It's a terrible marquis' life

Маркиз нетерпеливо взглянул в окно. Тьма уже сгустилась, но по двору еще шныряла челядь, а попадаться кому-то на глаза ему не хотелось, да и договорились они с Сэмом встретиться позже, когда часы на башне в городе пробьют полночь. Сэм, Сэмми… Маркиз произносил это имя про себя, пробовал его на вкус, шепча чуть слышно, вновь и вновь повторял эти звуки, ставшие одномоментно самыми сладкими, самыми желанными. Он не понимал, как это случилось, да и вообще – как такое могло произойти. Вроде бы он помнил свою жизнь с раннего детства – но при этом он чувствовал во всём какую-то неправильность, неправдоподобность. Словно его заколдовал какой-то чародей, лишив его собственных воспоминаний и перенеся в другую действительность, где всё не так, всё не то. Только, пожалуй, собственное имя не вызывало у него отвержения. Дин… оно нравилось краткостью, звонкостью, четкостью и… нездешностью. Разве мог наследник древнего рода, маркиз де Ментель называться таким именем?! Не Альберт, не Луи, не Карл, не Генрих – Дин. Но отец, которого и самого звали не очень аристократически, Джон, почему-то сделал такой выбор, когда после нескольких лет бесплодного брака родился сын, так и оставшийся единственным ребенком знатного семейства. Отец вообще был странным человеком. Он и так не славился излишней дружелюбностью, а после смерти жены, которая погибла в пожаре, когда Дину было четыре года, постепенно превратился в угрюмого и нелюдимого затворника. Молодой маркиз не любил вспоминать детство. Джон был груб, вспыльчив, не воздержан в употреблении спиртного и скор на расправу. Сыну доставалось больше всех. Дворовых людей и слуг было много, поэтому каждому по отдельности порка перепадала не часто. Дин же был один, и ему не с кем было разделить вечное недовольство отца. Тот всё пытался воспитать из наследника настоящего воина, поэтому муштровал его нещадно и наказывал по полной строгости. Дин так привык к вечным избиениям, что и не представлял себе, что когда-нибудь они уйдут из его жизни. Старый маркиз много лет провел в походах во славу короны, но его сыну повезло – пока отец был жив, их сюзерен никому не объявил войны. Дин вовсе не мечтал отправиться за тридевять земель, чтобы там убивать незнакомых ему людей, которые ему лично ничего дурного не сделали. О том, что его самого могут там лишить жизни, он особо не беспокоился. Отец всё-таки выучил его так, что равных ему не было ни в одном из видов боевых искусств. Погиб Джон на охоте несколько лет назад. По окрестным деревням и замкам травили байки, что смерть он принял героическую – чуть ли не со стаей волков один на один сразился, или даже с медведем. Кто и для чего распускал эти слухи, Дин не понимал. Волки, если и водились в их местах, то в последние годы встретить их можно было только поодиночке где-нибудь очень далеко от человеческого жилья. Медведей же здесь отродясь не водилось, даже в церковных хрониках, в которых, например, часто упоминались драконы, о них не было сказано ни слова. Сам Дин отлично помнил, что отец погиб, потащившись на охоту после трех дней беспробудного пьянства. В хмельном угаре разогнав кнутом загонщиков и егерей, он полез один в самые дебри и там нарвался на подраненного кабана. Домой привезли его еще живым, но пока ждали лекаря из города, старый маркиз отдал концы. В памяти Дина осталось его грузное беспомощное тело, резкий запах крови и перегара, надрывное громкое дыхание. И еще… он всё пытался что-то втолковать Дину, притягивая к себе огромной лапищей, стонал в самое ухо обрывки бессвязных фраз. Кругом шныряло множество людей, вокруг комнаты умирающего собрался почти весь двор, и выгнать всех не было никакой возможности – всё равно кто-то проскальзывал в спальню, чтобы хоть одним глазком взглянуть на кончину грозного маркиза. А он, видимо, хотел сохранить тайну, передав ее только сыну, да так и унес ее в могилу. Из бессмысленных клочков предсмертной речи Дин понял только, что был какой-то брат – у отца, наверное. И что его надо было убить потому, что в нем течет кровь демона. Но его не убили – какой-то Роберт помешал. И теперь убить его придется Дину. В первые дни после похорон Дину было не до того, чтобы разбираться с тем, о чем тогда бормотал отец. Слишком много навалилось на него хозяйственных хлопот. Джон почти не привлекал его к управлению имением, поэтому у его сына было только поверхностное представление о том, как всё устроено. Пришлось разбираться и вникать, как говорится, на ходу. А со временем сказанное отцом перестало казаться Дину чем-то имеющим хоть какое-то значение – просто бред умирающего. Да и кого можно было бы спросить об этом, кто мог что-то знать и рассказать – молодой маркиз не представлял. Кстати, «учить» сына Джон закончил задолго до смерти – когда женил Дина. Красавица Лизи, дочь барона из соседнего графства, поначалу очаровала юного наследника. А когда в местной церкви священник провозгласил их мужем и женой, он какое-то время летал на крыльях. Лизи, несмотря на строгое домашнее воспитание и недоступный облик, в постели оказалась горячей и раскованной. Она выжимала из Дина все соки, а он и не был против. Но вскоре жена забеременела, и уже в двадцать с небольшим Дин стал отцом. Сейчас Бенджамину было почти десять лет, и он был тем единственным, что по-прежнему связывало Дина с женой. Ну, если не считать, что жили они в одном замке. В постель к жене маркиз не заглядывал столько, что сам бы не мог вспомнить, когда это было в последний раз. Не то чтобы она перестала его возбуждать – Лизи еще хорошо выглядела, тщательно следила за внешностью, как и раньше, была ненасытна в телесных наслаждениях. Но о чем с ней разговаривать, как себя вести, почему она смотрит на него вечно осуждающим взглядом и молчит – Дин категорически не знал. Поэтому ему было комфортнее находиться в некотором отдалении от нее, тем более, размеры замка позволяли проживать в нем, не пересекаясь годами. Что касается сына, то с ним тоже не всё было гладко. Дин никогда не тронул его пальцем, более того, он ни разу не прикрикнул на него – слишком ему не хотелось хоть в чем-то повторять отца. Он проводил с ним, как ему казалось, достаточно времени, учил заботиться о лошадях, стрелять из лука, фехтовать. Но Дин чувствовал, что Бен относится к нему настороженно – он часто ловил на себе его недоверчивый, изучающий взгляд. Мальчик воспринимал его скорее как чужого мужчину, отчима, чем как родного отца. Дин считал, что на восприятие сына влияют его отчужденные отношения с женой, поэтому не давил на него, не требовал проводить с ним время или изъявлять сыновьи чувства. На самом деле, ему было удобно быть на расстоянии и от Бена – иногда он сам не верил, что у него уже такой большой сын. Он любил его, но предпочитал это делать издалека, ведь он ощущал какую-то искусственность, надуманность их отношений. Но похожее чувство он испытывал ко всем, кто его окружал. Фактический разрыв с женой случился несколько лет назад – произошел он на пустом месте: Лизи в очередной раз непонятно на что надулась, а Дин не стал разбираться, что стряслось, и перестал навещать ее покои более установленного этикетом времени. Супруги мило улыбались друг другу на торжественных приемах и балах, на которые иногда им приходилось выбираться, обменивались дежурными любезными фразами – но не больше. Дома они общались только по хозяйственным вопросам или организационным моментам, но даже обедали в разное время. У каждого и них был свой штат прислуги, поэтому бытовые мелочи могли решаться и без непосредственного участия хозяев замка. Понятно, что обойтись без женщин молодой маркиз не мог – да это и не требовалось. Еще в пору его нормальных отношений с женой он не прочь был заглянуть под юбку новой служанке или свеженькой селяночке. Лизи на это особого внимания не обращала – что такого, если муж немного развлечется с дочерью крестьянина или лесника, все так делают. Сейчас продолжалось в том же духе, только между утехами с доступными красотками Дин перестал посещать спальню маркизы. То, что иногда ночью он слышал, как по коридору мимо его покоев кто-то крадется к ее дверям, его не трогало. Жена тоже человек - пусть и с юным красавчиком-пажом, но ей требуется иногда получать удовольствие. Дину так было намного проще – не надо вести разговоры непонятно о чем, потом придумывать предлог побыстрее покинуть койку. Увидел крестьянку на лугу, зазывно пожирающую тебя глазами да жалующуюся, что передохнуть пора, да подсобить некому, на стожок подсадить – особо не церемонься. Хватай  добычу и в кусты – или на тот самый стожок. И не жалей ее, не нежничай – пусть ее муж или жених наглаживает да обцеловывает. Твоё дело – долбить так, чтоб искры из глаз сыпались, и не обязательно в передок. Лучше даже не в него, а в горячий распахнутый рот или в тесную по сравнению с раздолбанной киской задницу, особенно под конец процесса – неожиданных подарков после не будет. Заметил новенькую служанку, которая всем видом от бесстыжего декольте до подобранной чуть ли не до бедер юбки показывает, что не прочь услужить хозяину – не трать время. Затаскивай ее в первый же угол и оприходуй как следует, чтоб она верещала и взвизгивала, а уходила от тебя враскорячку, помятая и пошатывающаяся. И больше никаких продолжений, подарков, знакомств. Разовая акция. Дин не был жадным или бессердечным. Но он четко знал, что романы на стороне до добра не доводят. У кучи его знакомых дворян было сразу по несколько бастардов, а это, в свою очередь, рождало кучу проблем и забот, которых Дин явно не желал. Говорят, были незаконнорожденные дети и у Джона, он тоже ни одну юбку в окрестностях не пропустил, но, в отличие от сына, не соблюдал разумные предосторожности. И девственницами не брезговал, от которых Дин бегал, как черт от ладана, и порой очередная «фаворитка» задерживалась в его покоях неделями. Дин не задумывался о том, как сложилась судьба его единокровных братьев или сестер. Он знал, что их увезли с матерями куда-то далеко, выделив определенную сумму на содержание – это была привычная практика. Прав у таких детей не было никаких, поэтому волноваться, что в будущем кто-то из них создаст ему неприятности, не было оснований, а ни о чем больше переживать не было повода. Всё бы хорошо, только вот скука молодого маркиза замучила. Тоскливо, неуютно ему было в собственном доме, в своей семье, с друзьями и соседями. По кабакам одно время Дин таскаться повадился и в веселой компании, и в одиночку. Но он не был дураком, поэтому быстро оставил эту привычку – в тридцать лет превращаться в неряшливого завсегдатая питейных заведений не лучший выбор. И до девок кабацких не большой он охотник был. Они, конечно, искуснее крестьянок да горничных были, но брезговал ими Дин – для него это было как пить из лужи, пусть и за деньги. Ему как-то хозяин одной таверны предложил попробовать маковые таблетки, которые он покупал у местного аптекаря для богатых посетителей. Но Дин уже видел любителей этого сладкого яда и быть похожим на слюнявых идиотов, смотрящих красочные сны наяву, ему совсем не хотелось. Еще один трактирщик, давно наблюдавший за скучающим знатным гостем, в одну из ночей подошел к нему и, почтительно изогнувшись, прошептал на ухо, что у него есть кое-что для его светлости, если тот захочет заглянуть в заднюю комнату. Его светлости было, как всегда, тоскливо и муторно в обществе перепивших приятелей и развязных красоток, поэтому он с любопытством пошел за хозяином. Тот распахнул дверь в полутемное помещение, и Дин увидел несколько детей, сидевших на скамейках вдоль стены. Девочки и мальчики были чисто одеты и аккуратно причесаны, а самому старшему из них едва ли было 12 лет. Дети не выглядели испуганными, и сначала Дин не понял, зачем его сюда привели. Ему даже показалось, что это классная комната, хотя на дворе была глубокая ночь. И только когда он вслушался в бормотание содержателя кабака, до него дошло. - Вот, ваша милость… Они все сироты, моими заботами живы остались. Можете одного кого-то выбрать, можете двух или трех – да хоть всех! Они всему обучены, подготовлены – непрятных моментов не будет. Кричать сильно тоже не будут, разве чуть-чуть поплачут... Дин почувствовал, как кровь тяжелой волной ударила ему в голову. Он никогда не выходил из дома, не пристегнув к поясу нож, которым бы мог разделать эту тварь, как повар тушу ягненка, но он не стал пачкать клинок. Его кулаки наносили удары снова и снова, и когда его, наконец, оттащили от хозяина прибежавшие на шум слуги и гости, на полу валялась окровавленная груда, мало общего имеющая с человеческим обликом. Эта падаль еще дышала, и кто-то побежал за лекарем. Дин потом слышал, что он всё-таки выжил и, едва поднявшись на ноги, уехал из города, опасаясь гнева всесильного владельца самого большого поместья в округе. Что стало с детьми, Дин не знал, он лишь мог предположить, что ничего хорошего. Он почему-то иногда вспоминал одного из мальчиков, высокого, худого, с темными волнистыми волосами до плеч, с миловидными чертами. Его взгляд, наполненный ужасом, почувствовал на себе Дин, когда пытался перевести дыхание после избиения трактирщика, а напуганные дети толпой сжались в дальнем темном углу. Так и маялся Дин, сколько себя помнил. Всё казалось, что-то самое важное он пропускает. Не видел он в своей жизни ни смысла, ни цели, ни счастья настоящего. Вроде, и проблем нет, и всё в порядке – живи, радуйся. Замок вон роскошный… Провались он пропадом вместе с кучей пыльных ковров и гобеленов, чадящими и трещащими светильниками по вечерам, узкими окнами, пропускающими днем так мало света, что хотелось вынести к чертям одну из стен и впустить в эти хреновы чертоги солнечный свет и свежий воздух. Потому, что запах в этом образчике роскоши был еще тот. В нем причудливо переплетались сырость, затхлость, тяжелые благовония, специи, запах дыма, прогорклого масла, жареного мяса, а также вонь от собак и от нескольких десятков не слишком чистых или просто грязных человеческих тел. Почему-то маркиз знал, что мыться надо каждый день. Целиком. Но больше никто этого не осознавал – ни слуги, ни семья. И когда Дин вдруг задумал принять ванну два дня подряд – ему, конечно, никто не возразил, но смотрели на него с непониманием и с осуждением. Все, включая маркизу. Особенно маркиза. Да ему и самому стало невмоготу залазить в большую деревянную лохань после того, как он увидел, что после него в ней же – в той же воде – искупалась едва ли не дюжина домочадцев и слуг. С водой проблем не было – река протекала прямо под горой, на которой стоял замок, да и в саду был большой пруд. Но воду надо было натаскать ведрами, а потом почти полдня греть ее на маленькой печурке, которая растапливалась прямо под ванной. А после еще снова ведрами воду надо было вытащить в сад. Опять же маркиз знал, что дрова очень дороги, но это его не волновало.  Они ведь привезены из его собственного леса – так в чем проблема тогда?! А вот то, что в деревянной пористой посудине мылась еще куча людей – это его не просто задело - его едва не вывернуло наизнанку, когда он это представил. Поэтому омовение своё он перенес на пруд – туда он шел торопливым шагом рано утром, когда только светало, и поздно вечером, когда уже все спали. Благо, мыло в замке водилось. Дамасские мыльные шарики, пахнувшие сладко и терпко. Стоили они каких-то баснословных денег – но беспечному маркизу почему-то и на это было плевать. Тем более, хранились они у него в спальне в шкатулке, и как он их расходует, никто не контролировал.   Вот с зубами дело обстояло хуже. Их приходилось долго тереть угольным порошком, потом еще дольше ополаскивать рот специальным составом, кисловато-горьким на вкус, но свежо пахнущим. Правда, были еще мятные лепешки и фенхель, которые маркиз жевал, не переставая, ведь зубы были его особой заботой. У всех, кого он видел  вокруг себя – даже детей – они были в отвратительном состоянии – темные, поломанные, у всех во рту не хватало пары-тройки, а то и нескольких зубов. Про запах вспоминать не стоило. И только вид собственного рта доставлял маркизу подлинное эстетическое удовольствие. Ему и губы нравились, хотя, наверно, они были слишком пухлыми не только для мужчины, но и для девушки. Но зубы… зубы были гордостью маркиза, его тайным предметом обожания. Он подолгу разглядывал их в голландское новое зеркало, купленное по его приказанию несколько дней назад вместо потемневшего от времени венецианского. В своих зубах маркиз не находил ни одного изъяна, и это еще больше заставляло его думать, что эта жизнь совсем не его. Да и как она могла быть его, когда он не понимал, чем здесь заниматься. Вершиной развлечения для него должна была быть охота, но после недавнего участия в ней в толпе полупьяных соседей, громогласных и грубых мужланов, сопровождаемых армией слуг, псарей, егерей, а еще бесчисленной сворой собак, он чувствовал себя так, словно все они гонялись за ним, а не за несчастными зайцами. Это было удивительно потому, что когда-то он знал толк в охоте. Маркиз был в этом уверен, только та охота была… другая. Он даже примерно не мог ее описать, но знал, что в ней он был непревзойденным специалистом. Его охота не имела ничего общего с шумным многолюдным сборищем, вооруженным арбалетами и легкими мушкетами. Единственным утешением Дина до недавнего времени служила лишь его любимая лошадь – Детка. Была она уже не юной - больше пяти лет, ее Джону откуда-то с Востока доставили. Отец звал ее по-другому, причудливо – Импала – он говорил, что в Африке, где он когда-то побывал, есть такие антилопы. Но лошадь эта сразу выбрала Дина. Джону она, гордая и непокорная со всеми остальными, неохотно подчинялась, но в Дине души не чаяла. Еще необъезженным жеребенком она всем видом показывала, что именно наследника признает своим хозяином и повелителем, а остальных просто терпит. Джон не стал упираться и отдал ее сыну – в его конюшне хватало породистых жеребцов и кобыл, поэтому ломать копья из-за одной лошади, пусть и прекрасной, не было смысла. Как же Дин любил ее! Он мог часами намывать и расчесывать свою Детку, временами шепча ласковые прозвища в ее подрагивающее ухо. Когда он проводил рукой по ее гладкой черной холке, ему почему-то казалось, что он переносится в другой мир, где всё иначе, и где он чувствует себя на своем месте. Никто из соседей даже не пробовал с ним соревноваться, если они вместе решали куда-то поехать. Его большая черная кобыла с безупречными формами легко обходила любого окрестного скакуна даже на короткой дистанции, а уж на длинной ей не было равных, наверно, по всей стране. Когда Дин рано утром сам седлал Детку и отправлялся в одиночестве на прогулку по окрестным холмам – только тогда он знал, что ему по-настоящему хорошо, и что именно так всё должно быть. Бесконечная дорога, нагретое седло, ветер в лицо и проносящиеся мимо леса и поля. Но даже тогда ему чего-то – или кого-то – не хватало. А две недели назад Дин встретил Сэма. И, как ни странно, он впервые увидел его рядом с Деткой.