О нравственности и притворстве (переписывается)

Колышут лилию немую Ветра далекие, Примчавшиеся с юга. Давно уже угасла сила, Давно пропала красота, А вот душа все дышит — Борется она.

Если говорить честно, то за что мы боремся? За свободу, за правду или, может быть, семью? Или даже за себя и свое благополучие? А если еще честнее, то на что мы готовы, чтобы выйти из этого сражения не только победителем, но и живым? Хотя Эри не была уверена, что она из тех, кто хочет жить. Однако она держалась до последнего, пускай и не знала, в чем смысл ее действий. Она видела многое, не меньше, чем Норд, или другие обитатели Точки N и ее окрестностей. Видела алкоголь и пьяниц, буйство родителей и их ссоры, в конце концов, видела, как родной отец стреляет в мать, а затем перегрызает ей горло в приступе болезни. Слышала, как дядя Николас опрокидывал стулья на кухне, повторяя и повторяя: — Уроды! Черты поганые! Совсем рехнулись! И все казалось ей бессмысленным настолько, что обретало свой смысл в бессмыслице, хотя, может, на деле смысла не было вообще, а была лишь попытка осмыслить.

***

— Норд, — торопливо представилась девушка и постаралась выглядеть расслаблено, теперь уже сомневаясь в наличии у незнакомки пуль в пистолете, — Норд Ширанц, двадцать лет, не заражена, здесь, чтобы помочь. Опустишь… пистолет? Она практически всегда представлялась так странно, и это на удивление чаще всего работало. Да, приходилось врать о самом важном и прятать правду за ненужными фактами, но будь Норд откровенна, ее бы пришлось собирать по кусочкам со стен и пола. Про себя она думала лишь о том, что это во благо других, пускай и чувствовала, что противоречит себе.

Какова на вкус ложь, моя милая Норд? И кем же ты пытаешься притвориться?

Девушка с пистолетом немного расслабилась, но все еще держала потенциального врага на мушке. — Думаешь, я бы так спокойно с тобой болтала, будь я каннибалом? — Норд усмехнулась. Видимо, это достаточно убедило незнакомку, поэтому она неуверенно, но все же выполнила просьбу. Она стояла, отгородив себя двумя столами, вокруг которых лежали осколки прозрачного стекла, некогда, видимо, являвшегося вазами, но при этом оставила себе путь для отступления, на случай, если противница внезапно двинется в ее сторону. Движения девушки были вполне осознанными, и держалась она строго и вполне уверенно для такой ситуации, из чего Норд сделала вывод, что незнакомка тут не случайно. Ширанц также отметила, что та была одета весьма подходяще: черная рубашка, свободная кроя, комфортная для активного передвижения, темно-коричневые брюки карго и берцы. Незнакомка внезапно заговорила, и интонация ее немного поменялась: — Что насчет твоего дружка? Норд обернулась, глядя в запылившиеся мутное окно кафе на Коннора, который схватил каннибала за горло и что-то серьезно ему говорил, будто не замечая крови, заляпавшей его брюки и зеленую толстовку, не замечая и того, что его собеседник уже одной ногой стоял в могиле. — Это Коннор. Ты правда думаешь, он похож на кого-то, кто способен причинить вред здоровому человеку? — уклончиво ответила Норд, но, помолчав, продолжила. — Он тоже чист. Незнакомка, судя по всему, достаточно убедилась в том, что она в безопасности, поэтому опустила пистолет, через пару мгновений убрав его в кобуру. Выражение ее лица на пару мгновений странно исказилось, будто она узнала кого-то знакомого в Норд, но быстро себя одернула, понимая, что обозналась. Губы девушки слегка дернулись, но вслух она ничего не сказала об этом. — Я Эри, — наконец произнесла она, выходя из-за импровизированного щита, — пока без подробностей. Ты не ранена? Их выделения и кровь никуда не попали? У меня есть спирт и сухие салфетки с собой. Эри выглядела до предела серьезной, а Норд уже и забыла, что у остальных больше рисков во время контактов с каннибалами, ведь они могут легко заразиться. Ей давно стало все равно, что чужая кровь попадала на лицо и руки, хотя иногда это было действительно мерзко. Она, по крайней мере, не рисковала заиметь после этого существенные проблемы. Уже не рисковала. Повезло, что в этот раз действительно ничего не оказалось у нее во рту или на коже, — в ином случае было бы тяжело отмазаться. Норд давно не встречалась с чистыми, а они, на удивление, были сильно озабочены собственной безопасностью: только сейчас девушка обратила внимание на черный перчатки Эри, а еще на платок, который по-хорошему должен был закрывать нос и глаза, но почему-то оказался просто на шее. Да, сама Норд и остальные ее друзья тоже частенько носили перчатки (особенно Коннор), но скорее потому, что им часто приходилось работать руками, переносить тяжести и прочее, отчего ладони покрывались мозолями и ссадинами. — Точно не ранена. Я даже не касалась их руками, честно, — Норд говорила правду и в качестве подтверждения показала абсолютно чистые руки, только немного вспотевшие, — сама-то как? В порядке? Эри почему-то посмотрела на улыбающуюся незнакомку с легким подозрением, то ли все еще не веря, что та не угрожает ей, то ли пугаясь ее приподнятому настроению (все-таки с улицы все еще слышались угрожающий тон Коннора и хрипы). — Да. В порядке, — она коротко кивнула, пряча взгляд. Так люди делают, когда им нечего сказать или они оказываются в неприятной компании. — Это прекрасно! — воскликнула Норд в ответ. — Откуда ты? Мне казалось, ты была с напарниками? Стоит проводить тебя? Мы с Конни неплохо ориентируемся тут — с радостью поможем, если тебе это нужно! Девушка снова с подозрением и внезапно смущением взглянула на собеседницу, тут же в помещении появился Коннор, сурово глядящий то на Эри, то на Норд. — Не пялься, — вдруг резко заявила Эри, переведя взгляд на вошедшего парня, — я из RESTERIS. Мои напарники… они просто трусы. Но я в состоянии самостоятельно справиться. Не стоит мне помогать. Норд не видела лица своего друга, но точно знала, что его глаза наверняка сейчас заблестели хищным огоньком. И причины на то было две: первая, весьма очевидная, — он не терпел грубости в свою сторону, вторая — RESTERIS была, по сути, лабораторией, одной из тех, в которых чаще всего насильно держали зараженных и изучали их, чтобы разработать лечение. И Норд знала, что у Конни был ужасный опыт с такими местами, он уже побывал в одной из таких лабораторий, там же потерял младшую сестру. И, конечно, ему ничуть не нравились люди оттуда. Более того, RESTERIS можно было считать в какой-то степени и военной организацией; это и объясняло такой серьезный и суровый вид Эри. И, раз уж она военный, жестокости в отношении каннибалов ей было не занимать. А Конни больше всего не любил жестокость по отношению к тем, кто не сделал ничего плохого. Да, он был заражен. Все Гнездо было группой зараженных. Но «каннибалами» их прозвали незаслуженно. Они никогда не хотели причинить кому-либо вреда. На самом деле, Норд много рассуждала о том, насколько все это правильно с этической и моральной точек зрения. Печально было то, что она так и не определилась, где же на самом деле истина или хотя бы ее подобие: нельзя было оправдать ни каннибалов, ни лаборатории, как и сказать, что они все представляют из себя истинное зло. Просто мир был таким. Мир был неоднозначным… — Давай без всего этого пафоса, — равнодушно, но с угрозой, отрезал Конни, — тебе действительно следует уходить как можно скорее. Норд мягко положила ладонь ему на плечо в скромной попытке усмирить разгорающийся в парне гнев, ибо Эри встрепенулась и, видимо, приготовилась сказать что-то колкое. Но им не нужны были проблемы. Прикосновение помогло, и девушка почувствовала, как крепкие мышцы слегка расслабляются под ее пальцами, да и сам Коннор немного выдохнул, успокаиваясь. — Думаю, нам не стоит тратить нервы друг друга на бессмысленную агрессию, — мягко сказала Норд, — раз вы двое уже не можете что-то поделить… давайте я помогу Эри выйти из этого закутка, а ты, Конни, — она пихнула друга локтем в бок, — иди и занимайся работой. Я к тебе приду через пару минут. Коннор на это только фыркнул и удалился; Эри же еще немного потопталась на месте, но в итоге кивнула, и девушки вышли из кафе. — Ты одна из… бродяжек? — тихо спросила девушка, внимательно разглядывая Норд. Слово, конечно, обидное, но в целом Ширанц действительно выглядела, как настоящая бродячая собака. Однако такое обращение в свою сторону она слышала впервые и несколько удивилась. — Бродяжек? Это что значит? — Я слышала, что в городах вроде Точки N есть здоровые люди, которые прячутся здесь от военных и каннибалов… их называют бродягами. По сути, так и есть, — объяснила Эри. — Вот оно что… — Норд задумчиво почесала затылок. — Ну тогда можешь считать меня бродяжкой. А ты сама? Военный, да? Каково это вообще работать в такой крупной организации? Я слышала RESTERIS ближе всего подошли к разработке сыворотки… или что там? Вакцина? Наверняка классно жить на военно-медицинской базе… люди, еда, вода, медикаменты, интернет тоже наверняка есть, да? Эри недовольно поджала губы, почему-то не желая отвечать на большинство вопросов новой знакомой, и закачала головой: — Ты задаешь слишком много вопросов. Я не стану отвечать. Но это, наверное, не сильно лучше твоей жизни. Просто причины другие… Норд хотела еще что-то спросить, но не успела: Эри, бросив слова благодарности, стремительно ушла прочь. Она была такой резкой. «Даже не знаю… или колючка, или овчарка, — Норд мысленно попыталась подобрать какое-то подходящее сравнение с этой девушкой, но в голову лезли только собаки и репейник, — колючка в шерсти овчарки, да». Девушка слабо улыбнулась собственным мыслям, забавляясь своей же глупой шуткой. Она смотрела вслед удаляющемуся темному силуэту, который медленно растворился в тени домов. Что-то однозначно знакомое читалось в нем, только вот вспомнить, что именно, Норд не удавалось. Может, взгляд? Пустой и равнодушный. Говорят, глаза — портрет души, и по тому, как они блестят можно многое узнать о человеке. Только вот у Эри глаза как будто вовсе не блестели, словно заволоченные странной пеленой. Такие глаза были у детей, которые видели смерть родителей, у матерей и отцов, видевших смерть сыновей и дочерей, у людей в глубокой депрессии… такие глаза были и у Норд, но лишь тогда, когда она оставалась совсем одна, смотря в разбитое зеркало. В другое время все говорили, что в них сияют звезды. Норд все стояла и смотрела, пока не услышала из-за спины радостный лай. — Гладиолус! — воскликнула девушка, смеясь, когда мягкий розовый собачий язык ласково скользнул по ее щеке. — Ты как здесь оказался? Гладиолус поставил передние лапы на колени хозяйки и радостно вилял хвостом, задыхаясь от радости. Он был любимцем всего Гнезда, главным забиякой и обладателем титула «самый шумный мальчик». Этот пес — обычная черная дворняга с рыжими пятнами на морде и спине, однако с детства был очень смышленым и преданным, из-за чего и прижился в Гнезде в качестве питомца. Гладиолус был волен делать, что он захочет, гулять, когда и где хочет, но, тем не менее, он никогда не уходил далеко от гостиницы, если только не следовал за кем-то. Норд потрепала пса за ухом, еще немного побеседовав, и поспешила к Конни, который наверняка уже набрал достаточно воды. Так и оказалось: парень нетерпеливо топтался на месте возле колодца, ожидая напарницу. Увидев знакомую фигуру, Гладиолус снова звонко залаял и принялся скакать вокруг Коннора, то и дело подпрыгивая, чтобы лизнуть тому лицо. Парень мягко улыбнулся, поглаживая собаку по голове, но лицо не подставил. — Представляешь, — начала Норд, — Гладиолус, похоже, сегодня решил прогуляться подальше. Или, может быть, просто последовал за нами. Коннор закатил глаза. Ему никогда не нравилось странное имя собаки, которое выбрала для нее именно Норд. Она оправдывала такой странный выбор тем, что псу просто невероятно подходит именно слово «гладиолус», а раз подходит, значит, должно быть, было бы славно его так назвать. Но Конни догадывался, что скорее всего пса нарекли первым пришедшим на ум словом. — Гладиолус, конечно… вообще-то, он вылитый Бобик, — внезапно заговорил Конни на незнакомом подруге языке, отчего та удивленно склонила голову к плечу. — Чего? Ты на солнце перегрелся? — Норд начала безудержно смеяться от внезапной фразы друга на иностранном языке. Он временами говорил что-то такое, и это всегда безумно ее забавляло, только она никогда не понимала, русский это, украинский или польский. Или вообще какой-то другой язык? Конни никогда не раскрывал подробностей о том, откуда он родом, но речь его звучала очень похоже на какой-то из этих трех языков. — Говорю, что ты все-таки глупое имя ему дала, — пробурчал Коннор, — бери вот эти две баклажки, мы и так задержались. Надо было взять тележку… слишком тяжело. Норд послушно кивнула, все еще хихикая, и с трудом подняла баклажки с водой, к которым предусмотрительно были привязаны ручки, хотя это не сильно облегчало вес более, чем двадцати килограммов. Но, во всяком случае, этой воды им хватит где-то на два дня с учетом той, что уже есть в гостинице. Девушка свистнула псу, увлекшемуся каким-то жухлым листком в траве, и все трое снова направились в сторону низких покосившихся домиков. — Что ты сказал тем ребятам? — спросила Норд, покрепче хватаясь за резиновую ручку. — Объяснил, почему не стоит здесь появляться, а уж тем более заниматься охотой, — мрачно ответил Коннор, также несущий еще три баклажки. Только сейчас Норд заметила, как сильно его одежда была испачкана в крови каннибалов — жуткий вид. Как и все остальное, такое зрелище казалось привычным, но все-таки неправильным. Иногда Норд хотелось просто очутиться в далеком прошлом, перенестись на несколько лет назад, когда она спокойно жила с отцом в их квартире, просыпалась по утрам от его ласкового и чуть хриплого голоса, а затем бежала на кухню, где ее ждала яичница с бутербродами… или хотя бы в те жуткие вечера, когда отец смотрел новости, опасаясь увидеть очередное сообщение о ядерной атаке, а Норд сидела за столом с раскрасками и старалась не обращать на все это внимание. Даже несмотря на то, что мир катился в бездну, тогда она хотя бы была там, где должна была быть. И ей не приходилось врать другим людям и самой себе. — Они… остались живы вообще? — скромно поинтересовалась девушка, вспоминая изуродованные тела. — На удивление, да. Не все. Одна из девушек. Если выкарабкается, то будет ей уроком, — Конни равнодушно посмотрел в ту сторону, где не более, чем полчаса назад по земле растекся кровавый орнамент из кусочков еще теплой плоти. Норд поежилась, вспоминая ту картину. Казалось бы, не в первый раз. И не в последний. И это уже рутина. Но было жутко. А еще хуже было понимать, что сам можешь оказаться на месте тех людей, озверевших под влиянием заразы, и что не застрахован от того, чтобы кидаться на других подобно бешеной собаке. На несколько минут повисло тяжелое молчание, только гладиолус, вывалив розовый язык, продолжал беззаботно цокать когтями и громко дышать. «Легко ему… не надо думать о морали и о том, кто ты и каково твое место в мире. И правильно ли оно вообще». Конни первый нарушил тишину: — Слышала, что она сказала? Это шавка RESTERIS. Интересно было бы узнать, что они тут забыли. — Шавка? Что за слово? Хотя бы не при Гладиолусе такое говори, — в голосе Норд отчетливо слышались шутливые нотки, однако ей все же действительно не очень понравилось это слово, ведь Эри не сделала ничего плохого… во всяком случае, пока не сделала. — Думаешь замыслили что-то? — Не знаю. Даже не хочу рассуждать об этом. — Не относись так скептически, все же это они не так давно сделали шаг вперед в изучении болезни. Как бы то ни было, пока что они нам не враги. Я понимаю твое отношение к этому, но им тоже нелегко. Не забывай, что мы все люди. — Люди? Да ты попробуй угадать, кто из нас люди. Некого уже считать человеком. Мы, больные, и пальцем никого не трогающие, живем в жалкой попытке не сдохнуть, потому что растоптаны испуганным обществом, и те здоровые, что сидят выше и проводят опыты на подобных нам, заложниках ситуации, — все на одно лицо. Мне кажется, люди уже давно пропали, начиная с верхушек, заканчивая «бродяжками» вроде нас. Одни наживаются на чужих несчастьях, другие роются в мусорках, наблюдая за тем, как разлагаются умы подобных им или в конце концов окончательно сходят с ума из-за болезни. Я никого не виню… просто не хочу видеть, как страдают мои любимые. Это единственное, что у меня осталось. И разница между мной и ими лишь в том, что я отношусь к нам, хотя, ты знаешь, я не люблю это признавать. Да и кто знает, каким образом они сделали этот шаг вперед. Норд обреченно вздохнула, признавая поражение, — тяжело было спорить со словами Коннора, в них однозначно было очень много правды. Он редко говорил об этом так открыто. О том, что лишь обстоятельства и близкие вынуждали его быть там, где он находился. По правде говоря, так было у большинства, но будто бы кто-то спокойно мог сказать «мне здесь не место» или «общество давно потеряло целостность и ценность». Сама Норд не знала, что ей думать и говорить. Она чувствовала себя лишней везде. И тут, и там, и в одиночестве. Не могла она стерпеть двойных стандартов и лицемерия, поэтому проще всего было оставаться никем. Хотя действительно ли так можно было укрыться от того же лицемерия? Норд не была искренней никогда, хотя все всегда считали ее таковой. Но дело в том, что люди не умеют признавать своих несовершенств в полной мере. И так Норд считала, что не занимает никакого места в мире и есть там, где может быть, а сама могла бы зваться волком в овечьей шкуре… просто потому, что нельзя жить и быть никем. Зато можно жить, не понимая, кто ты есть и для чего. И улыбаться так же — неизвестно для чего. — Все в порядке? — Коннор посмотрел на девушку с легким беспокойством, боясь, что тяжелая тема их разговора расстроила ту. На самом деле, так и было, но Норд покачала головой, будто бы все было хорошо и она не почувствовала вновь тяжести в груди и голове от всего того, что таилось в ней, от всех неоднозначностей и странностей; притворилась, будто перед глазами не застыла картина бесконечных смертей и простреленных черепов. — Я просто задумалась о своем, извини, — она в очередной раз улыбнулась, чтобы развеять атмосферу напряжения, — ты прав, я думаю. Кстати, о той девушке… она не показалась тебе знакомой? Конни задумался на пару мгновений, но следом уверенно сказал: — Нет. Не думаю, что видел ее прежде. Но это разве не та девушка из компании, что ты видела ночью? Я отчего-то сразу так подумал. — Это она, — Норд немного нахмурилась, все гадая: откуда же ей знакомо это лицо? — Но я имею в виду, что видела ее до этой ночи. — Забудь. Она из RESTERIS. Мало ли где светила лицом. Гладиолус, как будто бы соглашаясь, ткнул Коннора носом в бедро и бодро гавкнул.

И нам душа неведома Несчастная, больная, Но точно знаем — Столкнутся вновь Ветра далекие И лилия немая; И будет встреча та Началом и концом.