Демон из леса

Пару часов назад солнце на небе ярко освещало своими лучами только-только проснувшуюся землю, а сейчас от столь приятного начала не осталось и следа. Ранее светлый голубой цвет постепенно окрасился в серо-стальной, а такие же темные облака скрыли теплое светило. В воздухе ощущалась влажность, скоро должен был начаться дождь. Хотя, скорее, ливень, сопровождаемый громыханием надвигающихся откуда-то молний. Под натиском всего вышеперечисленного, тяжело не рвануть со всех ног домой, чтобы не промокнуть и не испугаться, но почему-то Сироте было все равно. Из-за невообразимой каши, творившейся у него в голове, он проигнорировал даже первый удар молнии, разбушевавшийся стихии. За место страха в груди расползалась ранее позабытое чувство, что когда-то хорошо спрятало свои остатки где-то глубоко внутри по самым недостижимым углам. То, что он все время пытался игнорировать, больше не желает беспрекословно слушаться его, и хотело вылезти наружу, при этом заполонив все его тело с сознанием целиком. И лишь одно имя, постоянно крутящиеся в голове, давало проблеск надежды и снова отпугивало это «нечто». Куро. Прямой сейчас, когда его сердце жестоко расковыряли и вывалили наружу для всеобщего любования, он бежал со всех ног, чтобы найти красные нити и залатать эту некрасивую рану. Ему нужен Куро. Его теплые и знакомые для тела объятья, что помогут ему избавиться от этого отвратного чувства, полностью уничтожив. Его тихий голос, что прогонит жестокие отголоски слов из вызывающего мурашек дома, заменив своим бесконечным эхом. Он поможет. Он уничтожит. Он заменит. Его любимый Куро. Вот как называлось это чувство? Вот о чем писалось в некоторых книжках? Когда ты хочешь быть рядом, обнимать, держать за руку, смотреть в глаза и разговаривать, не замечая скоротечного времени. Когда в твоем желудке случается неконтролируемый водоворот, и вызван он далеко не плохо-приготовленным завтраком. Что-то эфемерное, но при этом слишком осязаемое. Что-то знакомое и что-то новое одновременно. Такое, что никогда не захочется отпустить и погрузиться с головой. Такой маленький, буквально ребенок, но он уже познал это. Познал и хочет поделиться. Сказать те слова, что много раз говорила ему мама, но с немного другим посылом, чуть-чуть похожим, но более обжигающим. Он ощущал себя догорающим огоньком на уже расплавленной свечке, которому подарили «новую жизнь», зажигая им другой фитиль. А потом оказывается, что его выставили под открытое небо, с которого начали падать первые тяжелые капли. Добежав до знакомого места, заходит в уже потрепанный стихией шалаш, оббегает всю территорию поблизости, но ничего не находит. В ответ на свои крики получает лишь новое громыхание где-то по левую сторону и понимает, что Куро здесь нет. — Видимо, из-за дождя вернулся в пещеру. Надо будет потом укрепить наш домик, хах, — он произносит это очень громко, словно пытаясь убедить себя самого. Срываясь с места, шатен ощущает, как неуверенно мигает тот огонек внутри него, который не дает ему сдаться. Еще рано. Еще есть вариант. Еще есть оправдание. Он просто не там, где они обычно. Это нормально, он же не будет бессмысленно мокнуть. За всеми своими размышлениями он не замечает, как прибегает на новое место, даже не с кем не столкнувшись по пути. Ливень усиливался с каждой минутой. Пещера перед ним, такая же темная, ни капельки не изменившаяся. Та, с которой началась история их теплой дружбы и любви. По крайней мере, со стороны мальчика. Заходит в нее, понимая, что уже ни капельки не боится той тьмы, даже не смотря на то, что она не принадлежала самому Куро. Не принадлежала… Он заходит все дальше и дальше, продолжая звать демона изо всех сил, срываясь на крики и не щадя свои голосовые связки. Из-за сырости холодно, он начинает противно хрипеть. Но ничего опять не дает результатов. Махиру обходит каждый уголок, неловко спотыкаясь об редкие выступы и обводя руками каждые каменные стенки. Выйдя из пещеры, он видит, что на улице уже льет, как из ведра, но даже так смело делает шаги и обходит все вокруг, все продолжая и продолжая кричать. — Небось, хотел вернуться, а здесь дети, вот и ушел куда-то подальше, чтобы подождать и вернуться. Но, небось, задремал… — Сирота абсолютно не слышит и не понимает то, что говорит, бессмысленно продолжая идти вперед. — Я сейчас своими криками его разбужу, он проснется, увидит меня, а я его нет — и решит так разыграть. Подберет момент и выпрыгнет на меня из кустов, повалил на землю. Нет. Куро так никогда бы не сделал, ведь это не в его характере. Но Махиру было плевать. Он продолжать сочинять такие нелепые оправдания, продолжая свой путь, дрожа все сильнее от холода. Сирота не вернется домой, пока не найдет его. Сирота не вернется домой, пока не успокоится. Сирота не вернется домой, пока не почувствует, что притворяться больше не надо. Притворяться? А что он делает сейчас? Он не хочет верить, что на его лице течет что-то, помимо дождевых капель. Не хочет верить, что хлюпает носом не из-за пробирающего до костей холода. — Куро, это уже не смешно, выходи! — горло ужасно саднит, ужи, кажется, уже заложило из-за этой бесконечной влаги. Он снова кричит, снова старается убедить себя в том, что это не бессмысленно, продолжает идти, не понимая, куда именно. Впереди крутой склон, ведущий к речке. Возможно, светловолосый перебрался на другой берег? Зачем? Глупый вопрос. Глупый. Очень глупый. Такой же глупый, как маленький Махиру. Ему просто нужно идти и не думать об этом, продолжая сквозь ужасное першение звать своего друга. Его первый шаг очень неуверенный, хотя шатен и расставил руки в стороны для поддержания равновесия, как его учила мама. Земля под ногами скользкая, ему нужно идти очень медленно, иначе он может поскользнуться и упасть. Но что, если он тогда не успеет дойди до Куро? Почему он думает об этом? В сознании черте что. Он ничего не понимает, абсолютно. Еще один шаг. Коленки дрожат, да не только они. Он проглатывает слюну, смотря под ноги. Много-много листьев. А вот и половина пути. Решает рискнуть и больше не осматриваться попусту, ступая все быстрее. Вдруг он ощущает, как наступает на что-то. Смотрит — длинное, живое. В голове что-то неприятно гудит, он затыкает уши руками и понимает, что через одно мгновение уже летит лицом вниз. Столкновение болезненное, эта пульсация заполоняет все тело, но он ничего не успевает прочувствовать, так как тут же начинает катиться кубарем вниз, постоянно натыкаясь всем телом на какие-то мелкие выступы. В этом, кажется, бесконечном потоке боли он в один момент очень ярко ощущает, как что-то до безумия острое проходится по его правому боку, раздирая одежду и кожу. Этот кошмар прекращается также резко, как и начался, оставив после себя тошнотворную боль и раздирающую пульсацию. Его спас единственный пенек на всю округу, так удачно встретившейся на пути его неуклюжего тела. Открыв глаза, его слепят яркие проблески, не дающие ему нормально сфокусировать свое зрение, а также дождевая вода, беспощадно продолжавшая капать ему на лицо, да и на все остальное. Он полностью мокрый, грязный, буквально побитый своей неосторожностью и, кажется, его вот-вот стошнит. Когда он пытается сесть, то тут же одергивает себя, вспоминая про глубокий порез на боку. Кровь все еще безудержно хлестала, даже покрывшись мелкой коркой из грязи. Стоило чуть-чуть прикоснуться, как он не выдерживает и кричит от этого жжения. Идиот. Придурок. Краем глаза он смотрит на эту болезненную картину и, понимая, что больше не может сдерживаться, резко наклоняется и выпускает из себя тот чертов съеденным им ужин. Эта каша оставляет после себя отвратительный привкус, в купе с пульсацией раны от его неосторожных движений. А после накатывает усталость. Так странно и так неожиданно, что он на секунду забывает, зачем конкретно страдает тут, сидя на холодной земле и подрагивая до костей. — Куро! — он беспомощно кричит, уже ни на что не надеясь и просто молясь, чтобы все наконец-то закончилось. Пусть его найдут, услышат его хриплый крик и наконец-то заберут отсюда куда-то, где будет потеплее. Куда-то подальше. — Махиру?! — как бы он хотел продолжать обманывать себя и давать еще одну надежду, но силы полностью покинули его. Мамин голос. Такой родной. Такой желанный. И почему-то при этом слишком странный. Не это он ожидал. Но что тогда? — Малыш! Где ты?! Умоляю, ответь! Он сидит, облокачиваясь на пенек, бесполезно прикрывая рану руками и кричит, ориентируя обеспокоенную девушку. Это помогает. Она находит его быстро. Ее силуэт на вершине этого склона кажется одновременно и жутко большим и жутко маленьким. Напрягает и вселяет надежду одновременно. Ее лицо наполовину скрыто ярким оранжевым дождевиком, его любимого цвета. У него был такой же, вот только прямо сейчас он почему-то спокойно лежал у них дома. Или мама захватила его с собой, чтобы одеть своего непутевого ребенка? Да, скорее всего. Его мама всегда все знает и продумывает наперед. Девушка продолжает что-то кричать ему, словно пытаясь успокоить. Странно, почему-то это кажется ему чем-то не слишком важным. Зачем мама продолжает кричать, спускаясь с этого склона? Это небезопасно, это глупо, по-детски. Из-за этого он упал и прокатился по нему, разодрав себе кожу. Мама не должна быть такой неосторожной, это на нее не похоже. Что? Почему она бежит? Нет, не бежит. Почему мама летит? Словно по ветру. Но на лице гримаса ужаса. Маме страшно? Что это? Словно какая-то ударная волна или землетрясение. Она кричит? Не слышит. Он кричит? Не слышит. Ничего. Когда он успел встать? Когда он успел завалиться обратно, словно ребенок, только-только учащийся ходить? Почему он чувствует, что все это похоже на что-то нереальное? Он бьется затылком о край чертового пенька, теряя сознание.

***

— Махиру! Он ощущает шлепки на своих щеках, но они кажутся настолько невесомыми и незначительными, что ему все равно. — Харуто, что ты творишь! Эти голоса ощущаются намного более противными и болезненными для него самого. — Он! Я хотел… Особенно этот. Скребется у самых ушей, проникая все глубже, обхватывая его мозг тонкой леской и сжимая его, стараясь превратить в непонятое месиво. — Отойди! Махиру! Господи, у него кровь! Кто-то трогает его, беспардонно тыкает в рану. Хочется перехватить эти руки и закричать, чтобы перестали. Но он не может ни того, ни другого. Тело не слушается его, оставаясь в неподвижном состоянии. — Я позову остальных! Голова раскалывается. Он должен открыть глаза и понять, что происходит, но даже этого у него не выходит. Тьма продолжает обволакивать его, пропуская только эти чужие руки на его теле. — Дорогой, она… Она? Кто она? — Тело внизу. Тело? Чье? — Господи! Ты уверен? Она точно? Он ничего не понимает. Почему этот противный голос такой обеспокоенный? Почему второй голос звучит похожим образом? — Слишком высоко. Мы с остальными обойдем с другой стороны и вытащим ее. Послезавтра должен приехать… Почему-то на душе становится невыносимо больно. Еще больнее, чем от его все еще пульсирующей головы и садящей раны на боку. — Но я ведь рассказывала ей об обрыве… И Харуто просила рассказать Махиру о нем! Почему же… Обрыв… Точно. Та речка находится далеко-далеко внизу. Значит, он зря сюда шел… А зачем? — Хватит, нужно оказать ему первую помощь. Раздражают. Их голоса, их касания, все они раздражают его и при этом словно бы причиняют боль. Раздирают кожу, оставляя царапины. Бьют по голове чем-то похожим на какую-то киянку. Он устал. Хватит. Он не хочет находиться рядом с ними. Хочется к людям, что не раздражают и не бьют его. Да. Два человека. Мама и … А кто второй?

***

Проснувшись, первое, что он видит — это незнакомый потолок с приклеенными к нему звездочками. Двадцать девять, из которых восемь были очень большими и имели необычные для светил цвета. Звездочки… У него в комнате их никогда не было. Он аккуратно встает, шипя от подступающей боли. Осматриваясь вокруг, отмечает, что комната действительно была не его и, скорее всего, это был не его дом в принципе. На тумбочке рядом с кроватью он обнаруживает большой стакан с прозрачной жидкостью. Махиру берет его в руки и без стыда полностью осушает. Обычная вода, но после нее он чувствует себя уже не настолько помятым. Вокруг его талии обмотаны несколько слоев бинтов, из-за чего двигаться не так легко, как прежде. На некоторых местах на теле приклеены многочисленные пластыри. А на лбу, оказывается, все это время был жаропонижающий компресс, который только каким-то чудом не свалился с него. Что с ним такое? Откуда все эти многочисленные увечья? — Махиру? — знакомый голос нарушает стоящую в комнате тишину. Заходит до боли знакомый мальчишка, вид которого тут же пробуждает позабытые лишь на короткое мгновение воспоминания. Те короткие, но жестокие слова. Те многочисленные обманы. Все то, из-за чего Сирота просто устал. — Где мама? — он беспомощно хватается за одеяло, стараясь себя успокоить. Обрывки неприятных ему голосов проносятся в сознании все снова и снова, но он упорно отказывается верить в реальность того, что они наговорили. В ответ на его вопрос, мальчик молчит, уставившись в пол и вцепившись в ручку двери. — Харуто, где моя мама?! — тело начинает подрагивать, а в уголках глаз образуются маленькие капли, вот-вот норовящие превратиться в жуткое рыдание. — Она… — мальчик сглатывает прежде, чем продолжить. — Ее нет. — В смысле? — шатен застывает, отпуская смятое одеяло. — В смысле, ее нет? — В прямом! Она упала с обрыва. Я же рассказывал тебе о нем! Зачем ты побежал именно туда?! — крик Ооты он не слышит, впрочем, как и не видит его больше. Резко все вокруг снова погружается в ту самую тьму, которую он, как ему казалось, наконец-то перестал бояться. Больше он обманывать себя не мог. — Махиру… — Убирайся, — его голос тихий, но стоило собеседнику открыть рот, чтобы сказать что-то еще, шатен повторяет еще громче. — Убирайся! Я не хочу видеть ни тебя, ни кого-либо из твоей семьи! Не смейте заходить сюда! Сам того не ожидая, стоило Харуто сделать шаг в его сторону, как он, не задумываясь, хватает пустой стакан и швыряет его, попадая в дверь. Только каким-то неведомым чудом ни один из летящих осколков не попал в увернувшегося мальчика. Дверь громко захлопывается. Сирота наконец-то остался один. — Мама… — слезы больше не сдерживаются.

***

— Я не могу сказать наверняка, что смогу быть хотя бы наполовину таким же потрясающим родителем, как Акира, но хочу просто постараться, чтобы не разочаровать вас обоих. Если, конечно, ты позволишь мне это сделать. Только, к сожалению, в таком случае тебе придется переехать ко мне, это будет далеко-далеко отсюда. Что скажешь, Махиру? — Все в порядке, дядя Тоору, я согласен. — Фух, вот и славно! Я помогу тебе собрать вещи, а потом мы все объясним твоим друзьям. Все-таки уезжать, не попрощавшись, — не дело совсем. — Не стоит. На самом деле… Мне не с кем прощаться. Давай собирать вещи.