Через лес, где притаился хищник.

***

Где-то отдалённо в гуще деревьев по отмеченным тропам избранного маршрута осторожно двигаются загонщики, создавая шум, издавая крики и звуки, задевающие нестерпимым волнением кабана. Так животное, стремясь поскорее укрыться от давления, вынуждено будет покинуть укрытие и попасть под преследование специально обученных собак. Они обступят его, наставят, сопроводят и приведут к смерти — стрелку, выжидающему жертву в условленном месте. Чонгук, не явившийся вовремя ни на инструктаж, ни к началу первого на сегодня запланированного вида охоты, не загонщик и не стрелок. С индивидуально подобранным для него приспешником ружьём на плече, что вручён ему через верного прислужника — лакея, он не походит и на смелого охотника, выслеживающего дичь в одиночку. Его можно назвать неопасным наблюдателем за размеренной жизнью пушистых жителей леса. Или сторонним слушателем переливистых трелей его пернатых обитателей, но он предпочитает и дальше называть себя никем. Никем для всех и всем для одного, о ком непрерывно думает и переживает. Подсаженное в сердце семечко разрастается лозами с шипами по грудной клетке. Они царапают лёгкие необоснованными страхами, задевают мышцы ничем не подкреплённой настороженностью. Становится дурно от них так, что начинает кружиться голова. Чонгука сильно заносит в бок, и он бы упал, если бы осиновый ствол его не поддержал. Сползает по нему и обрушивается на землю грузной массой измождённости и не утихающих болезненных мыслей. Из фляги водой обливается, остаток допивая, и к заслонённому кронами небу взгляд поднимает, как в том кошмаре выискивая глазами белоснежный образ надежды на покой. Птицей она над ним не пролетает, но довольно долго видится ему в мигающих светлых пятнах, что появляются в поле зрения, когда перестаёшь смотреть на диск солнца. Но он заблуждается. То не надежда, а отвлекающий манёвр стрелка, чьё по-охотничьи звериное приближение Чонгук слухом улавливает лишь благодаря всё тому же тонусу реакций, сработавших в библиотеке на похожий приём, применённый антагонистом и рассчитанный на то, чтобы застать врасплох. На приглушённое шуршание пожухлых листьев под подошвами выверенных шагов реагирует и растение в груди альфы, из-за чего приходит осознание, что не в случайном месте оно разрастаться начало, а в конкретном, куда он непреднамеренно забрёл и задержался, угодив в ловушку того, кому не пришлось след его искать, вынюхивать, высматривать. Того, кем с самого начала было вызвано неприятное предчувствие, впоследствии подсадившее семечко лоз с шипами. Того, кто, подкравшись со спины, просыпает за шиворот целую их горсть одной короткой фразой: — Ты совершаешь ошибку за ошибкой. Без фарса, притворства и двуличия обращается, что весьма одобряется и поддерживается тем, кто устал играть и незамедлительно встаёт на ноги обновлённой формой воина, облачённого в прикрывающий от холодного оружия слов доспех, с требованием: — Назови хотя бы одну. — Покинул Францию. Осквернил собой английский высший свет, — не скупится Намджун и сходу называет сразу две, по его мнению, сделанных соперником ошибок, перебарщивая в грубости тона запущенного подтекстом принижения копья. — Покинул Францию и узрел, до какого неисправимого уровня прогнил английский высший свет, оскверняемый большинством его участников, считающих себя полноправными, — в данность преобразует заблуждение приспешника Чонгук, броня которого наконечником копья не пробивается. Он твёрд, непоколебим и цену себе знает, в отличие от стоящего напротив индюка, что мнит о собственной бесценности. Цены во всех мирах не имеет только одно волшебное создание, и лучше Намджуну о нём вообще не упоминать, но он упоминает. В намёке, привязанном на новой связке предполагаемых ошибок: — Влюбился. Не перестал быть беспечным. — Возраст позволяет, — Чонгук их деревянное основание в воздухе перехватывает и переламывает напополам. — Поощрял инфантильность, не думая о последствиях. — Для меня они незначительны, — а от меча, нацеленного прямо на шею, его укрывает слитый с доспехом шлем. — Позарился на мой трофей, — не унимается Намджун, кинжалом орудовать приступая. — Встал у меня на пути. — Всё перепутал, назвав два моих верных поступка, — но ему не дают на уязвимые участки доспеха наткнуться. — Ослабил бдительность. Уснул прошедшей ночью и вернул мне мой трофей. Втихую раскрученный кистень бьёт исподтишка. Первая вмятина от увесистого шара на металле основательна, неожиданна и глубока. Она запускает стремительный восход горсти семечек, что успели рассыпаться по всему телу. Чонгук ясно ощущает, как лозы изнутри ползут по нему снизу вверх, от пяток к коленям, от них к бёдрам, животу, соединяются с разросшейся по груди и, переплетаясь выше с теми, что окутали кисти, предплечья и плечи, подступают к горлу, из которого выдавливается совсем не сглаженное: — Говори прямо, за что я должен тебя изувечить. — Тэхён сам неплохо с этой задачей справился, перекусив мне хрящ в порыве страсти, — Намджун довольно скалится, когда видит, как трещит чужая экипировка с нанесением второго удара, который не в силах отразить, и приподнимает клетчатый картуз, демонстрируя пострадавшее ухо с наложенной на него медицинской повязкой. — Ещё одна твоя ошибка: целоваться ты его нормально не научил, — выдирает отслоившиеся железные пластины и бросает их на землю. — Но я ошибок не совершаю и всему остальному обучил его должным образом, — пинает бесполезные куски, вдавливает каблуками эксклюзивной обуви в грязь и добавляет: — Без теории. Сразу на практике со всем вытекающим в него и на лицо. Доспеха на Чонгуке больше нет, а сам он больше не воин. Не рыцарь. Не герой. Он не страж. Страж не допустил бы надругательства над доверившимся ему совершенством. Тем более преданный. Тогда кто он? Никто? Нет. Никто для одного является всем, а всё своё оберегает безустанно. Тогда кто он? Предатель? Нет. Предатели — закоренелые эгоисты. Они не любят никого, кроме себя. А Чонгук, что, кого-то любит? Да. Он любит Тэхёна, но ему о своих истинных чувствах ни разу так и не сказал. Тогда кто он? Лжец? Нет. Лжецу бы не понадобилось столько времени для понимания. Лжец вообще бы не разбирался и признался во всём, чего даже не испытывает. Тогда кто он? Недостойный? Нет. Недостойный может попытаться стать достойным, а он этого шанса лишился, когда покинул пост у изножья кровати, согласившись взять предложенную охраняемой им драгоценностью передышку, и позволил демонам беспробудно утянуть себя в ночной кошмар. Ему хуже было там или здесь? Одинаково. Тошнотворное неверие, как и во сне, не подавляется, а невыразимая ярость полностью его себе подчиняет, рождая закономерный вопрос: — Нравится насиловать беззащитных? Намджун статичную позу не меняет, намереваясь принять в ней скорый, как ему кажется, результат провоцируемого им взрыва импульсивности. Поправляет картуз, натягивая её пониже для сокрытия незамеченного дезориентированным соперником бинта на затылочной области головы, убирает в карманы брюк руки, испещрённые царапинами, которые также остались не примеченными, и масштабирует фальшь до необходимых ему размеров, нарочито колко произнося: — Для Тэхёна беззащитный — ты, поэтому он принял мои условия и не сопротивлялся, поверив, что я никак тебе не наврежу и позволю избежать правосудия. Разве Чонгук беззащитный? Нет. Преступник, зарёкшийся более не держаться за образ знатного джентльмена и не беспокоиться о сохранности выдуманной репутации, под защитой сворованных им денег, которых хватит на любой откуп от суда, и Тэхёну о таком положении дел с некоторых пор хорошо известно. Как и о том, что альфа не страшится никакого вреда и сможет справиться с любым из его видов и подвидов. — Он не стал бы... Договорить не выходит из-за того, что шипы вонзаются в шею, протыкают язык и нёбо пробивают, достигая мозга. В нём провоцируется противный звон, охватывающий барабанные перепонки, готовые взорваться от коварно произносимого: — Он стал, — от елейно перечисляемого: — Отзывчивым, покладистым и сговорчивым. Был со мной покорным и ласковым, — от режуще соотносимого: — Как с тобой, — от издевательски выделяемого: — Только не с тобой. Так вот что Хосок ощущал, оказавшись перед выбором между смертью и убийством. Чувство, пожирающее саранчой органы изнутри и разъедающее кости, теперь и Чонгуку становится знакомым. Оно сравнимо с ненавистью. Но с какой? Испытываемой к себе, желающему умереть, чтобы не увидеть, на что распалось волшебство после пережитых унижений, или к тому, кого хочется убить за то, что волшебство унижениям подвергнул и собственноручно его раскромсал, удовлетворяя свои низменные потребности? Чонгук не понимает. Он одновременно и равноценно испытывает и ту, и другую, не имея возможности определить сильнейшую, отрицая любые уступки и смирение. Это невозможно. Тэхён не сдался бы добровольно. Тэхён тянул бы время, отвлекал, зубы заговаривал. Тэхён бы боролся и пытался отбиваться. Чонгук знает. Видит это перед мысленным взором в сценах, подкидываемых помутившимся рассудком. Трупной коркой покрывается, терзаемый воспоминаниями об очаровательной улыбке на пунцовых губах, сияющих глазках и звонком голоске, и заживо гниёт, добиваемый воображением, где губы дрожат от плача, глазки в жгучих слезах потухают, а голосок хрипнет в надсадном зове о помощи. Чонгук больше не жилец? Нет. Не жилец обычно с диагнозом неизлечимой болезни или неоперабельным ранением, но он здоров, а его ничтожная оболочка цела и невредима. Тогда кто он? Слабак? Нет. Слабак превратил бы напыщенную рожу в месиво из крови, мяса, рассечённой кожи, выбитых зубов и вырванного языка вместо продумывания более изощрённого, равноценного причинённой боли возмездия за свершённый непростительный грех. Тогда кто он? Трус? Нет. Трус от проблем сбегает при первой же возможности, а Чонгук всё ещё стоит на месте, вкопанный по щиколотки в почву. Из неё к лозам подступает необходимая влага. Она подпитывает растения с растущими в длину шипами, которые и удерживают его от безвозвратного погружения во тьму, поощряя сомнения в согласии, но подавляя всякие задатки возникновения догадок, что всё, сказанное Намджуном, от начала и до конца является неправдой. — Был покорным и ласковым, говоришь? Не сходится. Получивший покорность и ласку мужчина перестаёт быть раздражённым и озлобленным, а ты не перестал. Ты взбешён и мне это отлично видно. Как было видно и Дэгону, не солгавшему Чонгуку о скверности настроения. Выходит, о непредсказуемости он тоже ему не солгал? Но пока Намждун вполне предсказуем, потому как цинично выхаркивает очевидное и давно известное: — Ничего не могу поделать. Присутствие рядом голодранца инстинктивно выводит меня из себя, в каком бы расслабленном состоянии я ни был. — Провоцируй меня сколько угодно. Я не замараю об тебя свои руки. Их Чонгук в ладонях сжимает в кулаки совсем не из-за оскорблений. Они ему безразличны. Он ногти до кровавых отметин погружает в кожу, чтобы хотя бы так отвлечь себя от клокочущей жажды сорваться на метод отмщения слабака. Нельзя. Нельзя. Нельзя. Чонгук слово дал никого не убивать, а всего один удар сорвёт ему голову и приведёт к тому, что оно им сдержанным не станет. Увечья, какие заслуживает Намджун, должны принести ему нестерпимые мучения. Те, что растянутся до самого последнего вздоха, а не приведут к нему за несколько минут мордобоя, которое будет слишком малой платой за чудовищное деяние и слишком большой за потерю контроля над собой. Грязь, что останется на руках, перечеркнёт заветное. Она не отмоется, а Чонгуку этими руками ещё предстоит долго и кропотливо восстанавливать волшебство. Но получится ли? Возможно ли? Заслуживает ли он теперь к нему прикасаться? Подпустят ли его вообще к себе? — Ты успел потрогать ими настоящие волосы Тэхёна? — подкидывает ему свой вопрос Намджун, так и не подвергшийся избиению, на которое рассчитывал. Но его это нисколько не сбивает с намеченного плана. Он всего-то пропускает один из пунктов и наконец меняет статику положения тела, ступив в сторону густых зарослей, где скрывался, поджидая... кого? — Потому что если нет, то уже никогда не сможешь. Что он несёт? Что он делает? Раздвинув ветви, он достаёт обрез и квадратную коробку со звенящим содержимым, но об этом потом. Нужно по порядку. Нужно сначала понять: — О каких настоящих волосах речь? — О тех, что белы, как первый снег, — метафорическое сравнение из уст приспешника, не предназначенных произносить что-то красивое, звучит для Чонгука безобразно. Но суть в другом. У Тэхёна волосы каштанового оттенка. Гладкие. Блестящие. Прямые и непослушные, из-за чего он не разрешал к ним прикасаться и всегда носил тонкую повязку для лучшей укладки и придания объёма. Для этого же, да? Или нет... Настоящие волосы белые. Ненастоящие волосы каштановые. Цвет ненастоящих — обыденный. Цвет настоящих — нереальный. Получается, Тэхён прятал от него под обыденностью свою нереальность? Боялся её непринятия? Хранил столько времени тайну, подтверждающую неземное происхождение, о котором Чонгук и так догадывался? — По твоей реакции и не скажешь, что вчера ты узнал про его альбинизм, — считывая замешательство соперника, проговаривает Намджун, каверзно ухмыльнувшись сделанному выводу о лжи непослушного мальчика. — Забавно. Ночью он весьма яро доказывал мне обратное. У Чонгука превращённый в кашицу шипами мозг готов вытечь из ушей, попросту не справляясь с мыслительными процессами, разогнавшимися до предельной скорости, чтобы расставить всё по своим полочкам. В одном из них мнимая простуда Тэхёна успевает до первой просочившейся капли найти объяснение: Намджун каким-то образом отравил его, лишив дара сокрытия истинного облика. Вторым же из закромов памяти достаётся крохотный фрагмент из давней поездки в Америку, где в один из дней он посетил цирковое шоу, на котором выступала акробатка, называвшая себя альбиносом, умеющим летать. Чонгук из всего фееричного шоу только её и запомнил, надолго оставшись под впечатлением от без страховки исполненных в воздухе невероятных виражей и белого обрамления красных глаз. Господи боже мой. У Тэхёна c незабываемыми сиреневыми глазками и ресницы нереального цвета. У волшебного туата, такого незабываемого и нереального, альбинизм, о котором альфа больше толком ничего и не знает, но и этого сполна ему хватает, чтобы перестать чувствовать почву под ступнями. Осина снова его выручает, становясь опорой покачнувшемуся назад телу и свидетелем обещаний обязательно узнать, разобраться, изучить и убедить принять, не стыдиться, полюбить. Убедить не себя. Тэхёна. Чонгука убеждать не надо. Он уже убеждён. Навсегда и безусловно. Ему спешить нужно, чтобы начать, обо всём сказать, признаться, после к ногам припасть, моля о прощении и дозволении забрать, увезти, восстановить, вечность подле прожить, а где-то в промежутке ненадолго вернуться и каждому из двух врагов воздать по заслугам, руки свои при этом в чистоте сохранив. Но ещё раньше ему нужно отвлечься от проекций будущего, обратить внимание на действия Намджуна, проанализировать их, рефлекторно схватившись за лямку висящего на плече ружья, и экстренно поинтересоваться про отложенное на потом: — Не слишком ли самонадеянно с твоей стороны употреблять «никогда» в отношении того, кто никогда не сдаётся? Вокруг кустов и так мрак царил, а теперь там появляется удушливая затхлость. Липкость. Спёртость. Атмосфера повсеместно нагнетается заносчивым, дерзким, страха за жизнь не ведающим тоном, что доводит стрелка до точки кипения. Под шум ветра, принёсшего с собой гвалт нескольких голосов, он закрывает звенящую коробку, предварительно вынув из неё две гильзы, и погружает их в пустующие отверстия обреза, убеждённо заявляя: — Твоя изворотливость не поможет тебе уйти отсюда живым. Чонгука от услышанного прорывает на невменяемый смех. Не сдерживается. Из него потоком высвобождаются все подавленные эмоции за раз. Он запрокидывает голову назад и от души хохочет, сливаясь в звучании с доносящимся лаем собак. Хорошенько отсмеявшись, отталкивается от дерева, срывает ружьё, отбрасывая куда подальше за неимением с собой средств для его зарядки, и пятится к тропинке, что привела к условленному месту, раскидывая руки в стороны в жесте открытости и громко выкрикивая: — Вот он я! Стреляй! Только помни, что у тебя две гильзы и лишь одна попытка меня убить. Обрез щёлкает, надёжно запирая в себе заполненные порохом отверстия, и направляется на цель рукой стрелка, чьи слова сопровождаются барабанящим гулом и верещанием свистков: — Ты никогда не сдаёшься, я же никогда не промахиваюсь. Как там говорят? В моменты смертельной опасности перед глазами у человека будто проносится вся жизнь. Брехня. Перед глазами Чонгука проносятся гончие, и они не из ада. Они не за ним и не к нему примчались, а к хозяину. С прицела того не сбивают, не отвлекают. Рядом с ним становятся и рычат в сторону, где находится его цель, прекратившая двигаться. Со всех ракурсов она готова принять на себя удар. Не спасается, не обороняется, не прячется. Чонгук же не трус, который сбегает при первой же возможности. Тогда кто он? Стратег? Нет. У стратега есть хитроумный замысел с продуманной до мелочей тактикой, а у него есть лишь расплывчатое предположение и упование на удачу. Тогда кто он? Глупец? Нет. Глупец ещё в самом начале рванул бы к звенящей коробке с намерением раздобыть гильзу и выстрелить на опережение, а Чонгук этого делать не стал. Он ведь обещал ни в кого не стрелять, поэтому стреляют в него. Потому что это его поджидали, скрываясь в густых зарослях. Потому что Чонгук кто? Он — очередная жертва охотника.