О нравственности и притворстве (переписывается)

Сидит в засаде, Кончиком хвоста Выводит острый угол. Он есть очарованье, Изящность, красота, Но он же хищник, Зубастый и жестокий, И он сидит за скалами Бесшумной тенью — Мгновение, Затем бросок.

Насколько сильно может человек искажать собственные воспоминания? Додумывать и забывать, приукрашивать и обесцвечивать… Но всем нам кажется, будто наше прошлое, основанное на воспоминаниях, самое правдивое и настоящее, ведь мы-то точно помним, сколько яиц сварили вчера на завтрак.

***

Сонечка, милая Сонечка. У нее были светлые волосы того самого оттенка детского блонда, мягкие и густые. Глаза ее светло-голубые вечно выражали наивную радость, а руки стремились ухватиться за любую веточку, погладить каждую бездомную кошечку. И пальцы у нее были маленькими, до того нежными, что страшно было случайно ногтем разорвать бледную кожу. Она любила джинсовые юбочки, блузки и шоколад «Киндер». А еще вишню и яблоки, да так, что стоило ей увидеть убежавшие с чужого участка ветки фруктового дерева, — вставала на носочки и тянулась изо всех сил за сочным плодом. Ваня смотрел на нее, как на маленькое чудо, единственное светлое пятно в его жизни. Они вместе прятались в небольшой комнатушке от остального мира, неприветливого, озлобленного, прятались от отца-алкоголика, грозящегося ударить детей бутылкой водки, прятались и от матери-истерички, то и дело бьющей ладонями по лицу, спине и ногам. Не радость это, с ранних лет потирать ушибы и синяки, оставленные на теле родителями. И Ваня всегда старался защитить сестру, не дать хотя бы ее в обиду. Многие говорят, что когда-то в их семье все было хорошо, и Иван, наверное, тоже мог бы так сказать, да только времен таких не помнил, как будто бы был нелюбим еще с самого рождения. Никто не забирал его после уроков, никто не готовил ему наваристый борщ по приходе домой, мама не посещала школу ни на собраниях, ни чтобы посмотреть на выступление сына, а сделанные им открытки и рисунки обнаруживались в мусорном баке. Ей совсем не было дела до Вани. Что тут можно говорить об отце? Он бил и мать, и сына, и дочь. И Ваня каждый день после уроков сидел в деревянной песочнице, играя с оставленным там красным совком, и ждал, когда стемнеет, чтобы не видеться с родителями. И Ваня каждый день уводил сестру на ту же площадку, и она лепила ему песчаные пирожки, иногда пытаясь отобрать у брата совок. Сонечка, милая Сонечка. Когда отец в пьяном безумии бил мать табуретом, Ваня заботливо закрывал сестренке уши — только бы она не слышала этого кошмара, этих криков, ругани, тяжелых глухих ударов. Но сам он впитывал в себя жестокость, не видя кроме нее ничего. — Либо ты, либо тебя, — кричал отец ему в лицо. Наверное, вонючий алкоголик и не помнил, что уже говорил это, но Ваня запомнил каждый раз, когда четыре заклятых слова ранили слух. И каждый раз он злился все сильнее. Не было ему нигде места: в школе сторонились, во дворе смеялись, дома били, и всем нам известно, что с годами такие вещи лишь усугубляются. Только сестренка была его другом, одним-единственным верным и настоящим другом, маленьким и таким хрупким ангелом-хранителем. И Ваня не дорожил никем так же сильно, как ей. Свое четырнадцатилетие он встретил, задув импровизированную свечку (спичку), воткнутую в небольшой шоколадный бисквит. Сестренка постаралась. Ей тогда только-только исполнилось десять, но она уже научилась любить. И Ваня это очень ценил. С утра в тот же день они с Сонечкой отправились на похороны матери — инсульт. Свое шестнадцатилетие он встретил один где-то в немецкой глубинке. И даже похорон уже не было…

***

Коннор и Мария пересеклись через пару дней после стычки Гнезда с Эри. И Коннор сразу понял, что с Мария явно отличается от большинства. Нет, он не влюбился. Коннор сам считал, что не умел влюбляться. Он просто хорошо понимал, что эта девушка — больше, чем выбившаяся из стаи птичка. Она однозначно зацепила его внимание. А еще, оказывается, Мария говорила по-русски. Она на первый взгляд казалась женской версией Коннора, только более дерзкой. Такая же загадочная и отстраненная в глазах других людей, мечущая холодными искрами и прячущаяся в тени, однако умеющая вести дела в свою пользу. Конечно, они оба знали, что на деле сильно различаются: слишком разные ценности; но взгляни на них со стороны — брат и сестра. Коннор сразу почувствовал что-то не то, увидев ее: в чужих глазах читалось коварство. И, пускай она направляла на него немецкий пистолет и одета была в форму, схожую с формой Эри, она пахла зараженным. Парень опустил автомат Калашникова, игнорируя направленное в лоб дуло. Он видел, что Мария была абсолютно в здравом рассудке. Она поняла его без слов. — Ты из RESTERIS? — Коннор задумчиво окинул девушку взглядом. Он выглядел расслабленным, но в любой момент был готов снова взяться за оружие. — Верно, — она ухмыльнулась, протягивая парню сигарету, — Мария. Он принял табачный подарок, и струйки дыма игриво устремились к небу. — Я Коннор, — парень выдохнул дым из легких, довольный такой подачкой, — Зачем ты здесь? На этой территории не жалуют вояк, белохалатников и безмозглых каннибалов… в прямом смысле этого слова. Под первое определение ты явно попадаешь. — А тут все не так просто, да? — Мария тоже закурила, оперевшись спиной о фонарный столб. — Разве не видишь, что я заражена? — Тем не менее. — Если честно, я здесь лишь для того, чтобы выполнить свою работу. Признаюсь, не ожидала, что в городе будет такая организованная банда со своими правилами. Мы не были об этом в курсе. — Серьезно? — Коннор недоверчиво повел бровью, легким движением руки стряхивая истлевший пепел. — Мы были в курсе о скоплении каннибалов, на этом все. Но я приятно удивлена таким сюрпризом, — девушка ухмыльнулась, поправляя выбившиеся из тугой косы светлые волосы, жесткие и напоминающие лошадиную гриву. — Что такая, как ты, делает в подобной организации? — Если хочешь что-то спрятать — положи на самом видном месте, не так ли? Но, на самом деле, мне было бы крайне интересно побольше послушать о вашей группе. — Прости, — парень притворно улыбнулся, — я не могу подпустить кого-то вроде тебя к своему дому. Ни я, ни мои товарищи не доверяем лабораториям, медикам, военным и прочим… я, кажется, уже говорил тебе об этом? Мария колкости не оценила, и словно кошка сверкнула глазами, но ее гнев быстро сошел на нет. Она могла понять своего собеседника — у него были причины так думать и говорить, тем более, они были знакомы не более, чем десять минут, поэтому ни о каком доверии не шло речи. — Скажу лишь то, что не упоминала, что я доверяю им. На самом деле, ни капли, я много дерьма повидала, живя бок о бок со здоровыми, и могу с уверенностью заявить, что по-настоящему больные здесь не мы с тобой и даже не твои товарищи. — В этом я с тобой абсолютно солидарен, — Коннор вновь улыбнулся, но уже мягче, без какого-либо подтекста. — «Организованная банда» — это обычное скопление потерянных, брошенных или просто одиноких больных, которые или не могут найти кров и безопасного уголка, или единомышленников. Мы держимся подальше от здоровых во избежании неприятностей. Просто стараемся выжить. Некоторые еще надеятся получить однажды сыворотку. — Сыворотку? — Мария хмуро уставилась в пустоту. — В глубине души мы все понимаем, что если и дождемся ее, если и получим, если и наладится все в нашем мире, цена за это будет выше, чем сотни, тысячи человеческих жизней. — Ты прав. Белохалатники, так ты это назвал? Их до сих пор больше, чем здравомыслящих, хотя, может, просто равнодушных больше, чем здравомыслящих. Больных просто-напросто перестали воспринимать как людей. Печально. Коннор затушил сигарету и затоптал окурок. Сумерки потихоньку сгущались, укрывая Точку махровым одеялом. Одно оставалось неизменным — гнетущая тишина. Даже птицы в городе пели крайне редко, предпочитая ему лес, окружавший заброшенное человеческое убежище. Мария многое рассказала о творящемся за пределами Точки, о людях, бесцеремонно убивающих друг друга, как будто для них уже не существовало иного решения, кроме насилия. И многое она рассказала о лабораториях и медиках, все так же безуспешно проводящих неэтичные эксперименты с больными людьми, некоторые даже занимались этим подпольно. Были и те, кто хотел нажиться на катастрофе, ища каннибалам применение в армиях. Все сводилось к одному: история не учит людей ничему. Жестокость — главная отличительная черта человека, и эта жестокость несравнима даже с животной. Конни, казалось, всегда знал это, но именно во время разговора со странной русской девушкой он внезапно открыл для себя что-то давно знакомое, но прежде не обдуманное.