Broken promises

      Стэнли проснулся от орущего в соседней комнате будильника. Хотя, это не совсем было правдой. Он проснулся несколько часов назад и перебирал мысли, пока звук не застал его, сидящим и натягивающим какие-то растянутые шорты на краю кровати. Ксено еле откопал их вчера, увеличившиеся на пару размеров от стирки. Даже так на широких бедрах Стэнли они сидели едва ли свободно, а футболки Ксено и вовсе не натягивались дальше головы, так что оставалось только щеголять голым и немного дырявым торсом. Зато ничего не натирало плечо – жаловаться не приходилось. На тумбочке Стэнли неожиданно для себя нашел зелёную резиночку, которой обычно обматывают банкноты и собрал ей волосы. Дешево и сердито, но против удобства не попрешь.       Вчерашний день крутился в голове короткими эпизодами и смутным ощущением нереальности происходящего. Ксено затащил его в дом, остановил кровь из носа, подобрал одежду, заказал пиццу... Но все это будто бы не имело значения. Весь вечер Стэнли думал о том, что должен уйти. Все утро решался и передумывал. По очереди выслушивал сердце и мозг, но как вынести вердикт, если адвокат и обвинитель постоянно меняются ролями? Придётся найти третью сторону конфликта. Между "уйти" и "остаться" выцепить "защитить". И, как ни странно, Стэнли не жалеет о том, что пришел именно сюда. Жалеет только о том, что не раньше. Теперь его задача уйти. На этот раз хотя бы вовремя.       Ксено, сидящий на полу гостиной за своим макбуком, оказался неожиданностью. Вчера он выгонял Стэнли спать в комнату – неужели в свою единственную спальню?.. Это не было похоже на Ксено. Но не Шнайдеру делать такие выводы – глупо полагать, что за пять лет ничего не изменилось. Глядя на эти нахмуренные брови, сосредоточенность движений и уверенность во взгляде - хотелось остаться. Остаться в жизни этого человека кем-то больше воспоминаний. Стэнли прекрасно знал, что не имел на это права. – Привет, –Стэнли давит зевок, наступая босыми ногами на пушистый ковер гостиной. – Ага, –почти механически отвечают ему. – Ты завтракал? – Доел вчерашнюю пиццу.       Стэнли тяжело вздохнул. С таким рационом питания далеко не уедешь. Ксено что, фотосинтезирует? – Ты вообще спал сегодня? – Не спрашивай, –не отрываясь от экрана бросает Ксено, даже не заметивший его старательно выражаемого участия. – Понял. – Стэнли все еще не был уверен в своем решении, но аккуратно присел рядом с Ксено. Стараясь не прикоснуться к нему больным плечом, заглянул в монитор, – Это какая-то твоя научная работа? Какая тема?       Ксено наградил его холодным взглядом, заставляющим пожалеть о своем существовании. Он выглядел вяло. Холодно и терпко. Безумно красиво, если игнорировать его реакцию и тон, с которым прозвучал его ответ. – Решил поиграть в друзей детства?       Стэнли беспомощно замер. Его будто окатили холодной водой. Всего лишь секундная, но неприятная заминка. – Нет, –Стэнли вздыхает, отстраняясь, – Прости.       Может, это к лучшему. Уже сегодня Стэнли здесь не будет и Ксено вернется к обычной жизни. Выкинет его немногочисленные вещи и забудет как страшный сон. Эти пять лет Стэн помнил. На периферии. Легким дежавю по вечерам и важными датами, отмеченными в календаре. Скучал. И ничего хорошего из этого, поверьте, не вышло.       Так же тяжело Стэнли поднялся, оттолкнувшись левой рукой. По пути в комнату он рассматривал рамки с сертификатами научных достижений, стройным рядом выставленные на полках, пока его не окликнул Ксено. – Графин с водой стоит на кухонном столе. Стакан там же.       В коридоре так же пусто, как и в остальной квартире. Минималистично. Стэнли на минутку задерживается у коридорной тумбы, глядя на пару флакончиков дорогих духов, прежде чем войти на кухню.       Графин с водой и правда стоял на кухонном столе, блестящий и придающий этой кухне вид какой-никакой жизни. Подойдя ближе, Стэнли зацепился взглядом за небольшой яркий прямоугольник, спрятавшийся за пустым стаканом. О да, он мечтал о них целых два гребанных дня. О воде теперь можно было забыть и лишь стоять, наслаждаясь гладкой поверхностью под пальцами.       У него в руках черная бумажная пачка с силуэтом индейца выглядит эстетически правильно. Будто бы до этого он был Дискоболом без диска. Пачкой Cheetos без Честера. Курить он начал еще в юности, хотя Ксено сказал бы, что в детстве–ему было двенадцать, когда он впервые попробовал, и сколько бы его не уговаривали бросить–продолжал. Со временем крепости перестало хватать. Стэнли так давно перестал курить нормальные сигареты, что уже не помнит, когда не испытывал тротхит. Это было привычкой. Дрейк, конечно, всегда говорил, что это не будет иметь значения–Стэнли скорее пристрелят, чем он умрет от рака горла в пятьдесят. И в итоге все к чему он пришел — вот эта черная пачка с особым табаком, который, по скромному мнению Ксено-на-восемь-лет-помладше, выражаемого в ежедневных лекциях о вреде никотина, убивал его легкие окончательно. Правда, кто вообще его слушает? Верно, явно не Стэ– Эй! Больно вообще-то!       Вслед за пачкой Стэнли подбирает небольшую зажигалку. Металлическая, по ней Стэнли машинально проводит подушечкой пальца там, где на его старой зажигалке была гравировка. Он оставил все свои вещи в отеле. На прикроватной тумбе лежала полупустая пачка сигарет, зажигалка и металлический жетон. Он просвечивал под рубашкой, и Стэнли через силу заставил себя его снять, даже не получив выговор этого старикана. Пусть полежит в сейфе в номере, ничего ведь не случится. Ничего, блять, и не случилось. Сможет ли Стэнли когда-нибудь его вернуть? Большой вопрос. Его уже забрали как личную вещь подозреваемого, не так ли? Блядство, какое же блядство эта сраная система правосудия.       И все же, как противоречиво его встретило это утро. Слова Ксено кололись и резали, в то время как в руке у Стэнли пестрила красками пачка его любимых сигарет. Очевидно, Ксено чувствует больше, чем показывает. И помнит больше, чем тот, кому было бы безразлично. Но, Господи, что за дурацкая ноющая боль в груди? Пора бы ему перестать цепляться за любую соломинку, которую ему пренебрежительно кинут. И с чего он вообще взял, что тонет? В этих черных чарующих глазах, своей незабытой глупой влюбленности или собственной слепой наивности? Он уже не был тем краснеющим и потным мальчишкой, старательно пыхтящим над чувством, которое не может быть высказано. Раньше казалось, что весь мир выбрал точкой сингулярности эти идиотские детские эмоции, теперь же мир отдает приказы, а Стэнли с верностью солдата подчиняется им. И его не волнует любовь, которая, наверно, никогда не уходила, но чертовски невовремя вернулась. Как старая опухоль, что дала метастазы, начинает поедать его мозг по кусочкам, в которых Стэнли надеялся, вспоминал и скучал. По рукам, по взглядам, по разговорам. Блять, нет. Пора прекращать. Он разве не собирался уйти и не вернутся?       Любовь ему больше не нужна. Не то место и не то время. Он был влюблен в семнадцать – и чем это закончилось? Привыканием длиной в пять лет. По вине Стэнли. Зная теперь во что это выльется, остался бы его выбор прежним? Шредингер провел бы целый эксперимент. Как с котами и коробками. Ксено верит в эту хрень – в многомировую интерпретацию квантовой механики. В которой кот жив в одном месте и мертв в другом – Стэнли был уверен, что все зависит от того, в удачном ли мире живет ученый. Стэнли задает вопрос во всех альтернативных реальностях – ответ найдется лишь в одной. И коты найдутся, Стэнли в этом уверен. Потому что здесь они все явно мертвы.       Ксено, упакованный и немного заторможенный, уже натягивал пальто в коридоре. Стэнли чувствовал, что задолжал ему благодарность. За все эти годы их юности, которые были, наверно, самыми счастливыми в его жизни. За место, куда он может сбежать и чувствовать себя принятым. За все те чувства, которые он вызывает в сердце одним лишь своим существованием. И хотя бы за эти гребанные сигареты. – Спасибо, Ксено, –Стэнли чувствует только стыд, говоря эти слова. Мало. Этого чертовски мало, чтобы передать то, что он на самом деле хотел сказать. – За сигареты, что ли? - Ксено безжалостно смял пальцем задник ботинка, – Вчера купил. Ты же без этой отравы жить не можешь, как я помню.       Стэнли тряхнуло от нехорошего предчувствия. Как перед тем, как разбить зеркало или увидеть черного кота, перебегающего дорогу. Вообще, он не был суеверным, но Эрик постоянно твердил что-то про его собачье чутьё. Что ж, если оно и было, то сегодня только пудрило ему мозги без веской причины. Последствия недосыпа, не больше.       Полностью одетый, Ксено все ещё возился у выхода. Перебирал вещи на тумбе, скидывал их на пол и явно злился. Стэнли тактично молчал, пока рядом материли воздух и сбрасывали настойчивые звонки телефона. – Стэн, ты не видел мои ключи? – сбросив очередной звонок, он с силой врезал ни в чем не повинной тубочке,–Вчера я оставлял их здесь, я же не ебучий маразматик! – Извини, – Стэнли пожимает единственным рабочим плечом, – я не знаю как они выглядят... – Ладно, хер с ними. – взгляд Ксено упал на его торс, где красовался старый шрам со времен Ирака. Он не отводил глаза, наверно, целую минуту. Стэнли предпочёл списать это на обычное любопытство. – Вернусь ближе к семи. Выйдешь и откроешь мне дверь в подъезд, понял?       Стэнли кивнул и слабо улыбнулся перед тем как хлопнула дверь.       Лифт будто специально ехал медленнее обычного, поэтому из подъезда Ксено пришлось выбегать. Такси подъехало еще десять минут назад, поэтому теперь пришлось лететь по трассе чуть быстрее, чем тратится время.       Мозг снова и снова прокручивал одно и то же воспоминание. Ксено поднимает глаза на Стэнли, но видит только его. Длинный белесый шрам, тянущийся от угла нижнего левого ребра до середины живота Стэнли широкой ровной линией. Обыкновенная полоска зажившей плоти. От ранения достаточно глубокого, чтобы оставить такую широкую линию при восстановлении. Шнайдера что, мать его, просто-напросто вспороли? Как скотину на убой? Воображение само подкидывало мозгу сцену, где кинжал грубо рвет плоть, умывая холодное лезвие в потоке горячей жидкости и рассекая кожу, выходит с громким хлюпаньем. Через секунду пуля роняет противника, а уже слабые, когда-то сожженные пальцы наспех сдирают вымокшую и липкую от крови одежду и неумело сжимают края рваной раны, оставляя его истекать кровью, пока кто-нибудь не появится и не поможет встать. Ксено тошнит. То ли от отвращения, то ли боли, он даже не знает почему думает об этом. Ладони вспотели и он вытер их об обивку кресла, отгоняя навязчивое желание вернуться и убедиться, что Стэн жив. Провести пальцами по этим рубцам, по шрамам от ожогов на руках и признаться, что ненавидит их. Сам не знает за что. Ксено вздрагивает, когда снова видит распоротый живот и стеклянные глаза Стэнли. День предстоит тяжелый.       Как только дверь захлопывается, Стэнли выдыхает. Да уж, Ксено начал разводить ещё больше шума при сборах, чем раньше. Правда раньше он, даже теряя все на свете перед выходом из дома, все равно успевал прийти вовремя. Этот парень был не только удивительно беспомощным в быту, но и удивительно пунктуальным. А ещё он как был, так и остался невнимательным. Связка ключей оттягивает карман его шорт. Стэнли смотрит на часы, надетые циферблатом вниз – вы не подумайте, он не странный, так просто удобнее – он даст Ксено фору минут в пятнадцать.       Стэнли с трудом натягивает на себя старую толстовку с эмблемой НАСА: предполагалось, конечно, что она будет ему большевата, но в плечах она всё-таки сидит совсем некомфортно. Эх, Ксено, куда ж ты такой худой... Совсем как раньше. Ребра и рука ноют после его попыток застегнуть нательную кобуру, а голова снова начинает гудеть. Джинсы-трубы нелепо обтягивают икры и Стэнли уже представляет, как противно они будут прилипать к ногам под холодным дождем. Никакой ветровки в шкафу, он, конечно, не находит. Ксено не был ценителем таких вещей. Его зимнее пальто пачкать жалко. На ноги приходится натянуть едва оттертые от крови кожаные туфли.       Ливень все более яростно бьет по стеклам и Стэнли даже как-то тоскливо оглядывается на тепло квартирки–да, полупустая и строго минималистичная, она не была такой уютной, как квартира его матери, но всё-таки... он был бы рад знать ее раньше. И был бы рад в ней оставаться. Черт, ну почему же все так.       Он заходит в только что подъехавший лифт и сжимает лежащие в кармане ключи – те, что Ксено не мог найти – на кольце тонкая табличка, надпись на которой с годами стала почти неразличимой. Неудача – не вариант. Этот дурацкий брелок стоил ему всего восемь долларов, так что он не удивился бы, если бы тот не пережил даже первой уборки у Ксено в комнате. Он все эти годы хранил эту бесполезную железку... Ладонь согрел казалось бы холодный метал. Можно ли ненавидеть человека, но хранить его подарок восемь лет? Стэнли решил не верить этому смертельному холоду темных глаз. Сердце на замок не закроешь, так ведь? Стэнли бегло осматривает первый этаж – в глаза бросается только цветок у ресепшена – там он и оставляет ключи. Кажется, место достаточно очевидное для того, чтобы Ксено мог его обнаружить. С непривычным пиликаньем открывается дверь подъезда, он попутно накидывает на голову капюшон. С влажным хлюпом наступает в первую же лужу. "Прогулка" обещает быть долгой.       До первой точки он добирается через сорок минут, уже окончательно вымокший. Первая точка – ветхий домишко с крепким крыльцом, заброшенный, с облупившейся оранжевой краской, битыми стеклами и дырявой черепицей. Стэнли поднимается на крыльцо: отсыревшие доски громко скрипят под ногами, и дверь цепляет их, открываясь, – со временем она совсем съехала набок. Он безошибочно проходит в маленькую комнатку и заглядывает под софу – выключенный телефон лежит на прежнем месте. Он обтирает его о джинсы и зажимает кнопку – экран битой моторолы приветственно мигает. Почти через минуту телефон разрывается уведомлениями –новости, звонки, сообщения. Стэнли листает их все, вылавливая среди общей кучи информации вчерашний пропущенный от матери и пару сообщений от Эрика. Дальше череда взволнованных сообщений от соседки – Миссис Джонс. Не успевает Стэнли дочитать их, как мобильник неожиданно громко вибрирует вызовом – звонит мама, а Стэнли машинально тянется к кнопке вызова, но одергивает себя. Разглядывает фотографию на контакте – темные волосы, морщинки в уголках глаз, широкая улыбка на лице. Разглядывает и сбрасывает вызов. Перезвонит позже. Когда-нибудь. Если будет жив.

"Мистер Шнайдер, вчера приезжала полиция и расспрашивала о вас. У вас что-то случилось?"

"Вашу квартиру обыскивают"

      Стэнли садится на край скрипучей софы и потирает переносицу, продолжая читать. Буквы едва-едва расплываются перед глазами.

"Сказали, если увижу вас, немедленно им позвонить"

"Вы ввязались куда-то?"

"Мой сын–адвокат, если нужно, вы можете обратиться к нему"

      Ожидаемо. Конечно, его начали искать, а на что, он, блять, надеялся? Если они уже перелопатили всю его квартиру в Вашингтоне, то даже как-то удивительно, что он еще спокойно ходит по улицам Хьюстона. Адвокат... да смешно даже. От военного трибунала никакой адвокат не спасет. Посадят его на пожизненное и дело с концом. Он вытягивает из кармана толстовки листок, чтобы переписать пару номеров из телефонной книги–может, они ему пригодятся. Стэнли, выключив мобильник и закинув его обратно, забирает ключи, потуже затягивает денежную резинку на волосах и поправляет капюшон. Крупные капли смывают пыль с пропитавшихся нищетой и грязью улиц, в воздухе непривычно пахнет свежестью.       Машину он оставил в пригороде. Попасть сюда можно было, только будучи уверенным, что здесь что-то есть. Может, сюда захаживали наркоманы, но не более того. Хьюстон он знал даже лучше, чем свои пять пальцев – попробуй вырасти в самом нищем районе, подрабатывать где только возможно и не быть в курсе того, где водятся наркоманы, где обыкновенные алкаши, а где расхаживает доморощенная хьюстонская банда. "Малышка" встречает его радостным писком. Стэнли по-хозяйски падает на переднее сиденье и открывает бардачок. Да уж, негусто. Джек Дэниэлс в прошлый раз он забрал с собой, так что там оставались только какие-то теперь бессмысленные бумажки, и если покопаться чуть глубже – два паспорта. Внешне неотличимые, один из них, все же, фальшивка. Другое имя, другая фамилия, другой цвет волос и дата рождения на пять месяцев раньше, чем настоящая. Стэнли не знает, чем там руководствовалось начальство, когда выдавало его, но оно явно не предполагало, что паспорт будет использован против них. Он складывает паспорта обратно, прежде чем провернуть ключ в замке зажигания. Малышка довольно урчит, когда Стэнли выжимает газ, слушая как движок набирает обороты...       И глохнет.       Стэнли непонимающе пытается завести ее снова, но теперь она не держится даже тридцати секунд. Что, блять?       Стэнли, нервно дернув ключ, спрыгивает с водительского сидения, чтобы открыть капот. Он осматривает двигатель, аккумулятор, электронику – чисто визуально внутри все в порядке, он может сказать это с уверенностью, пусть он и не спец по машинам, Стэнли даже приятно удивлен, что нынче среди жителей Тре не принято скручивать запчасти с незнакомых тачек. А вот в бензобаке оказывается удручающе пусто. Ну, в целом, стоило бы порадоваться, что в основном у него ничего не украли – малышка, всё-таки, стоила дорого, пусть она ему больше и не пригодится. Правда, канистру из багажника тоже забрали. Стоило, наверное, и его закрывать на ключ.       У Стэнли не было цензурных слов по этому поводу. Каким же надо было быть долбоебом, чтобы так проебаться? Где твоя хваленая предусмотрительность? Он садится обратно на водительское кресло, устало выдыхая. Стоила ли вся его пробежка этого? Что-то оглушительно хрустит подозрительно близко – это трескается лобовое стекло. Ровно по центру приземлился осколок кирпича – Стэнли отшатывается и почти выдергивает пистолет из кобуры, когда видит убегающего за гаражи подростка и выдыхает. Он сегодня слишком дерганный, сигарета могла бы ему помочь. Малышка взвывает сигнализацией. Вот сукин сын, знал бы ты, сколько эта машина ему стоила. Он нервно шарится в единственном кармане и достает пачку, холодными пальцами вынимая сигарету и затягиваясь.Свешивает ногу вниз с водительского сидения, стряхивая пепел на стремительно намокающий асфальт. Хэй, ему кажется или природа Хьюстона ему категорически не рада?       Надо как-то выкручиваться. Был бы здесь хоть кто-то, кто мог бы перебрать его мысли по косточкам, перемыть их и выдать что-то адекватное – пусть Стэнли и не привык, но иногда пользовался такими услугами от Эрика – это могло бы помочь. Вопрос, казалось бы, стоял вполне себе прямо, но Стэнли не мог решить его для себя. Его собственный мозг кошмарил его мешаниной из фактов и чувств, и если с первым он мог разобраться–наличие второго он не понимал совсем. Что ему делать?       Беги, Стэнли, беги. Может тогда ты спасешь своих близких. Ты там, где что-нибудь рушится, ты просто притягиваешь разрушение. Беги, пока не сделал хуже. Беги, пока не втянул в это Ксено. Беги, не оглядываясь, прямо сейчас. Вот только куда? А зачем он вообще бежит? Спастись? Не сгнить в одной из отсыревших американских тюрем, где заключённых гоняют как бешеных собак? Ведь он и есть всего лишь беспородная сволочь – бегущая просто потому что лапы на месте. И не на месте сердце. Стэнли хотелось бы его вернуть – трепыхающееся и мерзкое, как мокрый голубь в клетке, что хочет взлететь, и поэтому ждет пока отсыревшие крылья высохнут, живя в этом вечном ожидании. Бесполезная ноша – пока кто-нибудь его не отогреет. И Стэнли больно признавать, что кому-то это удалось. Кому-то, кто даже, блять, не старался. Кому-то, кто даже не знает об игре, в которой Стэнли уже проиграл. Проиграл еще до того, как переступил порог его квартиры.       Остаётся только признать поражение. Вернуться. Эгоистично – совсем не так, как он хотел. Слишком поздно, чтобы не жалеть и слишком поздно, чтобы сомневаться.       Выходя из холодеющего салона, Стэнли прошибает волной странного предчувствия.       Интуиция скулит побитой псиной. Так же, как с утра – хуевый знак. Стэнли ему верит – или хочет верить, теша себя новой причиной увидеть Ксено. Но настораживающее чувство никуда не уходит. Оно спутывает сознание и пульсирует навязчивыми мыслями, которые не имеют ни очертаний, ни порядка, но пахнут чем-то неприятным. Стоит его хотя бы проверить. Стэнли смотрит на часы на ладони – половина пятого. Ксено вернется через два с половиной часа. Добраться обратно до квартиры займет у него чуть больше часа. В теории он более чем успевает. Пора домой.       Он в последний раз оглядывается на машину. Все самое ценное оттуда он вытащил. Настоящий паспорт? Вряд ли он ему ещё когда-нибудь пригодиться. Зажигалку и жетон он оставил в отеле, их наверняка уже изъяли. Осталось, как в кино, красиво поджечь машину и удалиться в закат. Только вот для человека знающего, это будет лишь означать, что в этом месте искать не стоит – Шнайдер уже очень далеко. Стэнли не собирается давать таких подсказок – он собирается вопреки всему прожить как можно дольше. Он бросает бычок на асфальт и тушит его туфлей. С новой жизнью тебя, Дейв Рамирес.              Заходя в лифт, Стэнли скидывает капюшон и стягивает с хвоста резинку – наскозь мокрые волосы тянутся за ней липкой паутиной. Да уж. Пиздец. Он ерошит их рукой. В целом, не на свидание же едет. Ключи лежали там, где им следовало лежать и это достаточно обнадёживало. Он смотрит на время – Ксено должен вернуться через сорок минут. Может, он даже успеет помыть голову. Стэнли прислоняется спиной к кабинке, поглядывая на часы и отбивая по бедру какую-то дурацкую заевшую мелодию. Ту-ту-туру-ту-ту. Этажи сменяются друг за другом, пока на табло не загорается многозначительное "19". Стэнли выходит, шаркая туфлями, только чтобы... Ох, черт.       На полу перед дверью, подтянув колени к груди, сгорбился Ксено. Держа под рукой портфель с ноутбуком, он нервно раскачивался вперед-назад: утыкался лицом в колени, а после с глухим стуком затылком ударялся о стену. Давно ждет?       Какая разница. Он вообще ждать не должен был.       Натянув виновато-вежливую улыбку, Стэнли трогает его за плечо, и он морщится, поднимая голову, чтобы взглянуть. Что-то случилось. Что-то неприятно резонирующее с фальшивой тишиной подъезда. Ксено выбивался из общего спокойствия, помятый и дерганный на фоне вылизанной чистоты белоснежных стен. Под ярким светом люминесцентных ламп в коридоре и без того покрасневшие глаза Ксено слезятся ещё сильнее, и он вытирает их рукавом запылившейся рубашки, продолжая сверлить Шнайдера взглядом. Стэнли неловко оглядывается на него, вставляя ключ в замочную скважину. – Прости, я... – Заткнись.       Когда Стэнли, отперев дверь, подает ему руку, чтобы он мог подняться с пола, он отмахивается и довольно громко шлет его в пешее эротическое, опираясь на выкрашенную в белый стену, встает, протискиваясь мимо него в дверной проем, сразу же пропадая в глубине квартиры. Стэнли заходит следом и бросает ключи с брелоком на тумбу. Ключи звенят. Сердце болезненно сжимается от жалости. И, почему-то, страха. – Ксено?       Стэнли ненавидит не знать. А еще больше ненавидит догадываться. Теперь он чувствует себя охотничьим псом, которого лишили собственных глаз. Шариться в каждом углу в поисках ответов, нащупывать что-то похожее, но никогда не понимать что. Захочешь завыть – и не увидишь, в какой стороне Луна.       В зале пусто, в ванной и кухне – тоже. Он подходит к двери спальни и стучит, ожидая ответа. – Ксено, открой, – Стэнли прижимается лбом к тонкой фанерной двери, напряженно выдыхая. Интересное ощущение – стучать кому-то в комнату, когда знаешь, что если будет нужно, вынесешь эту дверь вместе с петлями. Пока дверь на месте, он стучит по ней их старым, детским паролем.       В комнате все так же тихо, как было минуту назад. – Ксено? – он стучит ещё раз. Он не надеется, что Ксено вспомнит – ему сейчас явно не до этого. Но до чего тогда? Что произошло?       Ти-ши-на. – Я захожу?       В комнате лишь негромко скрипит кровать. Стэнли ждет ещё минуту, две, пять, но ничего не происходит. Тревога пересиливает чувство такта. Он тихо входит в комнату, прикрыв за собой дверь и выставив вперёд руку – думает о том, как бы ни во что не врезаться, но все равно едва не пинает сумку с ноутбуком – очень неудобно она лежит в проходе. Останавливается, пройдя совсем немного, потому что вдруг понимает, что просто не знает куда ему идти.       Он облажался. Нужно было вернуться раньше. Не на пару часов – на пару лет. Не надо было позволять себе так просто сдаться еще тогда. Красный клубок несбыточных ожиданий медленно распутывался, сдавливая шею Стэнли все туже. Воздуха становится меньше – он вздыхает тяжелее, закрывает глаза. Не время жалеть о прошлом. – Ксено? Что произошло? – Стэнли не понимает, куда из голоса вдруг пропала твердость. Виноват. Не сдержал обещание. – Уйди, – голос звучит сипло и устало, будто Ксено тяжело говорить. – Почему?       Он замолкает, тяжело, болезненно выдыхая где-то в темноте. Стэнли ориентируется по звуку и идёт к нему поближе, предполагая, что садится на колени примерно перед его лицом. Теперь дыхание он слышит почти под ухом и то, с каким усилием Ксено прогоняет воздух сквозь стиснутые до скрипа зубы, если честно, его пугает. Что-то не так. Стэнли злит, что он пока не может понять, что именно. – Почему я должен уйти? – Стэнли не знает, зачем повторяет этот вопрос, почему не задает другой и зачем вообще сюда пришел. Может, он вообще здесь не нужен. Может, его и не звали. – Я устал, – тяжелый, надрывный вздох, – Отъебись, пожалуйста.       Ксено едва разлепляет глаза, утыкаясь в два голубых, будто отражающих свет пятна в темноте. Сквозь влажную пелену наблюдает, как Стэнли сжимает ладонь на смятом одеяле. Он следит за его взглядом и сам обращает внимание на то, что делает – разглаживает простынь и продолжает сверлить его глазами. – Нет.       Простой ответ. Глупый, наивный. Стэнли самому от себя смешно. Истерически. Зачем это все? Зачем эта глупая бравада, если сердце болезненно сжимается при виде такого Ксено? – Я могу что-то сделать?       Ксено обхватывает голову руками и прячет лицо в подушке. Его голос звучит все тише и слабее, приглушенный набивкой и плотной тканью, но гордость оказывается выше каких-то там физических ощущений. – Нет. Уходи.       Нормальный человек после такого ответа встал бы и ушел. Ну, раз не надо – значит не надо, подумал бы он. Стэнли на нормального человека похож не был. Как там Ксено раньше говорил? "Тебя вырастили в пробирке, но ты оказался слишком бесполезным и поэтому тебя выбросили на помойку, где тебя нашла твоя мать". В общем и целом тезис сформулирован верно, но Ксено, получается ты все это время общался с гомункулом? Пиздец, разгребай последствия, в твое отсутствие гомункул эволюционировал, научился человеческим чувствам и теперь за тебя переживает.       Боль накатывает снова. Нет, он не вытерпит. Сколько это уже продолжается? Как он дошел от такси до дома? Как поднялся на свой этаж? Как долго Стэн наблюдает за ним? Лучше бы мозги вообще не работали, чем работали так. – Аптечка, – вдруг почти шепчет Ксено.       Стэнли вскидывает голову и напряженно бегает только начавшими различать хоть что-то в темноте глазами по его лицу. Ксено болезненно морщится, когда Стэнли, не особо думая, машинально смахивает влажную прядку волос с его лба. Ксено горячий. – Где? – в голосе торопливая тревога, – Зал? Ничего. – Кухня?       Ксено слабо кивает. – Сейчас все будет, подожди минутку, – и умчался.       И куда он денется? Голова просто по швам трещит, а правый глаз будто выкололи раскаленной спицей. Виски пульсируют, а внутри ощущение, будто во вскипающие мозги засунули ту самую злосчастную железку и решили помешать варящуюся субстанцию, пока она не дошла до готовности. Отвратительно.       Ксено хочется разбить себе голову о стену, пока Шнайдер еле-еле шевелится. От боли тянет блевать. Хочется выплюнуть пустой желудок, а затем размозжить череп, сдавливающий свои и так переваренные внутренности. Если мозги вытекут, ему станет хоть немного легче?       Стэнли едва-едва треплет его по плечу, в лицо бьет свет из открытой двери. Он с трудом поднимается, но от смены положения голова взрывается новым приступом и он, стиснув зубы, просто бессильно терпит, пока это, наконец-то, блять, пройдет. С каждой минутой его состояние злит его все сильнее. Когда он открывает глаза, Шнайдер преданно, как псина какая-то, заглядывает ему в лицо, непонятно что ожидая там увидеть. – Я принес тебе все, не знал, что именно нужно... – Блять, завались уже и принеси воды, – бросает Ксено, слабеющими пальцами подтягивая к себе и отщелкивая крышку контейнера.       Когда Стэнли кивает сам себе и спешно уходит, он вытягивает из-под всех обыкновенных лекарств зип-лок с пестрыми марками, и дрожащими пальцами кладет под язык, чтобы потом закинуть пакетик обратно. Шнайдеру об этом знать необязательно. Откровенно говоря, Шнайдеру много про что знать вовсе необязательно.       Стэнли притаскивает стакан воды и Ксено выпивает его залпом и, едва не промахиваясь мимо тумбочки, ставит на место. Стакан спасает только то, что Шнайдер вовремя подхватывает его руку. Он продолжает что-то говорить, но Ксено намеренно не слушает – сползает обратно на подушку и просто старается дышать. Вдох-выдох, Ксено. Не в первый раз же. Признаться честно, он думал, что все, наконец, закончилось. Короткий утренний приступ говорил об обратном, но больше сидеть дома Ксено не мог – не хотелось помирать у Шнайдера на глазах. Да и черт, столько лет поддаваться этой херне, он хоть когда-нибудь будет жить как нормальный человек? Неделю дома просидел, хватит уже, пора работать. Боль вымывает песчинки мыслей из головы, но он старается хотя бы считать минуты в уме. Выходит плохо, как обычно. Бесполезный кусок мяса, что б тебя.

***

      Темно. Темно, как в жопе у жирафа. Владелец жопы на самом деле не имел значения, но ему нравились жирафы. Просто нравились, как вдохновлённым романтикам просто нравились облака в лучах предрассветного солнца. И если романтики, в общем-то, не знали об облаках ничего интересного, то он знал о жирафах хотя бы то, что они никогда не зевают. И что язык у них чёрный. Григорий стоял в какой-то сырой и грязной, пахнущей разлагающимися отходами подворотне на стыке малоизвестных пустых улочек. Солнце не проникало в такую глушь города, поэтому огонёк подожженной сигареты контрастно выделялся на фоне серых, покрытых плесенью кирпичных стен. Даже привычного граффити здесь не было, человек оставил это место забытым, поспешив покинуть зловонное великолепие и позволяя расцветать еще более яркими ароматами. Мужчина тяжело вздохнул. И зачем нужно было выбирать для встречи такое унылое место, где даже, мать их, крысы не бегают! Его заказчица сторонница стереотипов о тайных встречах в шпионских фильмах? Однако в качестве главных героев здесь выступают меркантильные мрази, а не бэдбои со слащавой улыбкой. Зато работу эти мрази выполняют чисто. Относительно. Хотя бы хороший ужин в приличном ресторане он заслужил. За всю свою карьеру наёмника он не был приглашён на встречу в ресторан ни разу, кроме как в качестве человека, который эту встречу сорвёт.       Мужчина, ухмыляясь, пнул ботинком чёрный блестящий кейс, стоявший у стены заброшенного здания. Кто бы мог подумать, что такой опытный снайпер окажется не внимательнее курицы? Может у него глаза деформировались точно под размер прицела винтовки? Хмыкнув, Григорий сделал ещё одну долгую затяжку и кинул окурок под ноги, лёгким движением ботинка придавив его и лишая тёмную подворотню даже этого небольшого огонька. Ярким пятном посреди мрака осталась только его поразительно яркая рыжая голова. И, кстати, дедов он убил немало, но чем-то перешагнувшим индустриальную революцию. Например, греющей руки красавицей-СВД. Уже собираясь от скуки запеть чей-нибудь гимн, мужчина услышал долгожданный звук ударов тяжёлых ботинок о пропитанный жидкостью асфальт. – Ты опоздала на двадцать две минуты. Вас в США не учат понятию пунктуальности? – Нет, нас учат вызывать рвотный рефлекс у наших пунктуальных немецких коллег. – Звонкий насмешливый голос раздался гулким эхом в подворотне. Его обладательница прошла пару метров и развернулась на пятках в сторону собеседника. Это была девушка лет 25, поразительно мускулистая и вместе с этим очень миловидная. Короткие блондинистые волосы подстрижены под каре на ножке, а очень пухлые объемные губы растянуты в ехидной ухмылке. Но более всего выделялись, безусловно, её глаза. Переливаясь, как малахит, они не выражали никаких эмоций. Лишь чёткая и беспристрастная оценка. Под прицелом её взгляда мгновенно осознаешь свою значимость. А именно – её отсутствие. Если присмотреться, то её глаза постепенно начинали напоминать входные линзы оптических прицелов её любимой М110. Одно неверное движение и свинца в твоём теле станет в несколько раз больше, чем это предусмотрено природой. Поежившись от таких мыслей, Григорий перевёл взгляд на одежду заносчивой американки. Чёрная трикотажная водолазка, идеально облегающая тело, заправлена в такие же чёрные кожанные брюки, хорошо выделяющие накачанные ноги. С небольшими каплями брызг на носках берцы, видимо, ставшие уже родными. И самая важная деталь образа – длинный, до икр, траурно чёрный кожанный плащ. Напоминает форму командного состава 3 рейха. Чувствовала ли хозяйка этого плаща то же превосходство над такими ничтожными потребителями кислорода, как он? Для себя Григорий решил, что определённо. Весь её вид говорил: "Она может больше, чем всё.". И это пугало и будоражило одновременно. – Я не только не немец, но и не твой коллега, поэтому ты могла бы прийти вовремя. Все-таки время за деньги не купишь. Девушка небрежно фыркнула. – На твоём месте меня бы больше интересовал вопрос финансов, а не времени. И, говоря об этом, моя часть сделки выполнена. – она протянула ему небольшой чёрный кейс. – Прекрасно. Полагаю, всё, как договаривались? – слабо улыбнулся мужчина. – Безусловно. Ровно 1,5 миллиона долларов, но могу докинуть ещё пятьсот долларов сверху за ожидание. Наверняка таких щедрых людей, как я, нечасто встретишь, – вздернув нос, блондинка действительно полезла в карман за наличкой. – Не стоит, в вопросах денег я люблю точность. Предпочитаю получать исключительно круглые суммы. – Ну-ну, сам отказался. А теперь прошу вернуть мне гордость американской нации, – взгляд девушки устремился на блестящий кейс, уже как 25 минут простоявший нетронутым в луже грязной подворотни. Григорий наклонился к пока что величайшей ценности всех американских учёных, связанных с космонавтикой. Надо же, как неприхотливо прямо на мокром асфальте стояло одно из сокровищ Америки. Ухватив кейс за скользкую ручку, мужчина с негромким "Пожалуйста, ваш катализатор карьерного роста" передал его в холодные руки американки. – Благодарю. – наклонив голову, заказчица сверкнула глазами. – А теперь, надеюсь, я не вынуждаю тебя разбрасываться сокровенными тайнами, но мне дико интересно: как прошла операция? Мы же можем немного посплетничать, как старые подружки? Что ж, Григорий ожидал подобного любопытства. – Я не в силах отказаться. Тем более, тебе есть, что послушать. – У меня сейчас слюнки потекут. Выкладывай, Таракан, – хмыкнув, девушка достала пачку Nat Sherman black & gold. Ещё немного пошарившись в кармане плаща, в её руках оказалась зажигалка Zippo. Подождав, пока она зажжет сигарету и сделает легкую затяжку, мужчина заговорил. – Ах да, забыл сказать. Итальянцы расскажут, что надо. Когда все закончилось, я выловил Прудензайо в соседнем кафе, теперь он и жестикулировать будет под нашу диктовку. Снова затянувшись, девушка одобрительно кивнула. – Так вот, возвращаясь к рассказу. Исполнял я все по стандарту. Сидеть нужно было в отеле в двадцати метрах от ресторана, где мы собирались навести шуму. Для дела я нанял ребят, которые косили бы под террористов – несколько мексиканских идиотов, но им нужны были пушки, а не мозги. Время от времени я выходил на проверку: не подумай, я не сомневаюсь в твоих наводках, но ухо держать востро в нашем деле необходимо. И вот, проходя мимо ресторана минут, наверно, в сорок пять девятого я заметил внутри того типа, которого ты мне показывала. В жизни он похож на модель даже больше, чем на фотографии, хах. Красавчик видно проводил какую-то проверку, полагаю, типично для заданий такого рода? – Не типично. Для таких операций обычно нанимают отъевших жопы телохранителей, но здесь были замешаны террористы. Стэнли достаточно опытен, чтобы догадаться пронюхать местный луг, прежде чем выпускать туда жирного хомяка. – стряхнув пепел с сигареты девушка вопросительно подняла брови. – И этот никотиновый монстр не обратил на тебя внимания? – Он бы не стал подозревать в чем-то каждого прохожего, да и я сильно не светился. Уже через три минуты мы с парнями в отеле повторяли детали плана. И примерно через полтора часа приступили к работе. Нужны подробности? – Лучше давай вкратце и по существу. – Отлично. Первыми в ресторан зашли мы с одним из нанятых мной парней. Педро, кажется? Естественно, через чёрный ход. Главной нашей задачей было обезвредить охрану – красавчика и его иностранного коллегу. Нас не ждали, поэтому мы быстро их разоружили и уложили мордой в пол, хотя для верности я прострелил красавчику плечо. Он оказался жуть каким крепким, но после удара прикладом по бошке даже бык на протеиновой диете потеряет свою спесь на некоторое время. Как раз тогда подошли ребята с главного входа и взяли в заложники тех шишек с правительства. Пользуясь этой суматохой я и заменил кейс с чертежами на такой же, но пустой, который притащил с собой. На этом моя работа была закончена и всё, что я видел дальше, я наблюдал в 15 метрах от ресторана, заглядывая в выбитые окна. Благо они были огромные, чуть ли не с дверь размером, – шорох принесённого ветром пакета пронёсся мимо стоявших в тени собеседников. Мужчина сменил позу, скрестив руки на груди. – А ты редкостный хитрец, Таракан. Ведь знаешь, что морские котики не могут оставить в живых ни одного врага в поле зрения. Шнайдер в итоге матерился, с сигаретой в зубах шагая по трупам, ведь так? Григорий усмехнулся. Тараканом его назвали не только потому, что он светится своими рыжими волосами везде, где ходит без кепки. Не все дни бывали удачными, но так получилось, что и удачные, и неудачные дни для них имели одну общую характеристику – гора трупов. Его друзья всегда говорили, что однажды все они станут частью этой характеристики, но Григорию удавалось становиться исключением из фразы "убиты, все" так долго и так часто, что никто не удивился бы, пробегай он неделю без головы. А ещё ему все же не нравился холод. И даже для такого видавшего виды бойца, как он, зрелище Стэнли Шнайдера во всей его боевой мощи показалось... впечатляющим. Такое сочетание профессиональной невозмутимости и отточенных навыков, когда враги глухо падали один за другим, а снайпер, получая травмы, всё ещё крепко сжимал рукоятку беретты м9 и текуче, как готовый к атаке питон, менял своё местоположение для лучшего ракурса будоражило. В этот момент мужчина напоминал свой любимый хаммер н2: даже попав под обстрел, он ни на секунду и ни на миллиметр не менял своего направления. Стойкий, мощный и приковывающий взгляды окружающих. Да и так же с качеством обзора туговато... – Похоже, ты хорошо его знаешь. И хорошо знаешь меня. Всё верно, через несколько минут Педро захлебывался собственной кровью из перерезанного лезвием горла. Красавчик имел пару козырей в ботинках, чтоб его... Однако он был один, а парни – сплочённая стая стервятников: за Педро его моментально наградили чередой выстрелов в торс. Ничтожные усилия: к сожалению, броник наш красавчик надеть не забыл. И как только ему в руки попал пистолет – у парней не было ни шанса, увы. Но есть один забавный момент. Мистер Очень Важная Шишка Америки выбрал себе крайне неудачную стрижку. Точь-в-точь такую же, что была у одного из наших отчаянных парней. Поэтому, высовывая голову над опрокинутым столом, он должен был учитывать высокий процент вероятности поймать затылком холодную пулю, посланную ему одним горячим красавчиком с береттой м9 в руках. В сумеречной подворотне повисла неудобная тишина. Огонёк сигареты тлел, слегка мигая после выпускающихся струек дыма. Секунда. Ещё одна. Много секунд, прежде чем бледная женская кисть опустила вниз сигарету: – Хочешь сказать, наш сухопутный кракен попутал лодки? Бедный хомяк принял смерть от чересчур громкого чиха хозяина? – Опуская все эти остроумные метафоры, да. Красавчик метко пристрелил того, кому обеспечивал защиту. – сухие губы мужчины растянулись в ехидной ухмылке, пока его указательный палец с татуировкой перстня постукивал по плечу противоположной руки.       Если бы в этой подворотне водились крысы, то в эту минуту точно решили бы больше тут не водиться. Девушка посреди сумрака взорвалась приступом дикого хохота, как бомба с невероятно медленной и громкой ударной волной. "Смех продлевает жизнь" – таким припадком можно было бы заработать отсрочку смерти года на два. Видимо она находилась в рядах тех людей, что параллельно смеху избивают ближайшие для рук части тела, а американка подошла к этой задаче с особым усердием. Григорий даже начал переживать, не останутся ли у неё на ляжке следы от ладони? Но вот ему самому смешно не было. Григорий знал, что грозит красавчику после такого трюка с подменой головы. Да что говорить, он сам забивал последние гвозди в крышку гроба молодого офицера руками, плотно обхватившими ручку хранилища секретных документов. И такое дерьмо просто... дерьмо. Иногда вещи можно назвать только своими именами. – А-ха-ха... Шнайдер! И-хии ха-ха.. Шнайдер удивил, подари ему, Боже, лишнюю пачку его любимых American spirit! Хаха, я вижу, миф о глупости блондинок перестаёт быть мифом? – Вообще, роль тут скорее сыграли банальные невезение и стратегическая ошибка... – Он что, во время перестрелки перед тобой задом покрутить успел, что ты его так защищать начал? – гоготнула девушка. Григорий так и не понял, какая чудовищно мощная божественная сила помогла ему не закатить в этот момент глаза, но он ей искренне благодарен. – Шнайдер тот ещё павлин с характером волка, но теперь нам нужно встать во главе цепочки питания. Прекрасная работа, Таракан. И у меня есть вытекающее из такого ироничного представления предложение, – которое рождается спросом, верно? Григорий не прогуливал уроки обществознания, ни в коем случае, он уверенно назовёт все ярусы пирамиды Маслоу, перечислит социальные институты в жизни человека, а ещё наверняка знает, что если тебя просят убрать говно, то кто-то точно где-то насрал. – Открытость к предложениям – врождённая черта любого наёмника, подруга. Но я хотел бы заметить, что данная ситуация представляет собой больше гротеск, нежели иронию. – Я тебе ещё не говорила, что ты заебал? – Неа. – Таракан, ты заебал. – Приму к сведению, пожалуюсь Шнайдеру. Неуважение в придачу с оскорблением боевых коллег! Я уж думал он гоняет вас как священников на флагеланство но, судя по всему, обходится только поркой хлыстом по четвергам, – под взлетающие вверх зрачки девушки Григорий ехидно усмехнулся. И все-таки, в его карманах оставалось достаточно места для ещё миллиона-другого, поэтому отметка на его шкале заинтересованности стабильно ползла вверх. – а что за предложение? – А что за хуй у тебя во рту? Ой, извини, это мой. – мужчина очень странно моргнул. Одним глазом. Раза три подряд. – теперь, когда твой гостеприимный ротик свободен для очевидно конского хозяйства Шнайдера, который решил, что находится в игре "утиная охота" и приз дают за количество, а не за качество, можем, как серьёзные люди, поговорить о серьёзных вещах. И отчасти о том, что пожаловаться на меня ты ему можешь лично. А если постараешься, то наверно и хуй оценишь, мордашка-то у тебя симпатичная. – Мне начинает казаться, что тебе интереснее обсуждать член Шнайдера, а не план по его отлову. Я ведь правильно подумал или готовиться нужно все-таки к порно? – Оставляю все эти грязные мысли на тебя. К счастью, ориентация Стэнли повышает твои шансы на их воплощение. – Григорий, поднимая брови, присвистнул. – Верно, предложение заключается в ещё половине ляма за помощь в поимке нашего сорвиголовы. Я же не могу сказать начальству, что такие важные доки приютились в мусорке, а я их очень торжественно там нашла, да и образ Шнайдера, как предателя, так моментально рассеется.       Девушка нахмурила брови, видимо размышляя над дальнейшими действиями в её великолепном плане. А план, по мнению Таракана, не был великолепным от слова "ахуеть". Сфальсифицировать нападение террористов на месте встречи дипломатов двух стран-союзников, чтобы выкрасть кейс с важными бумагами, а дальше "как пойдёт"? Великолепный план, надёжный, как швейцарские часы, если я правильно понял. Тем не менее, невероятным образом и объединением мощи русских примет, порч на косоглазие и богов Олимпа ситуация предстала в виде восхитительных возможностей. Осталось только выловить лучшее. – Я думаю, ты понимаешь, какого рода у меня к тебе предложение.       Интересно и, честно признаться, заманчиво. Деньги на деревьях не растут, а вот на пыльных работенках по стычкам и поимкам отмеченных лиц плодятся, как плодовые мушки в экспериментальной лаборатории. А таракана пылью не напугаешь - это его естественная среда обитания. Да, паренька даже жалко, особенно толковый и такой, черт побери, слишком молодой, чтобы идти на плаху за подгоревшую черную жопу американского правительства, но Таракан привык. Привык чувствовать жалость параллельно телу и работе, которую оно выполняет. Порой ему казалось, что его эмоциональный центр для удобства выполнения заданий давно уже перенесён на портативную флешку, которую он достаёт из пропитанного чужой кровью кармана лишь для того, чтобы снова попытаться убедить себя, что человек в нём всё ещё жив где-то среди микросхем. Он вынимает эту флешку, вставляет в разъем мозга и ему снова жалко. На полчаса. Через полчаса он будет думать, чтобы такого вкусного заказать на деньги, вырученные с поимки будущей могилы на государственном кладбище. Тогда зачем утруждать себя решением абсолютно ненужных моральных диллем? В общем, за пару недель и несколько часов работы в распоряжении у него окажется сумма, в общей сложности, на покупку бюджетного личного вертолёта. Вертолёт Григорию не нужен, но доллары слишком вкусно пахнут, чтобы не быть токсикоманом. – По рукам! – Григорий заметно оживился, выпрямляясь с довольной ухмылкой. Что ни говори, но он любил свою работу. Грязную, порой подлую и жестокую, но позволяющую почувствовать себя живым. Сильным. – Что теперь на повестке дня? – Дело поручили федералам. – девушка прервалась на глубокую затяжку, – удивительно, что этот самовлюблённый болван Эрик теперь бегает лизать им жопу, пока нам и словом обмолвиться с ними не дают. – Эрик? Кто это? – Новый командир, – она произнесла это противным писклявым голосом, неизвестно кого передразнивая, – Ха! Кто бы сомневался... Впрочем, он там ненадолго. – А какая роль у меня? – Готовь наживку, я назначаю тебя рыболовом, таракан, – девушка с важным видом похлопала его по плечу и хихикнула. – Я позвоню тебе, как только откопаю один номерок. Детали и нужную информацию пришлю как только она появится. Всё понял? – ещё пару мгновений назад смешливый тон американки резко сменился холодным и официальным. Как бы она не раздражала чрезмерной похабностью, бесцеремонностью и непомерной гордыней, Григорий её уважал. Уважал за её профессиональное усердие. Если эта блондинка в кожаном плаще решила, что ценой манипуляций бумагами государственной важности, планирования целого спектакля в нескольких актах о предателе родины, парой миллионов, вложенных в карманы знакомого опытного наёмника и жизни своего собственного командира она займёт его место во главе отряда – её руки, ноги, дуло м2010 не опустятся, пока, наверно, не окажутся отпилены от тела. Это вселяло благоговейный страх в её союзников и непередаваемый ужас в её противников. В пылу боя, в горячей точке, она хладнокровно уничтожала всё, что попадало в поле её зрения, а люди за её спиной не смели даже шевелиться, не то, что вмешиваться.       Только Стэнли Шнайдер вмешивался. Твёрдо осаждал, холодно противоречил и резко запрещал. Обстоятельства не смели его смущать, особенно обстоятельства в виде дерзкой девчушки без сердца и чувства меры. Он никогда не боялся своей... – Всё предельно ясно, Шарлотта.       Таракан принял поручение и приступит к его выполнению сразу как получит информацию. Дело завершено и ей пора покидать эту унылую затхлую подворотню. Крутой разворот на пятках. Подол плаща зеленоглазой блондинки развевается, приятно шелестя. Звук приземления подошв тяжёлых берцев становится всё тише и дальше. Всё шире и шире становится улыбка на лице американки, она вытягивает из кармана фирменную железную зажигалку и свои дорогие тонкие сигареты. Закуривает, огонёк на краю сигареты мигает, то потухая, то внезапно разгораясь, выталкивая пепел и усердно пытаясь светиться, хотя бы тускло, хотя бы пару секунд, хотя бы немного светлее, ярче и дольше, чем это было мгновение назад. Как ярко сигарета сможет гореть перед тем, как её вдавят в асфальт носком ботинка? Шарлотта уже надела ботинки. Осталось отыскать одну подходящую сигарету.

***

      Стэнли трясет. От страха или от злости – он не знает. Хочется что-нибудь сломать. Желательно ценное. Желательно так, чтобы потом обязательно пожалеть.       Стэнли не выключает свет на кухне, так и оставаясь сидеть, откинувшись на стуле. Он курит одну за одной, пока дыма не становится слишком много. Он курит одну за одной, но когда пачка подходит к концу – тушит окурок о запястье. Кожа старого ожога краснеет. Хватит на сегодня.       Последний бычок летит за оконную раму, подсвечивая глубокую ночь своим затухающе-красным огоньком. Он щелкает выключателем, выходя из кухни и направляясь к спальне. Ксено спит, свернувшись, как кот, поверх одеяла. Не двигается и будто бы даже не дышит. Он действительно выглядел очень устало. Сердце болезненно щемило. Его безумно хотелось обнять, но он не сможет себе этого позволить. Да и никогда не мог. Не стоит обольщаться, они теперь даже не друзья. Стэнли опускается на колени перед ним и аккуратно тормошит за плечо. Что же, это ему только на руку.       Открытая аптечка притягивает взгляд – и заставляет замереть. Стэнли не нравится вкус его мыслей, начинающий пробиваться сквозь горечь сигарет. Стэнли не хочет думать о том, как далеко они друг от друга, даже находясь в одной квартире. Стэнли не хочет думать о том, как много он не знает. Стэнли не хочет думать о том, что слышал эти слова много раз, что знает этот взгляд, эту грубость, это нетерпение. Стэнли не хочет думать о том, что он может потерять Ксено дважды. Если так продолжится, то раз и навсегда. Стэнли не хочет думать и все равно думает. Так бывает. Как с белыми медведями, знаете?       Когда он ложился спать, на часах уже было около двух часов. Сорокаминутное рассматривание потолков так ничем и не помогло ему заснуть. Он считал овец, слонов, патроны и вообще все, что можно было посчитать. Сон не шел, беспокойство душило – он едва подавил желание пойти проверить снова. На кухне что-то с грохотом упало, и Стэнли вскочил ещё раньше, чем вообще это осознал. Следом послышалась тихая ругань и почему-то особенно громкое: – Всю кухню продымил, блять, – и снова что-то загремело.       Стэнли прикрывает глаза, садясь обратно на диван.       Зачем он вернулся сюда? Будто не было другого выхода, не было паспорта в руках и достаточно денег на карте, не было нужного шанса и не было огромного мира, в каком-нибудь уголке которого можно было бы найти приют. Стэнли прекрасно знал, что все это было. Но было так же, как ощущение замерзающей пустоты в груди и невыносимой тяжести внутри черепной коробки. Казалось, он оставил все свои внутренности где-то не там. Где-то, где теперь валялись его лёгкие, механически перегоняющие воздух, пока его судорожные вдохи так и не завершались выдохами. Где-то, где теперь распластавшийся желудок сжигал кислотой пол, переваривая щепки, пока его живот скручивало и выворачивало от каждого шага и каждой мысли. Где-то, где теперь выброшенное сердце выплевывало кровь в лихорадочном ритме, пока он не мог нащупать пульса на леденеющих запястьях. Он был жив здесь. И, оказывается, никогда не был жив там. Просто привык. Он убивал людей и его не сбивало неровное дыхание, не мешала тревога, сжимавшая живот, не беспокоило биение сердца в собственных ушах и он был этим доволен. Почему же он недоволен теперь? Что тебя не устраивает, пустеющий кусок плоти? Неужели сложно выбросить вновь обретенные внутренности? Тяжело снова думать о ком-то, кроме себя? Ведь до этого было так удобно – можно быть образцовым солдатом, а по вечерам часами смотреть в стену, потому что чувствуешь то же, что и она. Пустоту. Стэнли никогда еще так отчаянно не желал ощутить хотя бы что-то. Ненавидел себя, но желал. Ненавидел себя, но шёл туда, к нему. Туда, куда толкало царапающее предчувствие. Он ненавидел себя тогда, когда второй раз заходил в дом, из которого еще сегодня трусливо сбежал. Он ненавидел себя потом, когда беспомощно глядел на Ксено, свернувшегося в постели, понимая, что упустил непростительно много. Он ненавидит себя сейчас, когда оправдывает свою жадность хоть и подтвердившимся, но бесполезным предчувствием. Ненавидит, но ощущает себя живым. Наконец-то чертовски живым.