It's a terrible marquis' life

В эту ночь маркиз плохо спал. Стоило ему задремать, он проваливался в душную черную яму, где на него накидывались скользкие безобразные твари, но находясь посреди кромешного ужаса, он знал, что это не самое страшное. Самым страшным было то, что Дин кого-то потерял, не смог спасти, но он даже не мог предположить, кто бы это мог быть. Содрогаясь в агонии, он всё пытался вспомнить имя, короткое и легкое, как полет пушинок одуванчика, а оно всё ускользало от него, растворяясь в солнечном свете за границей его зловонной дыры… Дину в последнее время постоянно снились кошмары, но этот выделялся среди других беспощадной реальностью и четкостью. Проснувшись задолго до рассвета, он так и не смог больше уснуть, поэтому на пруд пошел раньше, чем обычно - как только серый утренний свет залил парковые аллеи, а небо на востоке чуть заметно порозовело. Оделся Дин сразу для прогулки верхом, чтобы не терять времени на переодевание потом, но одежда его была самая простая из всех возможных вариантов. Тонкая белая сорочка, распахнутая на груди, серые брюки, слегка зауженные ниже колен, да легкие низкие сапожки, сшитые на заказ из телячьей кожи – при управлении Деткой маркиз никогда не пользовался шпорами. С собой он прихватил лишь полотенце, небрежно перебросив его через шею. Дин не пошел по аллее, а свернул на одну из тропинок, чтобы сократить дорогу. Он медленно проходил между кустами и деревьями, не обращая внимания ни на что вокруг. Он еще оставался под впечатлением дурного сна и не мог пока полностью избавиться от ощущения удушливой темноты и невозможной потери. Внезапно Дин резко остановился. Впереди слышался тихий мужской голос и лошадиное ржание, но не это стало причиной ступора маркиза. По другой, более широкой, тропинке навстречу ему шел незнакомый молодой мужчина с лошадью в поводу. И это было первое, что ввергло Дина в шок – ведь лошадью, мирно шагавшей за незнакомцем, была Детка. Это казалось таким же невероятным, как если бы сам маркиз оказался на месте кобылы, и сейчас покорно бы тащился за неизвестным парнем, управляемый уздечкой, намотанной на его правую руку. В голове у Дина сначала не возникло ни одного предположения, ни одной мысли, которая хотя бы примерно могла объяснить, что происходит. Если бы Дин заранее представил такую ситуацию, то он бы посчитал, что при любом раскладе он должен броситься на парня, не задавая лишних вопросов. Но в реальности он оказался настолько ошарашенным, что на какое-то время застыл, не способный принять решение или сделать хоть что-нибудь. Во-первых, сам факт происходящего показался Дину невозможным. Кроме самого маркиза, Детку имел право выводить из стойла только Трэвис, старший конюх, которому Дин доверял как самому себе. Во-вторых, на территорию, прилегающую к замку, было не так легко проникнуть посторонним – парк, пруд, оранжереи, все хозяйственные постройки были обнесены крепостной стеной, древней, но по-прежнему неприступной для воров и злоумышленников. Ворот было всего двое, и круглосуточно каждые из них охранялись двумя крепкими парнями. Дину, на чьей памяти в окрестностях не произошло ни одного более-менее громкого грабежа или разбоя, такие меры предосторожности казались излишними, но, по утверждению стариков-прислужников, так было всегда, да и посты обеспечивали постоянной работой дюжину человек. В-третьих, конюшня была самым охраняемым местом в замке. Даже покои хозяев не сторожили с таким чаянием – в общем-то, их никак не сторожили - как стойла лошадей. Маркиз отчетливо понимал, что их обитатели стоят немыслимо дорого - деньги, которые можно было выручить с продажи лишь одного животного, могли бы обеспечить безбедное существование крестьянской или дворовой семьи на протяжении многих лет. А лошадей было больше двух десятков, если не считать тех, что использовались для сельскохозяйственных работ – те содержались отдельно. И подвергать риску, даже предположительному, своих красавцев, он не хотел и не мог. Что уж говорить о Детке, любимице хозяина – с нее не спускали глаз ни днем, ни ночью. К тому же, эта лошадь была строптивой и своевольной. Трэвису она милостиво позволяла за собой ухаживать, не более того. Иногда, когда он болел или отлучался, за лошадью присматривал Мартин, еще один пожилой конюх, испокон веку работающий в имении. С ним Детка обходилась еще более строго, чем с Трэвисом. Накормить, напоить, помыть, причесать – это пожалуйста, но никаких заигрываний, поглаживаний и прочих проявлений чувств – всё только в рамках дозволенного. И только с Дином Детка преображалась. С ним она становилась игривой, послушной, отзывчивой на ласку и негромкую просьбу. И то, как вела себя сейчас Детка, в точности повторяло манеру ее поведения с хозяином. Она тихо и мирно шла за незнакомцем, иногда еле слышно пофыркивая, порой касалась его шеи носом, шумно вбирая воздух, заигрывая, легонько прикусывала его за воротник и рукав. В общем, она всем видом показывала, что довольна и счастлива. Дин увидел неизвестного, ведущего под уздцы его любимую кобылу, издалека, за несколько десятков шагов. Сам он находился немного выше их, на склоне холма, по которому они только начали подниматься, еще и был скрыт высоким кустом ракитника, поэтому смог разглядеть эту идиллическую картину во всех подробностях. И первой мыслью, которая его осенила после того, как он стал способен ее сформулировать, было то, что перед ним, видимо, настоящий колдун. Не то, чтобы Дин чересчур верил во всякую потустороннюю хрень – он и в бога верил больше потому, что в детстве ему не раз попадало от отца за высказанные сомнения по поводу существования высших сил. С тех пор он решил, что если в этом мире безопаснее признавать наличие бога, чем оспаривать его, то легче согласиться с общим мнением. Но когда видишь то, что не можешь объяснить логичными причинами и доводами, поневоле ищешь иррациональные ответы и аргументы. Но колдуном маркиз считал парня всего несколько мгновений, пока тот ни приблизился настолько, чтобы можно было хорошо рассмотреть его. После этого Дин решил, что перед ним бог – например, древнегреческий – Адонис или , может, Аполлон. Образование, пусть непоследовательное и разрозненное, зато разностороннее, Дин получил – с ним занималось несколько учителей и гувернеров, преподававших ему все дисциплины и науки, которым было принято обучать подрастающих аристократов. Даже библиотека в замке имелась, хотя это было, скорее, исключением из правил. Но Джон читать любил, особенно те страшные книги, в которых рассказывалось, как с помощью заклинаний, огня и пыток изгнать демона из человека, или о том, как снять в ведьмы кожу, прежде чем сварить ее живьем в соленой воде. Дин от этих ужасов покрывался холодным потом, его колотила дрожь или бросало в жар, а еще его частенько рвало в процессе чтения темных фолиантов в потрескавшейся коже, а после ему постоянно снились кошмары. Но отец был неумолим, зачем-то заставляя его вновь и вновь изучать страшные описания и руководства. Дин ненавидел их всей душой. Но зато ему очень нравились истории о путешествиях и приключениях. О бескрайних морях, которые покоряют отважные первооткрыватели и дерзкие пираты, о далеких горах, прячущих за собой сказочные города, о чудесных странах с порядками и законами, отличающимися от всего привычного и обыденного. А еще Дин любил повествования о Древней Греции. Он читал мифы и других народов, но стройность и поэтичность рассказов и поэм об Элладе поразили юного маркиза. Он зачитывался историями о красивых, как утренняя заря, героях и о богах, которые могли в любой момент спуститься на землю, и ни один смертный не мог противостоять силе их великолепия и властного притяжения. И сейчас в идущем навстречу парне Дин увидел живое воплощение своих детских грез, ожившую фантазию из той поры, когда он засиживался со свечой и книгой до утра, представляя, что однажды наяву встретит такого, невозможного, неземного, и узнает его сразу, с первого мгновения. Зачем ему встречаться с античным героем или, тем более, богом, Дин в то время не задумывался – ему просто хотелось, чтобы встреча эта состоялась. Наверно, поэтому у него в мозгу и возникло это дурацкое предположение. А, может, потому, что никогда еще он не встречал настолько прекрасного человека. Даже Детка, подчиняющаяся каждому его движению, вдруг отошла на второй план, удивительным образом оттеняя и подчеркивая стать, силу и какую-то дикую грацию парня. Он был высоченный, рядом с ним лошадь уже не казалась слишком большой, и почему-то совсем без ревности или досады Дин подумал, что Детка лучше смотрится с незнакомцем, чем с ним самим. Человек и животное, которыми он любовался из своего укрытия, являлись совершенным и гармоничным зрелищем, они словно созданы были друг для друга. Дин пока не видел четко лица парня, да и восходящее солнце за его спиной растворяло черты в легком золотистом свечении, но маркиз почему-то знал, что тот красив той особенной, редкой красотой, которую нельзя объяснить лишь идеальными линиями и пропорциями, ведь в ней кроется нечто необъяснимое и непостижимое. А еще Дин издалека заметил улыбку незнакомца – она была ослепительна. Наконец он собрался с духом и вышел из-за куста. В голове у него было пусто – он не знал, ни о чем заговорит с приближающимся человеком, ни как поведет себя дальше. В этот ранний прохладный час он чувствовал себя так, словно перегрелся на солнце – его немного вело, перед глазами всё расплывалось, во рту пересохло. Парень, увидев его, не остановился, не сбавил шаг - он как будто ожидал в это неурочное время встретить здесь владельца замка. Впрочем, был ли он в курсе, кто перед ним? Может, он также как и Дин задавался вопросом, кого послал случай ему навстречу. Но судя по тому, как он себя повел, он, в отличие от своего визави, хотя бы догадывался, кто перед ним. Не дойдя нескольких шагов до маркиза, незнакомец остановился, почтительно, но не подобострастно, склонив голову и легонько потрепав по холке Детку, хотевшую подойти к хозяину. Лошадь покорно остановилась, более того, она положила голову на плечо молодого человека и, пофыркивая, зарылась в его волосы. У него были чудесные темные волосы, мягкой волной спадавшие почти до плеч. В лучах рассветного солнца чуть заметная рыжина золотила каштановые пряди. Сам Дин стригся коротко, невзирая на моду, принятую в его кругу, бороды и усов никогда не носил, хотя к услугам цирюльника прибегал редко – предпочитал бриться сам. При этом не слишком аристократическая на вид щетина его не смущала. Такая, какая была сейчас у него – а еще у парня напротив. Дин только сейчас смог нормально разглядеть его. Он не ошибся – тот был действительно очень красив. Маркиз знал, что и сам далеко не урод, а иногда ему говорили, что красивее его трудно вообразить, но сам он никогда бы не сравнил себя с этим мужчиной. Он был совсем другим. Его фигура казалась Дину верхом совершенства – высоченный, с тонкой талией, с развернутыми ровными плечами. Рубашка у парня была расстегнута, поэтому Дин смог оценить и великолепные мышцы на груди и животе, подобные которым он видел только у статуй античных богов и героев, поэтому сравнение с ними незнакомца вдруг начало обрастать конкретными доказательствами. В чертах лица проглядывало что-то неуловимо языческое, даже сверхъестественное. Глаза чуть раскосые, звериные, хищные, их цвет Дин не мог разглядеть, но почему-то ему казалось, что зеленый оттенок, такой же, как у него самого, в нем присутствует обязательно. Лоб открытый, высокий. Брови великолепного рисунка, вразлет. Тонко очерченные, изящные губы. Маленькая ямочка на подбородке. Скулы столь идеальной формы, словно их создавал гениальный скульптор… И еще одно поразило Дина во внешности встреченного им человека. Он был одет также как он сам. Его одежда была уже не новой, покров и материи не отличались изысканностью и высокой ценой, как у маркиза, но в общих чертах его наряд мало отличался от одеяния Дина. Белая рубашка, простая, но совсем непохожая на то грубое убожество, что носили крестьяне и дворовые. Темно-серые брюки, явно сшитые хорошим портным, зауженные, красиво очерчивающие рисунок бедер и длиннющих ног – холщовые штаны простолюдинов не имели с этим элементом одежды ничего общего. На ногах у него были не тяжелые башмаки из заскорузлой кожи и не уродливые деревянные сабо, парень не был босым – невысокие сапожки из тонкой кожи, которые носят в основном офицеры, почти полностью копировали обувь Дина. Даже белое полотенце висело на шее парня - как и у хозяина поместья. Пусть оно не было большим и пушистым, как у того, возможно, служило уже не первый год, но было заметно, что оно целое и чистое. Незнакомец, по всем признакам, несколько минут назад вылез из воды, ее капли еще поблескивали на его влажных волосах, шее, гладкой груди. Детка тоже была мокрой – она обожала купаться. Судя по тропинке, по которой шла эта довольная парочка, они вдвоем принимали ванну в пруду. А все, проживающие в замке, знали, что в нем нельзя купаться никому, кроме маркиза и его семьи – ну, и Детки, разумеется, но она тоже считалась членом семьи. Ее Дин водил на пруд сам, и тогда хозяин и лошадь подолгу плавали или шумно игрались друг с другом, поднимая кучу брызг и почти одинаково отфыркиваясь. Иногда к ним присоединялся Бен, и тогда они втроем устраивали целые баталии на тихих водах пруда, но мальчик предпочитал, чтобы его партнерами по водным забавам были друзья, сыновья окрестных дворян, заглядывающие к нему в гости, чаще же всего он любил поплавать в одиночестве. Для маркизы была сделана специальная купальня, до нее от замка вела мощеная дорожка и каменная лестница, но Лиз купалась только днем, в самую жару. Плавать она не умела, поэтому пределы купальни, обозначенные невысоким заборчиком с натянутой на нем розовой тканью, никогда не покидала. К пруду она спускалась с двумя, тремя служанками, которые раздевали и одевали ее, вытирали и составляли ей компанию, когда она между заходами в воду, сидела на деревянных мостках под огромным шелковым зонтиком. Всем же остальным тревожить воду пруда категорически запрещалось. И такое распоряжение было не пустой прихотью Дина и не следствием его дурного характера. При Джоне пруд был заброшен и замусорен, он весь порос тиной и водорослями, а берега пообваливались и сплошь заросли кустарником и сорной травой. В первый же год после смерти отца молодой маркиз приступил к очистке и облагораживанию водоема. На это ушли куча денег, прорва времени и труд нескольких десятков человек, но через два года пруд превратился в главное украшение замкового парка. Множество аллей и тропинок спускалось к его берегам, обрамленных теперь кустами роз, декоративными ивами, гортензиями, папоротниками. Между ними были расположены клумбы, небольшие фонтаны, мраморные беседки. Вода была теперь чистейшая – для этого соорудили целую систему подземных каналов, позволяющих постоянно обновлять и пополнять ее. Лишь с одного берега поверхность пруда покрывал роскошный ковер из разных видов водяной лилии. Вместо илистого дна, которое полностью убрали, был засыпан белый мелкий песок, привезенный с берега моря, и на узкой полоске импровизированного пляжа даже можно было отыскать обкатанные до гладкости цветные камешки и маленькие плоские раковины. Островок с мраморной беседкой, обвитой со всех сторон диким виноградом и плющом, с фонтаном, украшенным статуей амура, красовался посредине пруда. А еще несколько разноцветных весельных лодок с декоративными парусами и три причудливых плота легко покачивались около деревянного причала в ожидании нечастых пассажиров. Когда в замке устраивались приемы, вечером толпа обязательно высыпала к пруду, где в беседках уже были выставлены фантастические угощения и напитки. Множество фонарей освещало берега и поверхность водоема, большой оркестр играл мелодии бассданса, морески, бергамаски, сальтарелло, фейерверки то и дело расцвечивали волшебными узорами черную канву неба, а игрушечная флотилия рассыпалась по всему пруду, и всё новые дамы и кавалеры в шикарных нарядах стремились занять освободившиеся места на лодках и плотах. Поэтому строжайший запрет купания в пруду любого, кто не имел отношения к семье маркиза или к его гостям, воспринимался всеми, живущими в замке, как нечто, само собой разумеющееся. Тем более, что под замковой горой текла речка с множеством мест по берегам, где удобно было купаться в довольно чистой воде, и даже с небольшой купальней для особо стеснительных крестьянских барышень, хотя таковых было немного. Так что, увидев незнакомца, который, без сомнений, только что омывался в пруду вместе с Деткой, Дин должен был почувствовать негодование, злость, гнев – но он не почувствовал. Он лишь отметил про себя этот факт, принял его к сведению и больше не испытал по этому поводу никаких эмоций. Словно всё так и должно было быть, словно этот парень имел право делать здесь что угодно, ничуть не отличаясь в этом от владельца замка и всех окрестных земель. Но зато Дину с лихвой хватало других эмоций, с такой силой овладевших сейчас им, что ему не с чем было сравнить эти ощущения. Он помнил, как умирал отец, как ему самому грозила смертельная опасность, он, конечно, не забыл момент своего венчания или день, когда у него родился сын. Но все прошлые чувства не шли ни в какое сравнение с тем, что он испытывал сейчас – из-за этого мысль о божественном происхождении встреченного человека, которая в другое время показалась бы ему бредом, не только возникла, но и прочно засела в его мозгу. Сильнейшее изумление, как будто он стал свидетелем чуда, и почти экстатический восторг соседствовали в нем с уверенностью, что он должен вспомнить о чем-то, а еще с растерянностью и смущением. Ведь Дин понимал, что уставился на парня, не сводя глаз, не в состоянии ни двинуться с места, ни начать разговор. А пауза всё затягивалась. Через какое-то время до Дина дошло, что и незнакомец уже не пребывает в том веселом и расслабленном расположении духа, в котором был, когда они встретились. Улыбка уже не освещала его прекрасное лицо, на котором проступил нервный румянец, а глаза впились в Дина так, как будто он встретил того, кого знал очень долго, но потом потерял на много лет. Его взгляд то останавливался на лице Дина, внимательно изучая каждую его черту, то перебегал на фигуру хозяина поместья, скользил по плечам, груди, ногам. И было заметно, что охватившее парня смятение оказалось для него таким же неожиданным и непривычным, как и для Дина. Он словно старался осознать, отыскать в памяти что-то бесценное, но у него не получалось. И он также замер на месте, не произнося ни слова. Казалось, что хрупкая тишина не только повисла между ними, но и поглотила парк, окружающие его поля и леса, а может, и весь мир. Не было слышно ни шелеста листьев, ни щебетанья птиц, издалека не доносилось ни пронзительной трели пастушьего рожка, ни лая собак, ни слабого отзвука колокольного звона. Всё замерло и остановилось в ожидании чего-то, о чем главные герои развертывающейся сцены не имели представления. Наконец Дин стряхнул вязкое оцепенение и, как бы очнувшись от глубокого забытья, с трудом разомкнул губы и тихо задал короткий вопрос, представлявшийся ему логичным и обоснованным в такой ситуации, но показавшийся глупым и бессмысленным после того, как он его произнес. Дин спросил: - Кто ты?.. И незнакомец, тоже словно придя в себя, ответил одним коротким словом. Словом, которое Дин не мог вспомнить, изнемогая в сегодняшнем и во всех остальных кошмарах. Словом, которое Дин понапрасну пытался обрести в течение всей жизни. Словом, без которого жизнь казалась ему пустой и бесполезной. Незнакомец негромко назвал своё имя: - Сэм… - Сэээм, - эхом повторил за ним Дин, вслушиваясь в звучание каждой буквы, ощущая их во рту как впервые попробованное лакомство. Лицо Сэма просветлело, легкая улыбка коснулась уголков его губ, и во взгляде его отчетливо прочитался очевидный вопрос. - А я Дин, - выговорил ошалевший владелец замка, и словно луч солнца залил лицо Сэма – он снова широко улыбнулся своей невозможной улыбкой, и, невольно повторив действия нового знакомого, тихо произнес его имя: - Дииин… Его собственное имя, произнесенное другим человеком, показалось маркизу самым сладким и мелодичным звуком на свете. А еще оно превратилось в код, после озвучивания которого сердце перестает биться. Дин мог бы поклясться, что оно замерло в его груди и долго-долго оставалось без движений. И в эти странные мгновения остановленной реальности он успел подумать, что сейчас он обязательно вспомнит, кто этот парень, как они связаны между собой, и почему, только увидев его, Дин уже знал, что не захочет жить, если они не будут вместе. Но вот Дин почувствовал, как сердце его дернулось и зачастило в сумасшедшем ритме, как будто он только что пробежал огромную дистанцию. Так и не оформившееся в воспоминание предчувствие растворилось за краем сознания. Дин и Сэм по-прежнему стояли молча на тропинке в лучах восходящего солнца.