Broken promises

      Из кухни доносится непонятный шум вперемешку с ароматом чего-то печеного, приятного – казалось, что вот-вот станет слишком душно от пара – и Ксено идет на этот запах, обуреваемый сложными чувствами и еще не до конца проснувшийся. Он представляет, как сейчас выглядит: растрепанный, какой-то измученный и бледный, неприятный в своих растянутых домашних штанах и неказистой футболке, которая уже год как выцвела, но к этому моменту стала жутко удобной, чтобы выбросить. Не самый удачный его вид, чтобы предстать таким перед гостем – даже таким близким и неприхотливым – но выбирать не приходилось, Ксено был настроен беспрепятственно выпить кофе и чем-нибудь перекусить этим утром. – Ксено? – на звук шагов Стэнли резко оборачивается – выглядит почти как испуганный щенок, – и так же резко возвращается к плите, на которой что-то готовит.       Даже в серости простоватой, почти пустой и небольшой для такой квартиры, но довольно просторной – гарнитур вдоль стены и навесные ящики – все какого-то непонятного голубо-зеленого цвета – кухни он невероятно красив. Для фотографии в чей-нибудь домашний альбом даже эстетичен. Точеный профиль обрамлен полоской слабого, холодного света – так выделяется прямой нос и аккуратная выпуклость губ выверенной по всем канонам формы. Он был красив еще в юношестве, но теперь его красота была возведена в абсолют. Острые скулы и пепельного цвета волосы, грязные и спутанные, но ужасно подчеркивающие его глаза – цвета бушующего океана и чистого бескрайнего неба – которые, глядя на тебя, задают все невысказанные вопросы и не дают ни одного ответа. Завораживающие и отталкивающие своими тайнами, совсем крохотными и неважными, либо оставляющими незаживающие раны. Стэнли ощутимо близок к тому, к чему стремится весь мир, – совершенству. Его спина выглядит внушительно, внушительнее, чем Ксено запомнил ее со вчера. Он был в отличной форме, и ему это, несомненно, шло. Правда, руки испещрены шрамами от ожогов. Тонкая кожа – Ксено слышал, что она остается тонкой навсегда, – выглядела пластилиновой, будто оплавленной газовой горелкой. Под этой тонкой, все ещё розоватой кожей, особенно четко видно синеватые росчерки вен и напряженные мышцы. Он видел их еще в Германии, до того, как Стэнли начал носить перчатки, но привыкнуть не успел. Не было возможности.       Ксено молчит. Потому что разговоры бесполезны – это стало понятно еще вчера. Если Стэнли что-то решил – так и сделает. У него есть гордость и голова на плечах. Была ли у него какая-то цель или он стал чересчур импульсивным – с его работой в это сложно поверить – он расскажет это сам, когда сочтет нужным, так зачем трепать себе нервы снова и снова?       В конце концов, он здесь за кофе, а не за порцией мозгоебства с утра. Ксено стучит пальцами по машинке, ожидая появление темной струйки живительного напитка, но та с хрипом захлёбывается и выдает ему только стакан кипятка. Ксено, тяжело вздыхая, кидает в него два кубика сахара и тащится к столу, пока что-то не заставляет его остановиться в паре сантиметров от него.       Прямо перед ним лежат знакомые цветастые марки, своим видом вдавливая Ксено в пол. Яркие, почти светящиеся насмешкой, они продолжают кричать о его вине, как свежесобранные улики. Серьезно, блять? Такая у Шнайдера благодарность за все, что он для него сделал?       Тишина кухни застыла будто в ожидании взрыва. Так тяжелые химикаты неподвижны в двигателе, пока одно точное движение не заставит их сгореть. Разрезающий осязаемое напряжение голос Стэнли звучит оглушительно тихо. – Что это значит, Ксено?       Он поворачивается, выключая плиту и облокачиваясь на столешницу, расслабленно, но так это выглядит только на первый взгляд. Он весь зажат и напряжен, как перед боем, как неумелый ученик, скрывающий то, что он всё-таки неумелый. А рядом, на столешнице, валяется пустая пачка из-под сигарет. Ну конечно. Стэнли еще не научился не выжигать свои эмоции никотином. – Какого хера, Стэнли, ты трогаешь мои вещи? –Ксено позволяет своему голосу звучать ядовито, достаточно ядовито, чтобы отравить им стаю крыс. Его раздражает то, с какой лёгкостью Стэнли вернул себя в мысли Ксено, а теперь возвращается и в его повседневность. Его обида еще не перестала жечь горло, а Стэнли ведет себя так, будто ничего не произошло. За эти пять лет он ни разу не позвонил, а теперь хочет, чтобы Ксено поверил, что ему не все равно? Какого хера? – Тебя больше не касается моя личная жизнь. – Блять, – Стэнли закрывает глаза и только через несколько секунд с усилием открывает их, играя желваками – ты хоть понимаешь насколько это серьезно? – Насколько, Стэн? Давай, расскажи мне, – он отпивает из бокала неприятно обжигающую язык воду.       Это начинало походить на третьесортную комедию. Ксено впервые за разговор вглядывается в глаза напротив – красивые и блестящие в солнечном свете. Еще два дня назад они казались мертвыми. Еще два дня назад Ксено считал, что не позволит давнему другу копаться в подробностях своей жизни. Они плохо друг на друга влияют.       Стэнли отталкивается одним телом, в один шаг оказываясь рядом и упираясь мускулистыми, изуродованными шрамами руками в гладкую поверхность стола. – От этой дряни люди дохнут, – говорит Стэнли довольно жестко, но Ксено все ещё кажется, что он оправдывается. – Да ладно? – глаза Ксено опасно сверкают: Стэнли зря поджёг этот фитиль, зря дал слабину – Прямо так же, как на войне.       Теперь Стэнли отводит глаза и слегка откидывает назад нависающий над столом торс – он не смутился и не пожалел о своих словах, но ненадолго замолчал, заполняя пространство между ними тишиной, выматывающей и хрупкой. Ксено не зря поднял эту тему – не мог не поднять после того, как в его личной слабости нагло порылись, смахивая пыль с ящика Пандоры, спрятанного глубоко в прошлом. Он ответил тем же. И наплевать, что лезвие, спрятанное в этом ящике, обоюдоострое.       Стэнли первый подает голос, глухо, обезоруженный одной фразой. – Сейчас не время для этого разговора, Ксено, – его голос звучит слегка хрипло и от этого слабо. – Так я снова тебе неудобен? – слова отдают горечью на языке. Глупо было полагать, что хотя бы сейчас Шнайдер заговорит. Попросит прощения, признает ошибку, на худой конец попробует оправдаться: но он все так же умалчивал о всех своих мыслях, даже не думая о чувствах других.       Ксено не любил мусолить одну и ту же тему, но что-то толкало его вновь возвращаться к этим претензиям, этим эмоциям, этой обиде... Неприятные воспоминания – единственные, что не давали покоя. Как неуравненный пример, зудящий в голове перед сном. – Нет, дело не в этом... – А в чем? – В том, что ты принимаешь блядские наркотики, Ксено, – он выпаливает это почти яростно, продолжая играть желваками в своей непонятно откуда взявшейся грубой манере, которая выдаёт его нетерпение, делает его другим человеком – отчаянным и резким.       Так вот, что Шнайдер подумал. Так вот, что у него в голове – впервые побыл честным, хотя бы в собственных претензиях. Вот только теперь Ксено не хочет отвечать на его вопросы. У зависимости есть много типов и категорий, но его ситуация не подходила ни под одну. Так вышло – неважно как, важно то, что выход был единственный.       Найти альтернативу оказалось невозможным. Вы думали он не пытался? Пиздеж и провокация. Его лечащий врач отчаялся и уже на десятом препарате отказался от него. Мол, не портите статистику, доктор Уингфилд. Поищите решение проблемы там, где другие видят только саму проблему. Ему почти сразу сказали, что из "разрешенного" ничего не поможет, лучше поискать что-то более тяжелое. Да, псилоцибин оказался слишком слабым для него. Да, грибы было трудно достать, но ЛСД еще труднее. Ксено было плевать. С ним он мог нормально работать – остальное неважно. И это для него теперь не имело значения. Сотню раз повторять одно и то же просто чтобы его не считали наркоманом? Помилуйте. Ксено побудет в их глазах наркоманом – ему, в общем-то, до лампочки. Мнение Стэнли можно было считать ощутимо более важным, чем мнение надоедливой массы, но Ксено уже устал от его недомолвок, побегов и игр в молчанку. Надоело привязываться, чтобы снова потерять. Надоело терпеть. – Да какая тебе вообще разница? – Ксено проговаривал слова медленно, процеживая их сквозь зубы, он бы промыл у букв каждую косточку, если бы они были. – Зачем ты вернулся? – Я не могу сказать, – он качает головой, пряча взгляд где-то в пыльном углу. Там, где никто не заметит и не пристыдит. – О, ну ахуеть!       Ксено резким движением ставит кружку на стол, в жарком, слегка удушающим гневе едва не разбив ее ударом. Стэнли отрывисто моргает, будто просыпаясь от дурного сна, и тянется к его кисти – розовая гладкая кожа пятнами шрамов натягивается на протянутой руке. Ксено выдыхает и отворачивается. Почему он не мог уже окончательно разойтись с этим человеком? Пытался, даже довольно удачно, но глупо врать себе о том, что из головы Стэнли Шнайдер так и не выходил, и Ксено жил с этим надоедливым призраком прошлого, прятавшимся по углам и ящикам. Разойтись он попытался – отпустить не вышло. И виноват в этом не Стэнли, а он сам.       Стэнли похоже не было дела до его внутренних противоречий, он выискивает его взгляд, почти растерянно его глаза бегают по чужому лицу: – Ксено, пожалуйста...       Ксено только мотает головой. Позже, черт, пожалуйста, позже. Иначе все это просто выест его изнутри. Не хочет он все это вспоминать: ни жуткую, кажущуюся неправильной привязанность, ни его чертов выбор, ни его лечение – обо всем этом он просто устал жалеть.       В дверь ненавязчиво стучат.       Блять.       Стэнли рывком оглядывается на дверь, а Ксено машинально оглядывается на записку, оставленную на холодильнике. 17 апреля. Потом смотрит на дверь. Стучать точно не перестанут. Как он мог забыть, черт возьми? – Стэн, уйди куда-нибудь.       Шнайдер молча кивает, оправляя здоровой рукой шорты и бредет в сторону ванной комнаты. Ксено тяжело выдыхает. Придурок, ты бы его еще в шкаф запихнул. Герой-любовник. Наспех он прячет цветастые марки где-то в одном из серых ящичков кухонного гарнитура. Это последнее, что может увидеть коллега с работы и не задаться вопросами – теми вопросами, что дойдут не только до начальства, но и куда похуже. Начальства Ксено не боялся – пока его работа приносит им деньги они закрывают глаза на многое, что привело бы к увольнению среднестатистического сотрудника, и каждый из них в их негласном соглашении был доволен.       Суетясь, он окидывает кухню рассеянным взглядом. На сковороде остывает слегка пригоревшее тесто. Отставив ее в сторону, Ксено закидывает в рот одно из Шнайдеровых творений, небрежно сложенных на единственной найденной им тарелке. Приемлемо, даже вкусно. Значит это черный мудила, барабанящий в дверь, не получит – еще тёплые панкейки пока подождут в микроволновке, подальше от любопытных глаз.       На пороге стоит огромная туша – язык не поворачивается назвать его другом, но терпеть его приходится.       Они проходят в дом абсолютно молча, Ксено заваривает Броуди чай, ставит ему кружку небрежно, как подачку дает нищему, улыбается слегка нелепо и, наверное, неуместно: – Ты читал последнюю статью? Что скажешь? – Ксено, при всем моем глубоком уважении, ты опубликовал ее в пятницу в два часа ночи, а я, в отличие от некоторых, сплю по ночам и хожу на работу по графику. – Дадли помешивал только что заваренный ему чай маленькой ложечкой. Нахлебник чистейшей воды. – В отличие от некоторых, в мой "выходной" – кавычки на "выходном" он выделяет голосом особенно едко, – я вкалываю по 12 часов, а не бухаю в баре с друзьями. – Ладно-ладно, – Броуди усмехается, с громким и противным звуком отпивая чай, – 1:1, Уингфилд.       Ксено пожимает плечами, продолжая вертеть в руках ручку. Как там Стэн? С ним же все хорошо?       Да что с ним случится, господи. Он в закрытой комнате, где не может быть абсолютно ничего опасного. Успокойся. – Это почти последняя статья, из тех что я выпущу перед презентацией проекта. Знаешь, я бы посоветовал тебе ее прочитать.       Броуди морщится. Ему в этом году сорок два. Десять лет назад он даже не думал о проектах, а защищался и бегал со своими статьями так же, как Ксено сейчас. Броуди наблюдает за ним с легкой покровительственной улыбкой на губах, где-то в глубине души, наверное, ненавидя энтузиазм Уингфилда. Всё-таки, по сравнению с Броуди, он ещё молод. В таком возрасте мало кто работает на такой престижной работе, как инженер в NASA. Он в свои тридцать едва-едва собрал деньги, чтобы закончить докторантуру. Иногда он просто не понимает, почему этому богатенькому сыночку все досталось так просто. И как он только смеет его поучать? – Я серьезно, Броуди, не делай такое страшное лицо. Мои проекты могут во многом помочь в наших исследованиях. – Ладно, я тебя понял, прочитаю на досуге, – Броуди лезет в карман и достает из пачки сигарету, прикуривает, глубоко затягиваясь, – А по делу что-то есть? – Какая же ты тварь всё-таки, – несмотря на свои слова Ксено довольно улыбается, – Одна компания предлагала спонсорство, но у них нет особых причин для этого. – Думаешь, сольются? Почему бы просто не попробовать? Да и разве нет у тебя какой-то, я не знаю, подушки безопасности? – Я что, похож на скрытного богатея с золотыми слитками в шкафу? – Ксено в сомнении поднимает бровь. – Ну, вообще-то да, – даже Броуди иногда становится неуютно под темным взглядом его глаз. Он уже даже чуточку жалеет, что подумал об этом вслух. – Мы работаем в одной компании, и зарплата у нас с тобой, вероятно, одинаковая. Не то что бы у меня есть другие способы заработать, кроме этого. Или есть подозрения? – Нет, ты что, никаких подозрений, – Дадли шутливо вскидывает руки и смеется своим низким голосом. Да уж, у Шнайдера он звучит поприятнее, – И что, мы откажемся от денег, только чтобы в ходе проекта не потерять их? – Знаешь ли, меня крайне сильно злит, когда я занимаюсь своей работой, а у меня отбирают ее и говорят, что денежек для этого у тебя больше нет. Поэтому нет, мы не возьмем финансирование у левой компании, которую сборка двигателя на альтернативном топливе интересует исключительно на полгода, пока они не поймут, что не смогут использовать его в своих целях. – Ой, да не кипятись ты так, – Дадли отмахивается, перекладывает сигарету в другую руку и мерзко отсюрпывает чай. Честно говоря Ксено не знает, как вообще его терпит, – Если будешь воротить нос от спонсоров, то вообще никогда ничего не получишь. – Не учи меня жить, старикан. Тебе повезло, что американцы такие толерантные, иначе ты бы тут не со мной разговаривал, а полы мыл. – Да я бы уложил тебя и сбежал, мелкий засранец. – он смеется громко, раскатисто и останавливается почти резко, – Слушай, к тебе есть еще одно дело. – Что еще тебе нужно, Дадли?       Тот делает вторую, такую же глубокую, как и первая, затяжку: – Не мне, начальству, – выпускает клубы противного дыма и Ксено морщится, – послезавтра тебя отправляют на конференцию в Париж. С твоим новым проектом. – Чего, блять? – Ксено давится воздухом и сводит брови к переносице, наклоняясь вперед. Что еще за новости? – Нельзя было предупредить об этом раньше? Когда у меня еще не было никаких блядских планов? – Не мне это высказывай, парень.       Тяжёлым комом застряло в горле возмущение, с шумным вздохом Ксено закрывает глаза и с силой растирает кожу на лбу. Господи, как же он устал от всего этого. Как в такой крупной компании всё постоянно идет через жопу? Он пальцами расчесывает волосы и его резко накрывает волна осознания. Он должен что-то решить со Стэнли. – Я не могу отказаться, да?.. – Выбора у тебя нет, Ксено, – под вырвавшееся у него тихое ругательство Броуди закатывает с выделяющимися белками глаза, – остынь ты уже. Билет тебе вроде скинули на почту, вместе с информацией, так что все идет за счет компании. Ты там на три-четыре дня, не больше.       Ксено заметно успокаивается, смиряясь со своей участью. Стэнли сможет подождать в квартире, верно? Здесь безопасно... Здесь Ксено может быть уверен, что с ним ничего не случится. Он будто собирается запереть Стэнли в клетке. От этой мысли его передергивает. Запереть Стэнли? Ради его же безопасности, да, но от этого эта идея не становится лучше. Слишком этот придурок любит свободу. И находить неприятности на свою бедовую голову. – Видимо я никогда не смогу насладиться отдыхом.       Броуди, негромко посмеиваясь, оценивающим взглядом обводит небольшую кухню. Останавливается на встроенной в гарнитур столешнице – с сомнением, и Ксено сразу понимает, что забыл что-то важное, что-то приметное и что не должно было быть увиденным. Он следит за дотошным гостем взглядом: на столешнице оставался беспорядок, который Ксено не успел убрать. Просыпанная кое-где невысокими горками мука, коробка из-под яиц, несколько разбитых на ровные половины скорлупок и глубокая миска, на четверть полная вязким тестом. Надо же, он даже не знал, что у него такая есть.       Броуди гаденько улыбается: – С каких пор ты начал курить, парень?       Черт. На столешнице валяется та самая злосчастная пачка из-под сигарет, еще ночью брошенная здесь как бесполезный, отслуживший свое хлам. Мысленно он проклинает Шнайдера, привыкшего оставлять свои вещи где попало, то ли обозначая свое присутствие, то ли просто мусоря в чужой квартире. – Это... – Ксено старается соорентироваться, не делая паузу слишком долгой, – друг оставил. Заходил недавно. Это он курит. – Недавно это сразу в пять утра что ли? Ксено неопределенно ведет плечами, мысленно покрывая всевозможными ругательствами теперь уже слишком любопытного "друга". – Послушай, – не найдя рядом пепельницы, Броуди аккуратно опускает окурок прямо на стол, – ты в курсе о проекте пяти недель?       Броуди заметно серьезнеет и впивается в Ксено взглядом, как ментор на очередную жертву конспирации. – Слышал о таком, – не всем позволяли "слышать", но Ксено, как ни странно, входил в число доверенных сотрудников: он не раз был на мероприятиях, где поднимались вопросы и такого характера. Проект пяти недель – разработка секретного оружия, особенной баллистической ракеты стратегического назначения. Очередная игрушка брызжющих слюной и потрясающих кулаками политиков. Очередной опасный хлам, поддерживаемый щедрым финансированием, ведь это – приоритет, это – военная техника! Ксено тогда так сильно разочаровался в этой хромоногой системе, что старался не вспоминать об этом – до этого момента. – Не оценил такого ажиотажа. – Ксено прерывается на неспешный глоток противного кипятка, – Обычная технология, в пустоту потраченные ресурсы. – Кто-то не разделяет твое мнение. Давно на улицу выходил? – Что случилось? – Украли этот драгоценный проект, вот что. – Броуди допивает чай одним большим громким глотком, – Нашего посла застрелили, похоже, измена. По всему Хьюстону раскидали посты ФБР. – он отставляет пустую кружку в сторону, – ищут спецназовца какого-то, блондин такой, со смазливым лицом.       Ксено сглатывает. Мгновенно ему чудится, что в квартире стало как-то слишком тихо, как иногда бывает перед чем-то скорым и неизбежным. Он старается удержаться от того, чтобы оглядываться слишком часто на дверной проем, зияющий теперь неестественной пустотой и таящейся опасностью. Будто бы зверь, сбежавший от отлова, пес, неподвижно – только хвост мечется из стороны в сторону – ожидает своей участи, а Ксено отчего-то не мог его выдать – и даже вооруженным людям на его пороге, взывающим следовать закону и совести пришлось бы пристрелить его вместе с этим загнанным зверем, потому что он больше не позволил бы ему умереть одному.       Нет, теперь Ксено не может улететь на эту чертову конференцию во Францию, оставив Стэнли здесь, одного. Рассудок пытался отогнать почти параноидальные мысли, но Ксено знал, как работает ФБР, знал теперь, что именно стояло на кону. Стук сердца отдавался в ушах – Ксено понял, какую ошибку совершил давно и какую, вспоминая чистые голубые глаза, не позволит себе допустить сейчас. Ему стоило остаться с ним ещё тогда, когда чуть не потерял. Но даже если исправить прошлое невозможно – будущее всегда у него в руках. И теперь Ксено чувствует, что не сможет оставить этого огрубевшего, закаленного пеклом и свинцом придурка одного. Пусть его посадят, как соучастника, пристрелят в неожиданной стычке – значит, такова его судьба. Ксено хочет быть рядом, если произойдет что-то непоправимое. Хочет успеть извиниться.       Броуди на пару секунд замялся, застыв с зажмуренными глазами, прежде чем продолжил. – Нет, не вспомню как его зовут. – махнул рукой, – Видел мельком, Крису из стратегического отдела скидывали ориентировку.       Не найдя, как ответить, Ксено решает допить еле теплую жижу крупными спешными глотками, убегая то ли от ответа, то ли от собственных мыслей. – Так что осторожнее, – гость улыбается, показывая слепяще белые зубы, почти хищно, из-за чего в голове у Ксено промелькнула тревожная мысль: "не догадался ли?". Но Броуди продолжает своим повседневным тоном, – вдруг он где-то неподалёку. Разное у этих вояк в голове бывает...       Пока Ксено пытался в хаотичные куски соединить все, что он услышал сейчас и то, что услышал вчера, гость успевает подняться и почти выйти в коридор, на пути бросив: – Я воспользуюсь уборной? Мне до дома как до Луны пешком.       И без того перегруженный информацией, Ксено реагирует больше машинально, чем на самом деле осознавая свои действия – подрывается и хватает гостя за руку: – Не стоит, – он старается выглядеть не слишком нервным, и поэтому отпускает его руку, пряча собственные за спину, – Если нужно, я...       В ванной с грохотом что-то падает. У Ксено от этого звука сердце ухает куда-то через все девятнадцать этажей, пока мозг отчаянно ищет оправдания и пути отхода. – Что за шум у тебя там? – тон Дадли звучит насмешливо и Ксено почти слышит, как колотится кровь где-то в ушах, – Прячешь от меня кого-то? – Эм, – Ксено подбирает ответ слишком долго, но вдруг в его голове вместо лампочки тревоги загорается лампочка аварийного выхода, – Ладно, признаюсь, – он театрально вскидывает руки, – Я совсем забыл про нашу с тобой встречу и пригласил домой... кое-кого. – Кое-кого? Звучит так, будто...       Ксено перебивает его, чтобы случайно не передумать: – Любовника, да, – он безразлично пожимает плечами, мол, скрывать ему нечего, – и ты нам самую малость помешал. – Любовника?.. – тупо повторяет Броуди, а потом тянет многозначительное "оу".       Ксено от многозначительности этого "оу" аж блевать тянет. Самому от себя становится противно. Черный тупо разглядывает его лицо, пребывая в легком шоке, но довольно быстро отмирает, когда встречается с ним глазами: – Развлекайтесь, тогда, мальчики, – Броуди усмехается, – не буду вам мешать.       Ксено раздраженно закатывает глаза, стараясь выглядеть максимально естественно – незаметно вытирает влажную ладонь о домашние брюки и протягивает ее для рукопожатия. Броуди жмет ему руку, неспеша, будто издеваясь, накидывает пиджак и возится у зеркала, оправляя свой кудрявый бедлам. Ксено хочет выгнать его ссаной тряпкой, чтобы не заставлял его так нервничать. Когда дверь захлопывается, Ксено, сдерживая истерический смешок, шаркает тапочками в сторону ванной и со страдальческим выражением лица открывает дверь. В отличие от него Шнайдер ничего не сдерживает – развалился на полу и ржет, через раз неиронично прихрюкивая. Ксено аж злость пробирает. – Вот это ты... – он срывается на задушенный всхлип, – наговорил. – Стэн... – Любовник! – он утирает выступившие на глазах слезы и чуть успокаивается, – Ничего получше придумать не мог? – Ой, завались, – Ксено раздраженно проводит по волосам – пыльно-сальным, пропитанным гелем для укладки, – На моем месте ты бы вообще ничего не сказал. – Ну, я бы сказал, что у меня там кот... – Стэнли смотрит на него с почти детским любопытством, – Ну или, на крайний случай, любовница.       Черт. Об этом он действительно не подумал. – Я не из "этих". – он не узнает свой голос, когда спешно оправдывается, будто девчонка за то, что надела слишком короткую юбку, – Черт, знаешь, я не был бы рад увидеть в чьей-то ванной голого мужика. Броуди, я думаю, тоже.       Взгляд Шнайдера неуловимо меняется – Ксено замечает, но не придает этому абсолютно никакого значения. Воспалённой сыпью чесалась в мозгу какая-то незавершенная мысль. Она возвращается, как только Ксено цепляет глазами застаревшие рубцы от одиночных шрамов, то там то тут раскиданных по подтянутому, крепкому телу Стэнли, скользит глазами до плеча, недавняя рана на котором выглядит скверно – заштопано неровно, и Ксено, ощущая вину, представляет как там останется очередной уродливый шрам. Под полуопущенными веками глаза Стэнли будто потухли, устремляясь ему под ноги, и Ксено вспоминает: от него ждали чего-то большего. Объяснений? От его взгляда в голове что-то щёлкает, Ксено сжимает кулаки и решает сделать первый шаг навстречу.       Он порывается с места, скрываясь где-то в комнате, и выходит с раскрытым ноутбуком в руках, почти пихает его Стэнли, отчего-то раздражённый и суетливый. – Держи, – на макбуке открыт какой-то поисковик, – Кластерные головные боли. Поищи, если тебе так нужны ответы. – глаза Стэнли загораются какой-то нелепой благодарностью, – А я хочу наконец-то помыться.

***

– Может сначала объясните нам что, мать твою, происходит?       Гарри сидел на краю их офисного стола, расположенного прямо посередине просторной монохромной комнаты, пытаясь прожечь в невозмутимом фбровце дыру. Почти седой, самый старый и самый ворчливый из них, постоянное выражение презрения на его лице, усилившееся сейчас в несколько раз, было крайне трудно терпеть – это получалось только у Эрика и Стэнли, да и у тех членов отряда, которые погибли или ушли в отставку. Одет сейчас он был в их стандартную форму – как и все морские котики в этом помещении, но его форма отличалась от других той самой навязчивой опрятностью, потому что Гарри искренне считал чистоплотность единственным показателем состоявшегося мужчины. Разговаривая, он подолгу растягивал гласные, а голос его противно поскрипывал. Шарлотта закатила глаза – рефлекторно, она реагировала так на каждую его фразу.       Она стояла поодаль от всех, самозабвенно разглядывая свои руки. На первый взгляд она не обращала внимания ни на пренебрежительно ввалившийся в их офис допрос в узнаваемой синей куртке, ни на недоумевающих товарищей, но Шарлотта внимательно слушала, и выдавало ее интерес только то, как она монотонно крутила любимое кольцо на указательном пальце. Что-то произошло: расследование не стояло на месте, раз уполномоченные органы заявились к их отряду, чтобы задать пару вопросов, и ей не терпелось выведать, что они нарыли. Рано или поздно этот цирк закончится и она займёт место Стэнли, она давно мечтала об этом. И дело не только в жажде карьерного роста. Знаменитый шестой отряд морских котиков! Всего лишь сборище отборных придурков, делящихся только на мразей и соплей. Она ненавидит этих людей – и именно поэтому встанет на ступень выше, докажет им, что она сильнее. Лучше. – Командир Купер, – агент перевел взгляд на невысокого мужчину перед собой, – не рассказал вам ситуацию?       "Командир Купер", сжав губы, стоически молчал – по нему сложно было сказать, какие эмоции он сейчас испытывал: Эрик Купер не снимал свои авиаторы даже в помещении, поэтому и сейчас агент скорее всего видел только свое лысое недовольное отражение в больших темных линзах. Эрик позёр, да и только, а когда стал командиром зазнался даже сильнее, но всегда принимал сторону своей команды, поэтому стоял сейчас, как терпеливый хозяин, спускающих своих шавок полаять на не понравившегося им прохожего. – Рассказал, да только мы не поверили, – насмешливый голос раздался откуда-то из-за плеча Эрика, – и, вообще-то, мистер "как вас там зовут", мы ждали от вас ответов, а не вопросов.       Шарлотте пришлось повернуться, чтобы взглянуть на прислонившегося к стене Спенсера Грина, чересчур серьезного для тона сказанной им фразы. Его мышиного цвета кудри потряхивало с каждым кивком его головы, а рукой он крутил в такт этим кивкам, приглашая федерала продолжить разговор.       Агент тяжело вздохнул: – Стэнли Шнайдер совершил преступление против... – Да-да, позор Америке, что воспитала такого неблагодарного сына, – закатив глаза, он продолжил, – а доказательства какие-нибудь будут? – Мертвого министра обороны США с пулевым ранением в голову для вас недостаточно? – А что, убивать негров теперь незаконно? – Спенсер приторно сладко улыбнулся собеседнику, – а то вы этим баловались-баловались, а предателями родины почему-то не стали.       Федерал тактично промолчал, но все же смерил Грина неприязненым взглядом – тот лишь скрестил руки на груди и отвернулся.       Он, как всегда, не затыкал рта, продолжая нести чушь, не соответствующую его званию, и умудрялся задеть даже немых, слепых и глухих: Шарлотта уверена, что его выгоняют из каждой, за исключением заброшенных, церкви, в которую он заходит. Когда они только познакомились, Шарлотте казалось, что ей ночами будет сниться его мерзкая козлиная бородка, патлатая прическа и зелёного цвета глаза с перманентным прищуром – достойный образ для кошмаров, где это болотное чудище пытается подкатить к ней, рассказывая анекдот про папу Римского и Кока-Колу. – В том кафе только Шнайдер додумался взять с собой оружие? – подав голос, Гарри в сомнении поднял бровь, – все остальные на ножах дрались? – На вилочках для канапе, – отпустил комментарий Спенсер и они с Гарри дружно заржали. Полные идиоты с отстойным чувством юмора. – Итальянские гости подтвердили вину Шнайдера.       Спенсер и Гарри усмехнулись в унисон. Шарлотта тоже хотела бы усмехнуться, но в этой ситуации стоило пренебречь удовольствием. Радовало уже то, что федералам хватило подкупленных итальяшек и крупного переполоха, из-за которого им наверняка каждый день надирала зад верхушка. Большая часть команды сомневалась в правдивости этой истории, но что стоит их сомнение в мире, где все крутится вокруг денег и результата? Справедливого или нет – никто и не спросит, и она первая, кто об этом позаботится. Со временем ей начало казаться, что ненависть, которую она испытывала к Стэнли Шнайдеру, становилась осязаемой и требовала выпустить ее на волю, когда текла по артериям, насыщала капилляры и заполняла все ее существо, когда-то очень давно восхищавшееся им. Слишком давно, чтобы придавать этому значение. И если теперь она разрушит его жизнь, то будет этим гордиться.       Агент отличался железным терпением, раз мог с таким спокойствием разговаривать с этими двумя. Вроде бы не должно быть сложно вывести его на контакт... Шарлотта решила держать в уме пару вариантов, как выжать из него нужную информацию в приватной обстановке. – Не понимаю, – сидевший до этих пор тихо и изредка неодобряюще поглядывавший на Спенсера Сэм вдруг заговорил, – они же подтвердили вину Стэнли, почему мы не можем в это поверить?       Он сидел на стуле рядом с Гарри и трепал по холке Дорети – крупного лабрадора, настолько безрассудно активного, насколько это было возможно для собаки этой породы. С ней рядом Сэм выглядел прямо как золушка – молодой, на пару-тройку лет младше Шарлотты, голубоглазый блондин почти модельной внешности, с острыми скулами и аккуратным вздернутым носом, да еще такой же раздражающе добрый и послушный. Он был из разряда чрезмерно толерантных: он не уживался ни со Спенсером, ни тем более с Гарри, который, по мнению Сэма, сочетал в себе все смертные грехи этого мира. Ни один день не мог пройти без их стычки, и даже Эрику в последнее время надоедало их успокаивать.       Спенсер уставился на него, как на незрелого подростка, потонувшего в юношеском максимализме: – Вот уж не мог представить, чтобы кто-то настолько молодой уже лишился критического мышления. – Я тоже не понимаю, Сэм, – Гарри оттолкнулся от стола, развернувшись к нему, чтобы обратиться, – если тебе эти бездельники с желтыми нашивками скажут, что земля плоская, ты поверишь? – Но ведь наше дело верить правительству, разве не так? – Сэм выкинул этот вопрос в лицо Гарри, не подразумевая услышать на него ответ.       Агент одобрительно кивнул его словам, а Гарри со Спенсером почти оторопели от такой наглости – они не привыкли, что кто-то кроме них имел собственное мнение и всегда вели себя, как самые настоящие самовлюблённые придурки. Сейчас они были самыми старшими в команде: Шарлотта и Эрик попали в отряд, когда эти двое уже несколько лет отслужили, а Сэм был почти что новеньким, мальцом со сроком службы менее года, поэтому все его слова они воспринимали в штыки. И сегодня, в первый раз Шарлотта была благодарна этому сопляку – ей была выгодна хотя бы его вера в подстроенную ей версию событий. – Сэмюэль прав, – все взгляды, кроме взгляда Эрика, метнулись к ней, – вы, парни, забываете, где и на кого работаете.       Шарлотта вклинилась в разговор, как острый камешек впивается в ступню, если пройтись босиком по грязному асфальту. Гарри цокнул языком со всем присущим ему презрением и к женщине на "мужской" работе, и к Шарлотте в частности, потому что от случая к случаю облить ее своей беспричинной ненавистью он не гнушался. Однажды плечо Гарри чуть ли не разворотило от крупнокалиберной пули какого-то колумбийского террориста: Спенсер тогда пытался наспех заштопать разорванные в уродливую рану ткани, а Шарлотта наблюдала за этим не без доли жестокого кайфа – позже она снова и снова с улыбкой вспоминала ту картину, сочащуюся кровью плоть и то яростное шипение Гарри, в критической ситуации вынужденного терпеть невыносимую боль без обезбола, и теперь представлять такой его образ при каждом разговоре с ним стало ее традицией. Она замерла в ожидании нападения, сверкая глазами в сторону мужчин, которые вот-вот норовили вонзить в нее свои когти. Ответная реакция не заставила себя ждать: – Малышка Шарлотта начала лизать жопу федералам, не верю своим ушам! – разочарованно покачал головой Спенсер. – Тебе помочь засунуть язык в жопу, Грин? – Попробуй, если силенок хватит, – он постепенно повышал голос, но тон его все еще оставался насмешливым, – Стэнли постоянно покрывал твои проебы, а теперь ты встаешь на сторону гондонов, которые даже мотив его узнать не попытались! – У нас достаточно улик, доказывающих вину Стэнли Шнайдера, и я не понимаю такой предвзятости к нашей работе. Мы не считаем нужным объяснять вам очевидные вещи вроде отпечатков пальцев, показаний свидетелей и восстановления сцены преступления, но, будьте уверены, мы сделали все возможное, чтобы убедиться в справедливости обвинения, – сверкающий лысой макушкой агент говорил монотонно, сцепив руки за спиной и разглядывая Грина с открытой враждебностью. Так смотрят на собаку, нагадившую вам под дверь – не на людей, потому что именно на собаку вы всегда смотрите свысока.       Гарри, все еще стоявший у стола, барабанил пальцами по его деревянной поверхности и вглядывался в федерала, но не как Сэм, – сосредоточенно ловя каждое его слово, – а скорее раздумывая над какой-то задачей, которую все никак не мог решить. Как только тот договорил, Гарри спросил: – А что вообще в том кафе забыли мексиканские наемники?       Агент уставился на него в замешательстве, видимо по началу приняв его вопрос за очередную издевку, но даже через несколько мгновений осознания не произнес ни слова, а перевел взгляд куда-то в сторону, рассматривая то ли пол, то ли одну из ножек офисного стула. Ответ был очевиден: ФБР решило пренебречь изучением этой детали дела в пользу розыска Стэнли; агент не знал, что сказать, и теперь, похоже, надеялся, что парни устанут ждать и переведут тему. Выглядел он неважно – Шарлотте казалось, что на его лбу вот-вот выступит пот.       Через несколько секунд Спенсер не выдержал: закрыв лицо ладонью, сорвался на хриплый хохот, сквозь который время от времени проскакивали негромкие смешки опустившего голову Эрика. Шарлотте пришлось приложить немалые усилия, чтобы сдержать улыбку, то и дело грозящую испортить ее умиротвернно-безучастное выражение лица. – Кто бы мог подумать, – нараспев произнес Грин, – федералы снова, – он намеренно выделил голосом это слово, – хуево выполняют свою работу!       Шарлотта почувствовала, что теперь ради своей выгоды должна вмешаться – лицемерно, но она даже не лгала, высвобождая давно накопившееся раздражение, а может зависть, которую не могла в себе принять: – Как будто ты, – она неопределенно махнула головой, – или Шнайдер когда-то выполняли свою работу качественно.       Плечи Спенсера заметно развернулись и в целом сам он выпрямился, но все еще выглядел таким же спокойным, как и секунду назад. Можно было заметить, как немое отвращение проскользнуло на его лице, как когда он сидел на совещаниях, по просьбе Стэнли вынужденный молчать в присутствии старшего по званию начальства. Его портрет складывался из непристойного юмора и развязного поведения, граничащего с наглостью, но было в нем что-то еще, не стержень, но что-то твердое, что не позволяло ему оставаться в стороне, когда дело касалось его убеждений или застрявших в его голове принципов. И даже несмотря на это, он был отвратительно мягкотелым. Стэнли казался ей другим – настоящим солдатом, не знающим ни поражения, ни сострадания, а потом он начал жалеть тех свиней, что даже его внимания не заслуживали, перестал принимать трезвые – правильные – решения, называя их бесмысленно беспощадными, а после и вовсе стал обычной размазней. И порой она задавалась вопросом: как таких чувствительных принцессок вообще взяли в армию?       Шарлотта успела бросить взгляд на федерала – тот не выглядел достаточно благодарным, и она уже пожалела, что решила открыть рот. – На твоем месте я бы держал свой красивый ротик закрытым уже после того случая с Майком, – мужчина широко улыбнулся, равнодушно почесывая тыльную сторону правой ладони. На мгновение Шарлотта почувствовала стыд, просачивающийся сквозь кожу на щеках, тогда она представила, как сжимает пальцы на глотке Спенсера и ей сразу стало значительно легче. – Не тебе меня затыкать. – Как ни странно, я уже скучаю по Стэнли, – Гарри глухо рассмеялся, рассматривая стену перед собой, – он хотя бы тебя умел поставить на место. – Шнайдер умел только задницей крутить да под пули подставляться, Гарри, – она выдавила это полураздраженно-полуедко, – ты разве не заметил? – И все же, – агент влез в их перепалку, с каждой минутой наглея все сильнее, – Стэнли Шнайдер сумел спланировать и организовать кражу важных для американской армии документов.       Не сводившая все это время глаз со Спенсера Шарлотта заметила, как вздулась вена на его лбу, стирая ироничную улыбку с его лица. – Да пиздеж это все! – яростно воскликнул Грин, ударив кулаком по столу – Сэм, сидевший прямо напротив него, чуть не подпрыгнул, а Дорети навострила уши, – Какие у него были на это, блять, причины?! – Спенс, – Сэм решил тихонечко вклиниться, – перегибаешь...       Ровным голосом Спенсер выплюнул: – Да идите вы все нахуй, – и скрылся в коридоре, громко хлопнув дверью.       Офис ненадолго погрузился в молчание. Шарлотта вернулась к прокручиванию кольца на пальце, то и дело поглядывая в сторону двери, в которую вылетел неожиданно разозлившийся Грин. Гнев, словно клокочущая непроизвольными порывами стихия, тянулся за ним следом, и даже сейчас затихший офис будто был пропитан этим несдержанным ярким чувством. Шарлотта вдохнула полной грудью – ей чертовски нравилась эта беспомощная ярость.       Эрик, скрестив руки на груди, наконец заговорил: – Так, ладно, парни, кажется он не собирается нам ничего объяснять. – под неодобрительное хмыканье Гарри он обратился к агенту перед собой, – так что Вам нужно? – Спасибо, командир Купер. Один вопрос, – он выдержал небольшую паузу, – кто-нибудь из вас знает, как Стэнли Шнайдер связан с неким Ксено Хьюстоном Уингфилдом?

***

      Ксено захлопывает дверь, задвигая за собой засов. Стягивает домашнюю футболку и скидывает мятые рабочие брюки. Благо, Броуди не заметил никакой странности в его сегодняшнем аутфите. Зато явно оценил его... так скажем, юмор. Мышцы отзываются ноющей болью, когда он привстает на носочки, потягиваясь. Запрокидывает голову, щурится, смотря на свои руки на фоне белого потолка, подсвеченного желтым светом. Дерьмово. Он чувствует себя дерьмово. Ни сон, ни утренняя ссора его не взбодрили, тело все так же ощущалось ватным, а голова – тяжелой.       "Приступы сильных односторонних головных болей длительностью до часа" – читает Стэнли первую попавшуюся на глаза статью. Не так все плохо, чтобы принимать наркотики, не так ли? Как максимум, Стэнли знал точно, он мог бы обойтись трамадолом. Кто из них не переживал этого, хах? Стэнли листает дальше – среди всех этих бессмысленных слов должно найтись что-то, что было причиной. И Стэнли найдет это.       Ксено смотрит в зеркало – под глазами поверх привычных синяков пролегли новые, зелено-фиолетовые тени. Кожа, то ли под светом лампы, то ли это восприятие Ксено так искажается, будто бы кажется серее, чем раньше. На правом глазу ярко проступает капиллярная сетка. Но знаете, не все так плохо... Да, он встрепанный со сна, взвиченный после приступа, но все же это лучше, чем было пару лет назад, верно? Ксено ободряюще улыбается зеркалу. Выходит перекошенно и как-то жутко, как улыбка только что пережившего инсульт старика.       Не все, к сожалению, так просто. Не все так, как рассказывают в детских сказках – на форумах или в статьях. Ох, черт, его заболевание даже в специализированной клинике диагностировали с трудом. Не все так радужно, как Ксено хотелось бы знать – это не просто "боли". Вы знали, что их называют "головными болями самоубийц"? Вы знали, сколько людей ежегодно пытаются покончить с собой из-за них? Нет? А вы знали, из-за чего это происходит? Потому что людям ничего не помогает. При этих сраных кластерных головных болях можно перепробовать все, можно обойти десятки врачей, но так и остаться ни с чем. Чертовым инвалидом. Да, есть везунчики, которые обходятся одной таблеткой аспирина и крепким восьмичасовым сном, но есть и такие, как Ксено. Люди, которые перепробовали все. Может, пробовали даже сдохнуть.       Да, та доза ЛСД спасла ему жизнь. Да, только после этого он смог снова нормально адаптироваться к окружающим его людям. И, черт возьми, он устал об этом жалеть. Разве есть хоть кому-то какое-то дело до него? Разве есть хоть кто-то, кому не было бы все равно? Он выкручивает кран – кожу обжигает привычным жаром. С каждой секундой все меньше становится ощущение холода, будто проморозившего его до самых костей. Холода, к которому он привык. Он с самого начала знал, что это не лучшее решение. Он знал, что когда-нибудь это повлияет.       Чем больше Стэнли прокручивал колесико мыши, тем сильнее холодело внутри. Он... он не мог это пропустить. Стэнли понимал – это нихера не похоже на правду.       Суицидальные мысли? От обычной головной боли? Звучит как что-то бредовое. Неужели эти приступы настолько... выматывают? Симптомы правда похожи на ломку, по крайней мере на ту ее часть, что Стэнли знал и видел. На ту часть, которая подыхала у него на руках от передоза. На ту часть, которую они едва откачали. И Стэнли не хочет повторения, даже если бы это была травка – нет. Если это ЛСД, может, он пытался слезть с чего-то другого. Стэнли перерыл всю аптечку, все кухонные шкафы – он знает, знает, что это по-скотски, но по-другому не может, – но не нашел ничего. Никаких следов. Но он не может исключать вероятность.       Стэнли ненавидит наркотики. Ненавидит наркоманов. Ненавидит упрямцев. Ненавидит смерть. Ненавидит жизнь. Ненавидит судьбу. Ненавидит неизвестность.       Он, черт возьми, не верит в эти отговорки. Но даже если так – он не имел права обвинять Ксено во лжи. Он знал его столько лет, и эта пропасть между ними не могла настолько поменять его. Ксено не стал бы врать.       Нет, он... он хочет верить. Но не здесь, не сейчас и не этому. Он хотел бы верить Ксено. Хотел бы, но не мог. Иногда, доверие – это то, что может завести тебя в ловушку. В ловушку, из которой уже не выбраться. Стэнли знал, что никому нельзя доверять. Но это были дикие законы – законы выживания, а не жизни – Стэнли недостаточно поехал крышей, чтобы не понимать этого. Нельзя верить людям, нельзя верить себе, нельзя верить интуиции, но можно – фактам. У Стэнли не было фактов. Но нужны ли они? Стоит ли верить лежащему перед ним зиплоку и навязчивым, почти панически мечущимся по черепной коробке мыслям или стоило всё-таки послушать мирно спящую интуицию? Стэнли не знал. Стэнли, блять, как обычно нихуя не знал. Он был вынужден, как слепец, искать по углам свою трость. Только вот каждый неверный шаг, каждое робкое движение заставляло его натыкаться на новые острые углы.       Стэнли ненавидит это. Он царапает ногтем вчерашний ожог – немного отрезвляет. Не больше, чем сигарета. Не больше, чем он заслужил.       Стэнли ненавидит наркотики, ненавидит жизнь и смерть. Но больше, гораздо больше он ненавидит себя. За несдержанные обещания, за жалкие эмоции, неправильные выборы и дурацкую слабость. Абсурдно – ненавидит за свою ненависть. Ненавидит за вскипающую в жилах кровь, вскипающую неправильно, бурлящую на языке жгучую горечь слов, что он выплескивает на Ксено. Что он незаслуженно говорит ему. И ведь этого упрямца не ненавидит. Наркотики в его аптечке – да, это пожалуйста. А его не может, сердце разорвется, но не даст, не сможет ненавидеть то, что так давно любило. Ему жаль, ему так противно от себя за все это, но что-то, все же, выше него. Страх, например. Сердце стучит гулко в ушах, в легких воздуха мало. Наркотики, Стэнли. Снова они. Неужели ты позволишь им угробить некогда дорогого тебе человека? Что-то мечется в груди, как запертая в клетку птица, но Стэнли не хочет давать названия этому знакомому чувству. Шансы? Да нет у него никаких шансов, упаси господь, он давно не верит ни в Санта Клауса, ни в чудеса. За то, что он сделал его не простят. Да и сам Стэнли не простит.       Стэнли неважно зачем. Неважно с какой целью, в каких дозировках, и что именно. Стэнли важно, чертовски важно, блять, не потерять его снова. Даже если не простят – так что с того? Разве это важно? Разве важно то, что он передумал?       Когда Ксено входит на кухню в домашних тапочках с кроликами и растянутых спортивных штанах, ероша полотенцем копну влажных пшеничных волос, Стэнли уже с минуту сверлит свои руки взглядом. Он поднимает глаза и смотрит на него – полное безразличия, едва раскрасневшееся от горячего душа лицо, падающие на него пряди мягких волос. Усталость осталась на нем отпечатком, выгравированная на лице. Пять лет назад он выглядел живее. Счастливее.       Стэнли скользит взглядом по его лицу. Ксено больше не выглядит ребенком. То, что когда-то казалось Стэнли милым, отчасти даже наивным в его лице, теперь оттенено усталостью. Эта усталость не сегодняшняя. Стэнли видит – ей много лет, много, как их ссоре, как их молчанию. Стоит только открыть глаза и многое становится очевидным, да, Шнайдер? – Неужели все было настолько плохо? – Стэнли знает, как громко звучит в его вопросе недоверие. Он вслепую натыкается на этот угол – он ударяет где-то между ребер, но Стэнли терпит и использует эту боль так, как он может. Пусть звучит недоверие. Стэнли всегда был груб, просто чертовски груб: он ненавидел все эти словесные прелюдии, ненавидел распинаться и аккуратничать, но должность обязывала. Стэнли готов был поступиться своими принципами ради Ксено, но если он будет мягок, Стэнли знал, что тот сможет увильнуть. Он не мог этого позволить.       Ксено замирает в дверном проеме, так и не опустив рук. Стэнли смотрит в его глаза ровно секунду, в их темноте отражается что-то непривычно тяжёлое, как смоль оседающее в лёгких, прежде чем Ксено молча и зло – Стэнли чувствует эту злость, колючую, едкую – разворачивается и уходит. Гремит чем-то у себя в комнате. Стэнли ждет, разглядывая кухонный кафель.       Он дергается и отмирает от звука, с которым папка падает на стол. Огромная, черная папка. Перетянутая поперек резинкой. Ксено устало опускается на стул рядом с ним и закрывает лицо ладонями, тяжело выдыхая. Пальцы едва заметно подрагивают. Стэнли на мгновение становится стыдно – это он до такого довел. И ему теперь копаться в чужих документах.       Он отбрасывает эту мысль подальше. Вот они – факты, думает он, открывая папку и пробегаясь глазами по первому листу. 2007 год. Хьюстон... Это выписка из той самой больнички, которую они проходили каждое утро и каждый вечер по дороге в школу? Лист осмотра гласит: норма. Направления на МРТ и КТ. Жалобы: сильные головные боли. Январь 2008. Диагноз: 346. Ретинальная мигрень. Какие-то лекарства – Стэнли не может разобрать названия – но все отменены через пару месяцев.       Это же год, когда?.. Стэнли сглатывет подступивший к горлу ком. Все началось уже тогда – он об этом не знал. Ксено не посчитал нужным поделиться, а Стэнли был слишком занят своей драмой, чтобы просто спросить. Декабрь 2008. Лист осмотра слегка помят – будто кто-то слишком крепко сжимал его в пальцах. Подозрения на онкологию, куча анализов, снимки, диски, записи. Не подтверждено. Стэнли еле слышно выдыхает. 2009. Очередные назначения, файлы забиты обследованиями. Отоларинголог, психиатр, даже стоматологи и мануальные терпаветы. Личные записи Ксено на листках – почерк ещё хуже, чем обычно. День и время. Стэнли понимает – это приступы. По пять или шесть в день. Лист госпитализации. Передозировка обезболивающими.       Он сглатывает, но вдруг понимает, что во рту пересохло, смотрит на Ксено – тот вдруг кажется беззащитным и маленьким. Он же не?.. Стэнли уже жалеет, что начал это. Он вдруг поднимает глаза – хмурится, поджав губы: – Чего остановился-то? Читай дальше, там ещё дохуя всего интересного. А хочешь, я ещё раздеться могу, мало ли где я следы от уколов спрятал? А может у меня зрачки расширены? – Ксено, не... – Не истери, ты хотел сказать? – он отвечает с театральным смешком, – Прости, это, наверное, ломка – забыл уколоться с утра.       Стэнли выдыхает, потирая переносицу и захлопывает папку. Дочитает когда-нибудь после. – Я не считаю тебя наркоманом. – А кем же тогда? Кем ты меня считаешь, Стэн? – он чувствует горечь на языке – Это, сука, унизительно просто.       Стэнли подходит чуть ближе, опираясь здоровой рукой на стол, до боли сжимая пальцами край столешницы. Каким же он был идиотом. Стэнли вдруг понимает: он оставил не мягкость – человечность. Ведь он должен был подумать, что это значит для Ксено, но все равно переступил черту. Переступил, а теперь должен поплатиться. – Я не хотел этого, Ксено. Для меня это важно, я просто хотел знать... – Теперь знаешь, – он встает, бросая короткий взгляд на папку. Боги, как он ее ненавидел. Как долго он мечтал просто забросить ее в самый дальний ящик и забыть, как страшный сон. Но Стэнли заставил достать, покопаться в себе и своих воспоминаниях, с шорохом каждого файла заставил пережить все то дерьмо заново, – Порылся в этих бумажках, душу отвел? Жалеть меня будешь? Да не просил я твоей жалости, придурок, – он порывается уйти, но Стэнли ловит его за руку и притягивает к себе, приобнимая за плечи. – Прости. – Убери от меня руки, – Ксено пытается вывернуться из его рук, отстраниться, сделать хоть что-то – и Стэнли отпускает. Он не имеет права так с ним поступать. Он не имеет права держать его. Он сделал достаточно. – Я такой идиот, – Стэнли говорит это тихо, но Ксено все равно слышит. Ксено, черт возьми, всегда все слышит. – Ты не идиот, – он убирает руку, которую Стэнли непроизвольно потянул к нему, – ты чёртов эгоист. Ты никогда не думал ни о ком, кроме себя. – Я знаю, Ксено, – его пугает то, с какой лёгкостью он признает это, – Прости. – Прости? Это все, что ты можешь мне сказать? Я не видел тебя пять лет, ты не звонил и не писал мне. Я не знаю ничего о твоей жизни, ты не знаешь ничего о моей, – он вздыхает, – но все равно, блять, притворяешься, будто тебе есть до нее какое-то дело! – он замолкает на секунду, переводя дух, – Ты ещё вчера хотел уйти, так почему просто не сделал этого? – Я уже говорил тебе, я не могу этого сказать. – А что ты вообще можешь? Почему ты считаешь, что имеешь право копаться в моих личных вещах, красть мои ключи, а потом требовать от меня каких-то объяснений? Скажи мне, я виноват в этой хуйне? В том, что я без этой чертовой наркоты бесполезнее, чем старикан с деменцией? Разве я этого хотел?       Деготь этих слов пачкает воздух. Стэнли становится не по себе. Все сказанное, как обоюдоострое лезвие ножа, ранило их обоих – Ксено тихо выдохнув, замолкает. Признать слабость для него равносильно смерти, в этом они всегда были похожи. Слишком гордые, чтобы просить о помощи. Но это признание – выплюнутое, будто яд, отравляющий не только жертву, но и хозяина – это признание не было слабостью. Это было вымученное годами признание правды. Малоприятной, незащищённой панцирем едкой насмешки над собой. Стэнли никогда так не смог бы. Он качает головой. – Нет, – Стэнли запинается, прежде чем сказать это, – Прости, это я во всем виноват.       Ксено устало отмахивается. К черту его извинения – Ксено не верит в их искренность. Да разве мог он, когда знал, что Стэнли никогда не жалел о своих решениях? Он пару дней назад думал, что готов был дать Стэнли новый, белый лист – но не подумал о том, что сценарий на нем написан невидимыми чернилами. Не подумал о том, что его будет беспокоить записанное на нем и так и не решенное уравнение. Ксено смотрит в его глаза – все так же голубые, но уже давно как будто потемневшие от злости или... или вины? – Почему ты выбрал котиков?       Этот вопрос вырывается раньше, чем Ксено успевает его обдумать. Слишком лично. Он не может позволить себе быть дилетантом – его вопросы должны быть хирургически точны. Но Ксено, если честно, не жалеет. Он слишком устал и хочет знать ответ. Хотя бы этот – из тех сотен вопросов, что он хотел бы задать. Ему нужно хоть что-то, хоть какая-то жалкая частичка честности. Слишком много он себе придумал – пора бы услышать правду. Тогда, может быть, ему хватит сил простить. – Потому что я должен был выбрать их. – Должен кому, Стэн? – Из-за меня наш командир подорвался, – он напряжённо сглатывает, – И я считал своим долгом заменить его... Я считал что искуплю вину, если займу его место. – И как успехи? – Как видишь, – Стэнли отвечает со смешком, – хуево. – Жалеешь?       Стэнли опускает взгляд в пол. Жалел ли он? Когда смотрел на пустой экран телефона, когда судорожно хватал губами раскаленный воздух, когда стрелял по очередной живой мишени, когда напивался в баре? Когда он убил министра – жалел ли? Жалел, когда шел пьяным по ночному Хьюстону к единственному знакомому здесь человеку? К единственному родному, что он оставил в Америке. К единственному, кого он когда-либо так любил. Так искренне и честно. – Да. – И если бы я снова поставил тебя перед выбором... – Я бы выбрал тебя.       Ксено выдыхает. Он так давно ждал этих слов, но легче так и не стало. Теперь ему казалось, что он ошибся тогда – не стоило задавать вопрос, на который не было правильного ответа. Не стоило судить Стэнли за его выбор. Он хотел уберечь, он думал, что сможет надавить на правильные точки – болевые, но эффективные. Что Стэнли поймет его страх, поймет, чего он просит. Но Ксено ошибся – винить в этом кого-то, кроме себя, было глупо.       Но была ли какая-то разница? Он ошибся – все люди имеют на это право, разве не так? Почему тогда до сих пор его душила детская обида, почему сейчас казалось, что он простил бы ему все что угодно? Ксено смотрит на него, в виноватые голубые глаза, смахивает тыльной стороной ладони прядку со лба. Из-за этих глаз, думает Ксено. Стэнли мог опоздать, мог так же, как и он, ошибаться, но он, всё-таки, человек и вина в его глазах – непритворная, концентрированная вина и горечь – были единственным, из-за чего Ксено все ещё верил ему. Почему-то хотелось выбелить себя в его глазах, быть для него чуть лучше, чем все остальные. Почему-то хотелось, чтобы Стэнли оправдал его доверие. Черт, ведь не зря когда-то инквизиторы жгли свои костры – теперь Ксено понимал зачем.       Стэнли царапает ногтями ладонь. Сжимает руку так, чтобы на розовых шрамах остались белеющие полумесяцы, так, чтобы почувствовать хоть что-то. Все это правда, а значит Ксено столько лет жил... с этим? А Стэнли в это время бегал где-то в чертовом Ираке или ебучей Колумбии с винтовкой наперевес, смеялся и пил, думая только о том, как вытащить их задницы из очередного беспросветного пиздеца. Какой же бесчувственной тварью ты стал, Стэнли Шнайдер. Ведь мог же: позвонить, написать, ты все, блять, мог и самое главное, и хотел, и думал об этом. Так что тебя остановило? Неведомая сила? Круги на полях, оставленные инопланетянами? Какие ещё отговорки ты себе придумаешь?       Ему тошно от того, что Ксено был прав. Вот он здесь – ему двадцать шесть, у него есть рабочий хаммер, забитая под завязку медкарта и ебанный ворох проблем. Чего он добился? Он здесь, а дальше что? Его ищут, и Стэнли знает – найдут. Когда-нибудь его везение должно закончиться, когда-нибудь он поплатится за все, что он сделал.       У Ксено своя, нормальная жизнь. Ксено знает, что будет с ним завтра, Ксено помнит, что было с ним хоть пять, хоть восемь лет назад. В его голове это время не смешалось в кровавую кашу. Он справился сам со своими проблемами, а теперь, просто, черт возьми, вспомни, что ты ему обещал? Что ты обещал ему в ту ночь, когда ты был честнее, чем когда-либо, гребанный лжец? Быть жилеткой для слез? Крепким дружеским плечом?       Нет, Стэн, ты обещал, что будешь рядом. И ты не сдержал даже такое простое обещание. Ты врал так долго, что запутался в собственной лжи, запутался в себе, запутался в мире вокруг. Не переноси это на Ксено. Ксено не лжец, Ксено настоящий, он тут, он рядом. Разве не этого ты хотел? Разве не эту мысль ты прятал от себя под семью печатями? Ты уже здесь. Постарайся, наконец, все изменить. – Пошли, – Ксено прерывая поток его мыслей, кивает в сторону зала, – Захвати ноутбук, у меня тут образовались дела.       Ксено скидывает по дороге полотенце – перекидывает его через дверь. Мокрые пряди падают на высокий лоб, он раздраженно стряхивает их, пальцами заправляя за уши. – Хочешь курить? – Ксено садится на диван, потягиваясь. Растрепанный, он похож на дикого, своенравного кота. Такого захочешь рассмотреть поближе – останешься без глаз, потянешься погладить – лишишься руки. – Пиздец как.       Он не оборачивается, включая макбук: – Возьми в кармане пальто пачку.       Стэнли с горечью улыбается сам себе. Прождал полтора часа под дверью собственной квартиры, а сигареты ему купить не забыл. Сигареты, которые Ксено просто ненавидел. Сигареты, дымом которых – теперь, благодаря этим дурацким статьям, Стэнли знал – ему нельзя было дышать.       Стэнли устраивается на подоконнике и, открыв окно, поджигает сигарету. Болтает ногой. Интересно, будет ли сегодня дождь? Или Хьюстон наконец сжалится над ними?       Запах из окна свежий, озоновый. Не такой, как там, внизу – запах человеческого муравейника. Стэнли любил запах мокрой листвы, грязь под ногами и шелест дождя, даром, что его кожа давно пропиталась запахом песка и пепла, сопровождавшим все худшие годы его жизни, даром, что рвался туда, где солнце, казалось, может выжечь все, что попадется на его пути.       В комнате повисает тишина. Стэнли неслышно выдыхает горячие клубы дыма, спешно затягиваемые окном, от Ксено слышен только перестук клавиш ноутбука. Его впервые за долгое время не напрягает тишина. Не хочется включить радио, телевизор, хоть что-нибудь, только бы заглушить ее.       Поперек горла стоит вина. Может, оттого тишина и повисла – Стэнли уже достаточно наговорил, а Ксено, наверное, и рад был его не слышать. Сейчас все встало на свои места, Стэнли знал, как беспочвенны были все его подозрения, но каким бы виноватым он себя не чувствовал, он не променял бы это на уверенность в том, что он не потеряет его вот так. Вся эта жизнь – она не подходит Ксено. Так же, как ему не подходит эта чертова выписка. Этот белый лист с печатями запомнился ему особенно четко. Ведь не мог же он... – Стэн?       Он, вырванный из собственных мыслей, отзывается тихим мычанием. В детстве Стэнли всегда был немногословен, но Ксено хватало его, как слушателя. Да, Стэнли абсолютно ничего не понимал в физике и, тем более, инженерии, но он слушал его так, как никто другой, он переспрашивал, просил объяснить, если не понимал. Ксено нравилось его стремление знать. До поры до времени. Пока это не переросло в проблему. – Ты больше никуда отсюда не уйдешь.       Стэнли вопросительно хмурит брови, делая глубокую затяжку. – По городу стоят патрули – тебе даже по Тре теперь так безопасно передвигаться не получится. Ты ведь был там, да? – Ага, – выдыхает дым за форточку.       Ксено кивает. Он не думал – догадывался. – Послезавтра я улетаю на конференцию во Францию. И мне нужны будут твои документы. – Зачем? – Стэнли звучит растерянно, даже подаётся вперед, оперевшись на здоровую руку. – Потому, что ты летишь со мной, идиот. Я тебя тут одного не оставлю.       Стэнли выдыхает дым, растягивая губы в глупой улыбке. – Ты сам-то уверен, что хочешь меня видеть? – Я уверен, что не хочу, чтобы ты свою задницу просиживал в тюрьме.       На короткое мгновение в глазах Шнайдера мелькает искорка. Как будто без Ксено он не справится, думает Стэнли.       Как будто он не был чертовым морским котиком. Как будто не он профессионально умел выбираться сухим из воды. Как будто он не нес никогда ответственности за всех членов отряда, за ранения и смерти, за каждую выпитую стопку и каждую потушенную подошвой армейского берца сигарету. Стэнли знает, что смерть уже лет пять ходит за ним тенью, имеющей вполне отчетливые черты. И Стэнли нравилось играть с ней в кошки-мышки. – Так что? Есть документы? – напоминает Ксено, деловито постукивая пальцами по корпусу макбука.       Стэнли ерзает, вытягивая из заднего кармана шорт синюю книжечку, и прицельным броском отправляет ее на диван. Ну, Стэнли думал, что прицельным – она, недолетев, стукнулась о подошву тапочек-зайцев, а Ксено закатил глаза, поднимая ее с пола. – Очень элегантный бросок, достойно снайпера, Стэн, – смеется он, открывая первую страницу, – Это фальшивка? – лицо Ксено моментально мрачнеет. – Настоящий я оставил в машине, – Стэнли пожимает плечами, – Меня быстро найдут, если я на каждом углу буду буквально орать, что я это я и что я в розыске. – Умно, – Ксено машинально проводит кончиками пальцев по обложке, прощупывает страницы, – Но в наше время?       Стэнли понимал о чем он. Вся эта схема из боевиков выглядела нелепо, он тоже мало в нее верил. – Он есть во всех базах. Дейв Рамирез – реально существующий человек, я бы не тащил сюда этот паспорт, если бы он не мог нам, – Стэнли запинается, – мне помочь.       Ксено кивает, бросая короткий взгляд на данные и вбивая их в строки: – Ты здесь брюнет. Придется перекраситься, ты в курсе?       Стэнли молча кивает, пару секунд вглядываясь в полы у ног Ксено – примерно туда, куда упал паспорт. Взгляд цепляет небольшое кровавое пятно. – Поможешь? – Ага.       Ксено смотрит на него ещё пару секунд, прежде чем вернуть взгляд на экран. Стэнли разглядывает его тонкие пальцы, невесомо пробегающие по клавишам. – Летал когда-нибудь в бизнесе? – Не доводилось. – Почувствуешь вкус богатой жизни, – Ксено улыбается только губами, – Я ещё не собирал вещи. Надо будет и тебе что-нибудь купить.       Ксено, казалось, уже наговорился. Стэнли вздохнул. Они так давно не общались – даже так, ругаясь, играя в морской бой чужими чувствами, как будто намеренно задевая друг друга как можно сильнее. Стало чуть спокойнее, когда наступила тишина. Правда, было бы лучше, если где-то внутри Стэнли не сжирала тревога – этот листок, эта чертова выписка не давала ему покоя. Страх верховодит тобой всю твою жизнь. Страх дергает за ниточки, привязанные к твоим рукам – сколько его не прижигай сигаретами, сколько не трави пулями – не избавишься. Может, только благодаря этому страху ты вообще жив.       Стэнли затягивается поглубже, чтобы горло снова обожгло крепким никотиновым дымом. – Ты действительно, – он произносит это на выдохе, – пытался покончить с собой? – Что?       Ксено сверлит его темным взглядом, когда Стэнли стряхивает пепел в окно. Холодно. Стэнли всю квартиру ему так выстудит – непонятно тогда зачем он платит за то, чтобы здесь было тепло. – Что ты сейчас сказал? Повтори. – Я видел, – он кивает в сторону кухни, нервно сглотнув, – зачем только сказал это вслух? – Выписку.       Ксено вздыхает, переводя глаза со Стэнли на вид за окном. Хмурый, пасмурный Хьюстон. – Это была случайность. Не бери в голову, хорошо? – Хорошо, – глухо отзывается Стэнли.