Демон из леса

Он кричит. Он бежит. Кого-то ищет, упорно зовет. Но кого — не понимает. Спотыкается. Падает, глупо катится вниз, ударяясь об кочки и выступающие камни. Останавливается. Не может подняться. Или может? Сам себя не понимает. Плачет. Кричит. Его рвет. Неприятно зрелище. Дрожит от холода. Осознает, насколько же сильный дождь. Плачет. Слишком жалко. Слышит кого-то. В глазах проблески надежды и чего-то еще. Что-то гораздо теплее ледяного дождя. Озаряется по сторонам и видит ее. Зовет, теперь он слышит. Хочет подойти поближе, но у него ничего не выходит. Его сознание накрывает паника. Он понимает, где он, и что сейчас перед ним происходит. Знакомая обстановка, знакомые эмоции, знакомые собственные черты бесполезного ничего не понимающего ребенка. Что-то снова отталкивает их обоих, и он снова видит ее смерть. Его «маленькое я» падает без сознание, пока он сам должен лицезреть, как его мама падает в, словно бы, бездонную пропасть. Теперь он кричит и ревет сам, ощущая, как его тело усыхает с каждой секундой. Теперь он почему-то способен двигаться, но уже слишком поздно. Он сидит около собственного тела без сознания, уставившись головой в землю. Он держит себя за волосы и оттягивает их, в жалких попытках забыться, переключить боль на что-то еще. А потом он слышит собственный еле различимый голос, повторяющий что-то. — Ку… Он снова куда-то падает. Но ему все равно. Когда тело болезненно приземляется около импровизированного (или не совсем) убежища, он на секунду застывает, чувствуя что-то непонятное. В прошлый раз он захотел подойти поближе, сейчас — он прямо тут, вот только прошлые порывы растворились вместе с пролитыми слезами. Плевать. Абсолютно на все. Ему слишком больно, слишком мерзко, слишком… Снова слышит собственный плач, от которого вот-вот заболит голова. Хочется орать еще громче, хочется метать, разрушить все вокруг к чертям, лишь бы снова забыть. Сколько бы он не пытался себя убедить, что он оправился… Малейшее воспоминание служило слишком резким триггером. Сквозь слезы он видит извивающийся под волнами мир. Деверья вот-вот упадок, а милый шалашик разрушится под всем этим гнетом. Все тропинки уже давно смыты, пути к отступлению нет. От чего, правда, не знает, ведь настоящий кошма закончился пару… Минут? Часов? Лет? Назад… Но его остатки засели глубоко под кожей, не давая ему забыть. — Мама… — повторяет он много раз, словно бы она могла откликнуться. — Мамочка… Его тело замирает, а мозг отключается, стоило ему почувствовать что-то теплое сзади себя. Он слышит чужое сердцебиение, он… Кто-то очень-очень крепко обнимает его, опаляя маленькие уши горячим дыханием. Кто-то очень-очень тихо нашептывал ему бесконечные извинения. Кто-то… Кто? Он хочет повернуть голову, посмотреть, но почему-то не делает этого. Нет, он все еще может двигаться, может оттолкнуть или прильнуть к неизвестному ближе, но узнать — кто, почему-то все еще не сильно хочет. — Прости… — он повторяет это, подобно Сироте, бесконечно зовущего свою давно почившую мать. Но сам Сирота жив, оттого эти извинения от незнакомца не ощущались бесполезными. Правда… — За что ты извиняешься? — он хочет узнать ответ. — За все… Это я во всем виноват. Там был… Он… Он хотел забрать, и я… — его слова снова было очень сложно собрать во что-то осмысленное. — Прости. — Ну нет, так не пойдет, — неожиданно отвечает Махиру, сам от себя такого не ожидая. — Как я могу простить тебя, если ты мне даешь только какие-то отрывки в качестве причины? Либо объясняй нормально, либо не извиняйся вовсе. Если я даже понятия сам не имею, что ты мне такого сделал, возможно, это был какой-то пустяк. Шатен скрестил руки на своей груди и откровенно облокотился на все еще обнимающего его неизвестно кого. Опрометчиво? Да. Нагло? Безусловно. Но он сделал это словно на автомате, будто бы их отношения позволяли творить подобное, когда вздумается. Незнакомец, как бы парадоксально не звучало, кажется, все-таки был ему вполне знаком. Откинув назад и голову, он, наконец, открыл глаза, заимев желание увидеть чужие черты. Да, действительно. Если говорить по факту — он понятия не имел, кто это, а если довериться какому-то глубокому подсознанию, душе или еще чему-то крайне сентиментальному, то… — Глаза похожи на рубины, — глупо произносит он. Кажется, он снова больше не ребенок, как и его неизвестный друг. Помимо красивых глаз он учел для себя острые черты и, на вид, очень мягкие небесно-голубые волосы, в которые, всего на одно мгновение, он захотел зарыться руками. А потом он видит взгляд. Встревоженный и будто не верящий в то, что он видел. — Что с тобой, Ку… — Сирота замолкает, не понимая, что за имя только что хотел сказать. Это имя этого человека? Он действительно его знал? Но почему он не может вспомнить вторую часть? Неизвестный замер, но шатен почувствовал, насколько же сильнее стали его объятья. Немного больно, хотя все еще терпимо. Что за странная реакция? Хотя, куда там реакция, этот парень сам по себе был весьма странным. — Так… — неловко начал Махиру. — Не скажешь, как тебя зовут? Кажется, я тебя знаю, но не могу вспомнить. — Неважно, — это было весьма резко. — Я уже ухожу. Мне нельзя здесь быть. Тебе тоже. — Постой! — тепло исчезло также внезапно, как и появилось. Снова он куда-то бесконечно падает и ни черта не понимает. Когда Сирота проснулся, у него заболела голова.