Broken promises

      Ксено механически двигает колесиком мышки, стоящей на бедре, обтянутом светлыми брюками, медленно пролистывая документ. Взгляд цепляется за что-то – Ксено вчитывается, пытаясь найти несостыковку. Хмм, тут старые рассчеты? Надо бы их исправить. Он сосредоточенно сверяет текст со сводными таблицами, и экран его ноутбука скорее похож на перекрестный поиск в каком-нибудь детективном фильме, чем на работу ученого.              Перелет из Хьюстона в Париж займет около 9 часов: Ксено собирается потратить это время на работу и нельзя сказать, что он этому не рад. Прошлые дни его внимание было занято свалившимся на голову другом детства в бегах: пришлось купить ему новую приличную одежду и покрасить волосы в тёмно-каштановый цвет, тот, что был на фотографии в его фальшивом паспорте. Ксено не может не признать, что с последней задачей справился из рук вон плохо – два раза пришлось прокрашивать светлые пятна на волосах, которые он постоянно пропускал, и в итоге цвет взялся неравномерно, пятнами. Ксено помнит, как красил Стэнли, пока тот вслух зачитывал содержание проекта и правой рукой медленно допечатывал то, что ему надиктовывали. Тогда Ксено подумал, что ему этого не хватало. Его квартира всегда была пустой и холодной: он собирался на конференции в тишине, праздновал дни рождения в тишине, работал и жил в тишине. Ксено нравилась тишина, но он уже забыл в чем разница между "нравится" и "привык".       Он вздрагивает, когда его плеча что-то касается. Стэнли, довольно крепко заснув, уложил голову ему на плечо. Ксено хотел было ее убрать, но ведь по сути она ничем не мешает, верно? Зато не будет неловких, неуместных и временами просто раздражающих разговоров, мешающих работать. Зато Ксено может спокойно исправить отчетность, ещё раз перепроверить цифры и подумать над тем, как увеличить точность полученных данных.       Макбук, как и вся чертова техника от эпл, садится ужасно быстро – всплывающее окно предупреждает его о том, что заряда осталось довольно мало – он наклоняется, чтобы достать кабель из сумки, стоявшей в ногах, но как только начинает двигаться, голова Стэнли соскальзывает с плеча и грозится упасть Ксено на колени. Стэнли открывает глаза на пару секунд – у Ксено сердце почему-то панически замирает – сонно прищурившись, разглядывает обивку передних кресел, и, оперевшись на колено Ксено, возвращает свою голову на место. А место его головы, видимо, вовсе не на подголовнике. Руку он так и не убрал. Ксено, воткнув в технику кабель, смотрит на нее долгих секунд тридцать, разглядывает широкие костяшки и неровности шрамов на них, уходящие под рукав черной водолазки. Ксено касается его руки – шрамы ощущаются совсем не так, как он себе представлял – гладкие, совсем не имеющие текстуры кожи, они как будто не принадлежат Стэнли. Ксено почему-то задумывается, касался ли он когда-нибудь до этого его рук? Они всегда были у него на виду, представлялись ему грубыми и, почему-то, горячими. Он проводит кончиками пальцев по костяшкам, а затем касается пальцев. Теплые. Ксено вспоминает, что его руки почти всегда были обклеены пластырями – он часто выбивал пальцы на баскетболе, но ещё чаще разбивал их об чье-нибудь лицо.       Сколько Ксено себя помнил – он никогда не был абсолютным пацифистом. Возможно, ему доставляли удовольствие заплывшие синяками рожи школьных хулиганов. Возможно, первое время, ему нравилось то, как Стэнли рвался его защищать.       Но когда он лез на рожон ради других, Ксено испытывал страх вперемешку с прогорклой злостью – Стэнли растрачивал свои ресурсы на бесполезных людей, при этом подвергая себя опасности. В Третьем районе – самом, черт возьми, криминальном в Хьюстоне – никогда не было действительно спокойно. И Стэнли вырос ему под стать – диким, взбалмошным, но до странного верящим в торжество справедливости и баллады о Робин Гуде. И чем старше был Стэн, тем более серьезные проблемы находил на свою светлую голову. Один против двух придурков с пистолетом, шутка ли? Ради каких-то своих принципов Шнайдер готов был сдохнуть и, пожалуй, это пугало Ксено гораздо сильнее, чем рассеченная бровь, сбитые костяшки или сломанный нос.

***

      Внутренности скручивает тревогой – Стэнли не придает этому значения. К черту его шестое чувство. Они полночи возились с этим планом – чертили от руки карты, высчитывали чертовы вероятности и проверяли иракцев на логику – да он просто, мать твою, не может быть провальным. Стэнли знал каждый угол этого здания, так что могло пойти не так?       Команды было три. На остальные ставка была меньше, по всем рассчетам оружие должно было быть именно здесь, но никто не рискнул исключать и другие варианты, поэтому Шарлотта и Майк – в первой, проверяли склады на западе города, а Спенсер, Фред и Гарри осматривали магазин в центре.       Им достался небольшой жилой домик на окраине. Если бы у штаба не было информатора среди иракцев, Стэнли никогда бы на него не подумал. Выглядел он вполне себе обычно: тонкие, пыльные занавески на окнах, осыпающиеся стены, деревянный порожек, но при этом на удивление крепкая дверь. Он ещё раз прокрутил у себя в голове план: три комнатушки, в дальней, той, что без окон, оружие. По всем, кто будет мешать, разрешено стрелять на поражение. Этим был хорош Ирак – никакой возни и излишней аккуратности. Можно было действовать грубо и эффективно.       Все это омрачал только один фактор – морпехи. Эти ребята вечно путались под ногами и, насколько бы Стэнли не был терпелив, раздражали даже его. Их приходилось пасти, как стадо тупых баранов, а приказа "ничего не трогать, не мешать, не задавать вопросов" они будто бы намеренно не слышали. Неудивительно, что командир Коннорс всеми силами старался спихнуть их на Стэнли. Эти ребята могли испортить им даже самый удачный день.       Стэнли барабанит пальцами по рукоятке винтовки. Отстукивает мелодию звонка телефона. Он ждет вечера, ждет и надеется, что в этот раз поймает связь и дозвонится. До матери, до Ксено. Эти мысли его успокаивают. Если есть, к кому вернуться, значит Стэнли должен сделать все возможное. Дрейк встает у двери, прислушиваясь – за ней тихо, как во всем помещении. Подозрительно тихо.       Так, нет. Все по плану.       Тишина прерывается – молодой морпех вышибает дверь, и Дрейк, большой и широкий, с темной проседью в коротких жестких волосах, сухими жилистыми руками и туманно-серыми, с лукавыми искрами глазами, заходит первым, сразу же осматривая помещение. Пусто. Он кивает остальным – заходите. Стэнли считал это ебанным самоубийственным маневром – отказываться от его помощи при штурме, но Старик его никогда не слушал. Сколько лет он на должности командира, а все рвется в самое пекло. Ему положено уже возглавлять, как минимум, всех морских котиков, а не их небольшой и вполне себе скромный отряд.       Стэнли осматривается, вскинув винтовку на плечо. Той двери, что была на плане, в здании нет. Интересно. И жаль, что здесь нет Шарлотты – их взрывная малышка решила бы эту проблему гораздо быстрее, чем вся армия США вместе взятая.       Но даже если входа нет, они точно знают, что им сегодня чертовски повезло. Цель здесь. Она почти у них в руках и хуя с два они сегодня ее не достанут. В этом, к счастью, они с командиром солидарны. – Штаб, это Браво-1, цель за стеной. Дверей нет, – Дрейк зажимает кнопку на рации. "Браво-1, вас понял, – звучит отрывисто голосом Ника, – Подрывайте"       Он кивает сам себе, бросая короткое "Принято", стряхивая с плеч рюкзак и разбирая его содержимое. Подзывает Стэнли и тот подходит, как хорошо надрессированная псина к хозяину. Требует отдать взрывчатку, которую сам, видимо, не взял. Шнайдер хмурится, с сомнением оглядывая командира: – Это моя работа, Старик, просто не путайся под ногами.       Дрейк бросает на него такой красноречивый взгляд, что Шнайдер сдался бы, если бы дело не касалось... этого. У морских котиков было только одно правило – несмотря ни на что прикрывать друг друга. – Это приказ, малявка, – Дрейк только улыбнулся – ох, как же он любил этот трюк, – Или что, старость теперь не в почете?       Шнайдер поджимает губы, но все-таки скидывает с плеч тяжелый рюкзак, раздражённо пиная его носком ботинка. Иногда ему казалось, что команда никогда не начнет воспринимать его всерьез. Он не понимал, на кой черт Старику заниматься грязной работой? Не доверял или захотел вспомнить юность?       Парни разбредаются по комнате, пока Дрейк в одиночку возится с проводами на стене – по его рассчетам, промахнуться он не мог – дверь на плане была именно здесь.       Стэнли закуривает сигарету, небрежно шаркая берцами и отходя ко входу, но держа винтовку наготове. Никогда не знаешь, когда иракцы решат заглянуть на огонек, верно?       Сухой воздух обжигал горло, горячий дым оседал в легких. Стэнли дышал никотином, как все нормальные люди дышали кислородом – без него накатывала беспричинная злость, усталость и... тревога? Стэнли это было не нужно. Он думал о том, как пройдет конференция. Ксено, наверное, уже проснулся. Прочитал его отравленные дурацкими финиками мысли. Собрался, завязал эту свою официальную удавку на шее – Стэнли видел его фото, он выглядел там почти как профессор, в этом своем костюме. Таким Стэнли его и представить не мог пару лет назад. У него ведь все получится. Не может быть иначе. Стэнли верит в него больше, чем в самого себя.       Он наблюдает за работой Дрейка – отточенные, четкие действия – когда делаешь это сам, это почти медитативно. Конечно, Стэнли гораздо больше нравилось стрелять – в этом было ощущение какой-то свободы, возможно, даже, вседозволенности, – но работать руками явно было не хуже. Не нравилось ему просиживать штаны, пока другие заняты делом. От скуки он даже подключается к общей линии: "Браво-7, – голос Фреда, их заместителя командира, раздался в рации, прерывая его мысли, – что у вас там?" "Нас в жопу трахают, вот что!" – женский голос звучит на фоне эха очередей винтовки: Шарлотта, как всегда, в ярости и говорит не по делу. "Воу, – Спенсер выходит на линию вслед за ней, и Стэнли, если честно, не понимает почему продолжает слушать это, – я думал, ты позволишь такое только Шнайдеру..." "Завали ебало, док!" Спенсер Грин, по званию – начальник медслужбы отряда, по призванию – клоун, на линии говорил не по делу в три раза чаще любого из них. Противный тип: ведёт себя, как незрелый подросток, зацикленный на собственном "я", но Стэнли никогда не было дела до его болтовни, пошлых шуточек или прямоты. Пока он выполняет свою работу, про его дерьмовый характер можно забыть, поэтому Стэнли стоически молчит, делая вид, что подкол Спенсера его никак не касается. " Браво-7, Браво-2 , – голос Ника звучит воистину заебанно, и Стэнли, если честно, его прекрасно понимает, – Общая линия для важной информации, а не для ваших разборок. Не засоряйте эфир." "Ладно, лапуля, так и быть." Он затихает на пару прекрасных секунд, и Стэнли в эту передышку затягивается, наслаждаясь тишиной. "Так вот, хотите анекдот?" Стэнли хочется выдохнуть вместе с дымом: "нет, чувак, пожалуйста, нет..." – Командир Коннорс! – звучит откуда-то из-за стоящего у дальней стены стола. Стэнли хмурится, стряхивая пепел с сигареты и убавляя звук рации.       Дрейк, не отворачиваясь от пиротехники, отвечает сухим и низким: "Докладывай". – Мы нашли спуск в подвал.       Стэнли отталкивается от стены и подходит ближе. Какой, нахрен, подвал? Они с Дрейком переглядываются. Этого не было на... – Не трога –       Стэнли не успевает договорить.       Его сносит ударной волной.       Он бьется спиной о бетонную стену – дыхание перехватывает – сползает на пол, прямо под падающие обломки крыши. Он успевает только машинально прикрыть лицо – чувствует, как жаром опалило скулы и руки, как загнало в предплечье пару-тройку мелких осколков. В бедро влетел кусок лимонки – Стэнли был уверен, что это она – правда она не могла взорваться с такой силой. Пыль взметнулась в воздух – глаза заслезились от жара и грязи.       Этого спуска не было на плане. Это была чертова засада – вот что это было. Их загнали туда и расчитывали, что они, как слепые котята, тыкаясь мордочкой по углам, наткнутся на подготовленный для них сюрприз. И они наткнулись.       Стэнли потянулся к кнопке вызова, но коснувшись ее, не понял, плавится под его рукой пластик или это кожа слезает с пальцев. Рация не издала ни звука. Пахло углем. Невыносимо. Стэнли не мог дышать – то ли этот запах, то ли дым заполнял легкие. Что-то плотное, густое клубилось в груди – из него будто выбило всю способность дышать. Гул нарастал, вместе с белым шумом перед глазами. Стэнли казалось, будто время закончилось. Будто времени нет. Нет звуков, нет запахов, нет света, нет темноты – ничего нет.       "Ничего" поглощает его. Стэнли не понимает, почему он совсем не чувствует боли.       Может, так и выглядит смерть? Нет белого света, нет нарезанной киноленты из его жизни. Оказывается, умирать не так уж страшно.       Стэнли отмирает, когда слышит стук в дверь. Отмирает, чувствует спинку деревянного стула под лопатками и запах горелого. Не горелой кожи. Он что-то...? – Стэнли, черт! – Амалия влетает на кухню как маленький ураган, – Все в порядке?       Она тушит конфорку и открывает окна. В кухне, оказывается, столько дыма – он даже не заметил. Амалия машет руками, чтобы его разогнать, суетится. Стэнли, смотря на дым, не замечает, как она вдруг садится перед ним на корточки. Она делала так, когда он был совсем-совсем маленьким. – Ты в порядке? – он переводит напуганный взгляд на мать.       Нет, не в порядке.       Стэнли кивает, смотря в встревоженные, поблескивающие слезами голубые глаза. Такие... живые, что-ли. Амалия крепко прижимает его к груди, гладя по волосам, а Стэнли все думает, как скучал по этим глазам. Его мать всегда была такой – когда отец ушел, оставив на нее пятилетнего ребенка и горы долгов, когда ей понадобилось дорогостоящее лечение и когда этот самый ребенок – уже ее восемнадцатилетний сын – принял решение уйти в армию, чтобы оплатить его: она всегда так же плакала и так же продолжала терпеть все то, что сваливалось на нее непосильным грузом всю ее жизнь. И Стэнли был благодарен ей за эту живость, это немое сострадание и выстраданные с ним годы. С денег, полученных на службе он купил ей скромный домик в Германии, на ее родине, где теперь жила она сама и где ждала его возвращения домой. Куда он, казалось, так и не вернулся.       Он... он не хочет назад. Он не хочет в горячую пустыню. Он не хочет вновь задыхаться в дыму. Он не хочет чувствовать запах паленого пластика и кожи. Он не хочет умирать, не хочет видеть те ошметки плоти, оставшиеся от людей. Его пугает мысль вернуться в свой кошмар. Его пугает мысль больше никогда не проснуться, не вернуться сюда, домой. Но больше всего его пугает мысль потерять последнее дорогое, что у него осталось.       На макушку капает слеза. Стэнли поднимает ноющие руки, обнимая мать за талию и гладит ее по спине: – Все хорошо, мам. Я немного задумался, не уследил, – Амалия только всхлипывает, теперь больше цепляясь за него, чем обнимая, – Все в порядке, я приготовлю ещё раз. – Давай ты сегодня никуда не пойдешь? – мама смотрит на него, рукавом светлой блузки утирая слезу. – Я не могу, – он натянуто, как новая гитарная струна, улыбается – знает, что строй этой улыбки ненадолго – но все равно улыбается. – Я уже пообещал.       Титанических усилий ему стоило проковылять мимо матери в коридор, стараясь не сильно припадать на правую ногу. Теплые, даже жаркие мамины руки призрачными прикосновениями все еще ощущались на отдельных частях предплечьев. Стэнли понимает, что это всего лишь иллюзия, может, воспаленного мозга – кожа на них уже потеряла чувствительность, перестала различать небольшие изменения температуры. Амалия смотрела теперь на эти сожженные, покрасневшие новыми уродливыми шрамами руки, как на замученного жестокими мальчишками дворового щенка. С жалостью. Ее жалость забиралась под кожу, жаркой, обволакивающей волной накрывая все его тело, заставляя его неметь, а механический равнодушный голос в голове повторять "жалкий". Жалкий, потому что не он должен был выжить. Ему просто повезло. А теперь его мать при разговоре с ним еле сдерживает слёзы, его матери больно видеть сына таким – а у него нет сил ее успокоить. Он тяжело вздыхает – сигарета не была бы лишней – и Амалия идет вслед за ним, беспокойная и суетливая.       Стэнли надевает перчатки, оперевшись на шкаф в прихожей. – Прошу, не ходи, ты еле на ногах стоишь. – Все будет в порядке, правда, – Стэнли ещё пару секунд смотрит на свою руку, прежде чем спрятать ее под плотной тканью, – Он поймет, если я попрошу отдохнуть, ты же знаешь. – Тебе же даже стоять больно... А если ты... если вдруг ты так забудешься, когда... – Мам, – Стэнли отрезает, доставая из ящика все свои блистеры, – Все хорошо, я просто иду гулять со своим лучшим другом, что может пойти не так?       Амалия выдыхает, ставя перед ним стакан – Стэнли выпивает его до дна, чтобы не чувствовать горечи выпитой горсти таблеток. – Я просто беспокоюсь за тебя, ты же знаешь? – Знаю, мам. Но со мной правда все в порядке.       Он смотрит на свой костыль, даже берет его в руки, примеряется – только чтобы мать успокоилась. Он оставит его за дверью и Амалия это знает.       Стэнли доезжает на метро гораздо быстрее, чем он думал. Он хромает вдоль аллеи, находя свободную скамейку с урной, чтобы присесть и размять ногу. Ему все ещё больно наступать на нее – бедро прошивает болью при любом возможном и невозможном напряжении. Стэнли знает, что чисто технически, его нога, скорее всего, в порядке. Не может не быть, черт, ему обещали, что он восстановится за полгода – а на нем всегда все заживало как на собаке. Наверное, это его мозг издевается над ним – спасибо, что тонкая новая кожа на ожогах только время от времени чешется, а не воспроизводит весь тот прекрасный спектр ощущений, который он, по идее, когда-то должен был испытать. Пожалуй, ему повезло, что его мозг просто отключился от удара. Пожалуй, ему повезло, что его успели накачать обезболом.       Он достает из кармана сигареты. Вертит в руках пачку, прежде чем открыть, наблюдает за собственными подрагивающими пальцами. Сможет ли он работать? Если так продолжится дальше, если его психика так и будет играть с ним в русскую рулетку с полным барабаном патронов, он не сможет это скрывать. Стэнли избегал звонков. Он не хотел ничего рассказывать команде, не хотел слышать новостей оттуда. Не хотел знать, нашли ли им с Дрейком замену.       Ксено приходит за пять минут до назначенного времени – растерянно оглядывает окружающие деревья и Стэнли встает, опираясь на подлокотник, чтобы подойти ближе. Как только их взгляды пересекаются, глупо улыбается, ускоряя шаг. Стэнли хотелось бы обнять его, но он останавливается на расстоянии шага, тихо здороваясь. – Привет, давно ждешь? – Ксено смотрит на экран телефона, – Я, вроде, вовремя... – Нет, что ты! – он машет головой, Ксено смотрит на него с сомнением, и он опускает голову, смущенно рассматривая шнурки на своих кроссовках, – Не рассчитал время и приехал раньше. Зато свежим воздухом подышал. – Свежим воздухом в центре Берлина...       Стэнли только тихо смеётся. – Куда пойдем? – Куда ты скажешь, – Ксено пожимает плечами и улыбается в ответ – это явно заразно и передается воздушно-капельным путем, – Ты мне, кажется, уже весь город показал. – Тогда, может, прогуляемся? Погода сегодня хорошая.       Стэнли идет, прихрамывая, – пытается не переносить вес на правую ногу, – а Ксено следует за ним, стараясь не обгонять.       Солнце врезалось в глаза, полуденное, по обыкновению яркое, но сегодня смотреть на него отчего-то было легче. Небольшой, выложенный белым мостик, по которому они шли, был перекинут через реку Шпрею, аляписто рябую из-за возникающих вслед за порывами ветра коротеньких всполохов воды. Ее мерный шелест создавал ощущение размеренности, монотонной текучести минут и, казалось, время здесь только для тебя замедлится, позволяя проникнуться хрупкостью этого момента. Стэнли приставил руку ко лбу, не задевая кожу грубой тканью перчатки, чтобы получше рассмотреть возвышающееся на протянутом перед ними берегу реки здание. Берлинский кафедральный собор. Та его сторона, которую было видно отсюда, была оттенена, и от этого его вид приобретал частичку мрачной величественности. Его купола – полукруглые, бирюзовые – выделялись кричащими, будто неестественными пятнами, слишком зелёные, чтобы продолжать в себе небеса, но слишком голубые, чтобы сливаться своим отражением с водой. Что Стэнли любил в нем, так это резные, узорчатые детали, которыми был испещрен фасад старого собора. Они создавали собой необыкновенно завораживающую картину, а на то, чтобы рассмотреть каждый завиток на колоннах и пилястрах или лица и одежду небольших статуй, установленных по бокам стрельчатых арок и в углах ниш, обрамляющих фасад, можно потратить часы. Стэнли нравилось коротать время за разглядыванием этих мелких и изящных деталей.       Повисшая тишина ощущается прогорклой. Стэнли был бы рад думать, что время, проведённое с Ксено ощущается по-прежнему, – сам Ксено не ощущался для него прежним, как и Стэнли прежним не был. Он отводит взгляд от собора и останавливает его на слегка улыбающемся, но будто опустошённом лице Ксено. Сердце привычно ускоряет свой стук, ладони потеют, а дышать приходится полной грудью. Теперь как никогда раньше тяжело признаться себе в этом удушающем чувстве. Он все еще жарко любит Ксено, любит неправильно и бессильно. Мысли в голове крутятся на одном месте и Стэнли судорожно пытается отогнать их. – Знаешь, этот собор пережил реконструкцию после второй мировой войны, и теперь он ниже, чем был до этого. – Ксено поворачивается на его слова, и Стэнли старается улыбнуться, но выходит как-то смазанно, нервно, – Красивый, правда? – Да, очень.       Ксено возвращает взгляд к высокому, темнеющему вместе с небом на заходящем солнце, собору. В воздухе удушающим газом скапливалось предчувствие чего-то необратимого. Ксено жует губы, фраза вот-вот норовит вылететь из его рта, как стрела, долгие минуты натянутая тетивой. Стэнли было знакомо это вязкое во рту чувство. Чувство загнанного в угол зверя, закрывающего глаза под щёлканье загоняемых в магазин патронов. – Что случилось в Ираке?       Стэнли молчит. Зверь прячется от свиста пролетевшей рядом пули.       Он уверен, что Ксено не готов это слушать. Можно было проговорить сухую сводку, дополнить ее обезличенными фактами, но он чувствует, что ждет Ксено совсем другого. И от этого внутренности скручивает.       Стэнли долго, внимательно смотрит на покрывающуюся рябью воду. Следит за тем, как она медленно рыжеет, переливается из темного в теплый оранжевый отблеск солнца и вновь становится мутно зеленой. Он чувствует взгляд темных, вдумчивых глаз, который железным копьем впивается в его спину. Стэнли так и не отвечает. Ему нечего сказать. – Снова молчишь? – в голосе, сначала ровном, пробиваются высокие надрывные ноты, – Я не могу заставить тебя говорить, но прошу побыть со мной честным, потому что я чувствую, что ты изменился. Я хочу помочь.       Ксено приближается и кладет руку ему на плечо, слегка сжимает, заглядывая своими безднами ему в глаза. Мысли цепляются за это теплое прикосновение, как за острый выступ на краю обрыва, и Стэнли собирает их в кучу, пытается собрать из них ту фигуру, в которой так нуждается Ксено, но что-то ломается и вся конструкция разлетается на осколки. Что-то в нем сломалось. И потребуется слишком много времени, чтобы починить это. – Ты мой самый близкий друг, Стэнли, – слова оседают в голове неприподъемным грузом. Так оседает вина, – я не хочу потерять тебя снова. – Со мной все в порядке, правда.       Ксено только разочарованно качает головой. – Ты собираешься вернуться к котикам?       Вопрос попадает точно в цель. Стэнли сжимает ладони в кулаки, стягивая ткань скрывающих их перчаток. Он не хотел думать о том, вернется ли он в пекло. Не сейчас. Не с ним.       Ксено слишком красивый в лучах закатного солнца. Его губы, потрескавшиеся и блестящие от слюны, которую Ксено оставляет после того, как облизывается, приковывают блуждающий по лицу взгляд. Стэнли хочет его поцеловать – распробовать эти губы, впиться в них жарко, задушенно, сминая в разгоряченном чувстве, чтобы забыть об этом вопросе, об этих воспоминаниях, забыть о том, что было и что будет. Потому что только эти слишком честные чувства спасут его от ада в его собственной голове. Стэнли потерял себя и почему-то верит, что найдет в этих податливых губах, глубоких глазах и сжимающих грудь объятьях. Он с усилием жмурится, отгоняя воспаленное наваждение.        – Не думал пока. – голос предательски хрипит.       Ксено открывает рот, чтобы ответить, но его прерывает раскатистый тяжелый звук, который вдруг наполняет улицу, ударами отбивая однообразную мелодию. Колокол кафедрального собора. Стэнли замирает, невольно вслушиваясь в дребезжащие ноты, пытается сфокусировать взгляд на чем-нибудь, но только бродит глазами по расплывчатым очертаниям Ксено, зеленеющих деревьев и серых зданий. Громкость все нарастает, отдаваясь в ушах мерным оглушающим звоном. Звон заполняет пространство вокруг. Звон в ушах невыносимый, он раздаётся в голове мощной волной, пока не остается ничего, кроме звона. Звон. Звон.       Стэнли открывает глаза уже в машине. Звон как будто даже не в ушах стоит, а в самой голове. Звенит все – от мыслей, до воздуха вокруг. Адреналин прошел. Руки горят от локтей и до кончиков пальцев, будто их прижигали раскаленным добела металлом. От этого жуткого жжения он не мог ими даже пошевелить. Он дернулся, пытаясь встать и все тело прошило болью, а в грудь уперлась чья-то рука. Чья? – Очнулся? – перед глазами плывет – он может различить только светлые кудри и военную форму, – Не двигайся. – Что?..       Он с трудом узнает нагнувшийся к нему силуэт Спенсера Грина. Спенсер хмурится, вглядываясь в светло-голубые на фоне измазанной сажей кожи глаза. Стэнли непонимающе хлопает ресницами, пытаясь вглядеться в смазанные движения губ.       Он повторяет по буквам, приблизившись: – Н-е д-в-и-г-а-й-с-я.       Стэнли мотает головой, обессиленно падая спиной на дверцу. – Я не слышу.       Спенсер что-то говорит человеку за рулем, но Стэнли уже не разбирает что именно. Ему хочется спать. Он прикрывает глаза, чувствуя только боль и адскую усталость, но его тут же бьют по щеке. Стэнли с трудом читает по губам: "Не спать". У Стэнли нет сил, чтобы слушаться. Спенсер бьет ещё раз и ещё раз.       Желудок хочет вывернутся наизнанку, но Стэнли стоически терпит. На языке вкус желчи, копоти и крови, в ушах стоит нестихающий звон. Ремень шлема давит на горло. Стэнли кажется, что он все ещё задыхается.       Он смотрит на лицо Спенсера – сосредоточенное, хмурое. Он что-то бормочет то ли себе под нос, то ли обращаясь к Стэнли. За звоном он не слышит ничего. Стэнли чувствует, как по лицу стекает что-то теплое, вязкое и отчасти даже приятное. Спенсер матерится – о, вот это Стэнли всегда умел читать по губам – и снимает с него шлем, осматривая голову. Руки у него в крови. В чьей?..       Стэнли моргает. Сколько времени прошло? Что случилось? Он больше не чувствует рук. Он вообще больше ничего не чувствует – тело кажется ему чужим. Он, опираясь на ладони, пытается сесть, но его ведет в сторону, и он упирается головой в обивку водительского сидения, а к горлу подкатывает тошнота. Стэнли закашливается. Спенсер реагирует на шум практически моментально: – Совсем сдурел?       Стэнли улыбается одними губами, когда сквозь звон слышит его голос. Наверное, Спенсер кричит на него. Что-то объясняет, пока возвращает его голову на плотно свернутую куртку. Казалось, эта попытка встать забрала у него все силы. – Что там со Шнайдером?       Стэнли, устало прикрыв глаза и стараясь перетерпеть желание выблевать пару органов, прислушивается. Судя по голосу, это Гарри. – Скорее всего, селезенке пиздец, – Спенсер качает головой, измотанно оперевшись на сидение, – на руках ожоги, степень то ли вторая, то ли третья. Я не рискнул выяснять.       Да, звучит удручающе и абсолютно бесперспективно, Стэнли согласен. Это он сейчас о ком? – А нога? – Ты сам видел, – что-то щелкает, прежде чем Спенсер с облегчением выдыхает. – Да уж, не повезло мальцу, – звучит сухо, как констатация факта. Это они про него?.. – Слушай, здесь пиздецки жарко, – бросает Спенсер раздраженно, оттягивая ворот формы. Жарко? Если бы Стэнли спросили, он утверждал бы обратное – только голова и руки казались ему нестерпимо горячими, – Что там со связью? – Пытаюсь поймать. С Вашингтоном все наверняка на пару-тройку дней полетело, как обычно. – Ебал я этот ваш Ирак с его хуевой связью. Со Шнайдером мне теперь что делать? А про Дрейка кто в штаб доложит? Папа Римский? – Завались, Спенс, – огрызается Гарри, выкручивая руль, – Самому тошно. "Второй, это третий, как слышно?"       Стэнли вздрагивает, прислушиваясь. Голос... похоже на Дрейка. Где он? Он же был здесь, разве нет? Гарри с облегчением выдыхает, а Спенсер наоборот – ощутимо напрягается. – Третий, это четвертый, слышно хорошо. Едем на базу. "Что с Дрейком?" – Мертв. Шнайдер в тяжелом состоянии, нужен самолет от Вашингтона.       Что? Нет, черт, тут какая-то путаница, он не может быть... Голова тяжелая, мысли в ней еле-еле ворочаются, но черт возьми, он более чем уверен, что Дрейк не мог умереть. Его голос... он же слышал его голос? "Что?" Вопрос, даже прерываемый помехами, звучит как-то глухо и разочарованно. Спенсер в порыве раздражения перехватывает рацию и отвечает сам: – Повторяю, Дрейк мертв. Шнайдеру нужна помощь, долго он не протянет. "Было бы славно. Меньше проблем будет."       На пару секунд в салоне повисает тишина. На пару секунд, пока Спенсер не рычит глухо: – Что ты сказал? – казалось, он сейчас просто раздавит бедную железку в руке. "Что слышал. Слушай, а как ты выбрал, кого из них спасать?" – От Дрейка, – Спенсер выплевывает это имя с таким раздражением, будто тот лично виноват в произошедшем, – остались только ошмётки мяса. Давай, расскажи мне, блять, как я должен был ему помочь!       Ошметки мяса? О чем это они? Где они вообще? Что случилось? Мозг вязнет среди этих мыслей. Машина подпрыгивает на дороге и Стэнли болезненно ударяется затылком о дверцу. Гарри выхватывает рацию, перегнувшись через сиденье и спешно бросив что-то, завершает связь, прежде чем ему успевают ответить. – Остынь. Стэнли не вслушивается в их перепалку. Глаза закрываются сами собой и все, что он чувствует прежде чем провалиться в темноту – тряска автомобиля и холодные пальцы на собственном лице.       Конечности наливаются холодом, веки поднимаются медленно и почти мучительно. Сколько он не приходил в сознание? Пятнадцать минут? Пару часов? Несколько дней? У Стэнли не получается вспомнить. Он уже не в той машине, на которой его подобрали, а в одной из комнат на их базе – Стэнли узнает мрачные каменные стены и покрытые грязными коврами ящики с припасами или каким-нибудь хламом. Взгляд скользит на собственные руки – он не чувствует, но видит, что они теперь старательно замотаны в пропитавшиеся кровью бинты. Спенсер стоит около его кровати, стирая что-то в небольшом тазике, и, пока картинка не стала размытой, можно было разглядеть его серые кудри и жилистые в работе руки. Стэнли видит вошедшего в комнату Фреда сквозь дымку. Зрение еще не сфокусировалось, поэтому он различает их третий номер по рыжей макушке, почти горящей в тусклой серой комнате. Перед глазами все расплывается, а голова тяжелеет, фигуры, поглядывающие на него, дрожат и теряют очертания. Стэнли на пробу прикрывает горячие веки, но дверь закрывается с грохотом, шумом отдаваясь в ушах, и Спенсер шикает где-то справа. Холодно. Душно. Пытаясь сконцентрироваться на происходящем, Стэнли ловит фразы, которые успевают долетать до его сознания. – К нам прислали пятый отряд.       Голос Фреда звучит жестко, скрипом металла отдаваясь в ушах. Спенсер отвечает ему, выплевывая слова глухо и устало. – Слава Иисусу Христу и деве Марии. Они же на самолете, да? – Конечно. – расплывчатая рыжая голова Фреда поворачивается в его сторону, – А что, хочешь прихватить кого-то лишнего?       Стэнли ощутимо трясет. С каждой минутой становилось все холоднее, хотя он был в полном обмундировании в гребанном жарком Ираке. Горячими остались только веки и мозг внутри черепной коробки. Он не может пошевелиться – тело ощущается в три раза тяжелее обычного, руки и ноги будто приковали стальными цепями к твёрдой штабной кровати. Стэнли часто моргает, не успевая понять как полностью опускает веки. Вокруг стало темно и от этого приятно. Что-то закружилось – наверное, голова. Усилием воли Стэнли одергивает себя и открывает глаза, возвращаясь в реальность. – В отличие от тебя, я пекусь о живых, а не о мёртвых. – Да, тебе всегда было плевать на собственных товарищей, Спенсер. – О чем ты, блять, вообще говоришь?       Спенсер повышает голос, почти переходя на крик. Стэнли понимает только, что они с Фредом о чем-то спорят, и пытается сфокусироваться на их разговоре – настолько, насколько ему позволит постоянно отключающееся сознание. – Почему Дрейк оказался в эпицентре взрыва? Разве там не должен был быть Шнайдер?       Слова Фреда перемалываются в мозгу с трудом, требуя дополнительных усилий на осознание. Стэнли вдыхает и выдыхает как можно тише, пытаясь исчезнуть в пыли этой тесной комнаты. – Помолчи, а. – Господи, Спенс, тебе самому-то не надоело? Целый день возишься с ним без сна и отдыха, и ради чего? Ради, одной твоей верой, живого трупа?       Целый день?.. Столько времени Спенсер пытается поддерживать его жизнь, не имея достаточного оборудования и материалов на этой почти пустой базе? Голова начинает гудеть – сейчас сложно напрягать мозги, но Стэнли старается терпеть и не засыпать снова. Зрение сфокусировалось на кровавых рядом с плечами бинтах и небольшой доске, выступающей рядом с его бедром и привязанной к ноге плотной белой тканью. Это все сделал Грин, в одиночку? Все это время не спал, меняя бинты на руках, снова и снова накачивая обезболом, почти дежуря рядом с ним, чтобы сделать все, чтобы спасти его? – Это мой долг. – А мой долг предупреждать о том, когда тебе следует пренебречь своим долгом. – Я и не знал какая ты сука, Фред, – Спенсер тяжело опускается на стул. Стэнли наконец начинает видеть четче – Спенс будто пропитан усталостью, – это из-за Дрейка, да? Он сам виноват в своей смерти, сам всегда лез на амбразуру. Или тебе не хватает пакетика с его кишками и парочкой зубов на память? – Ты просто отвратителен, Грин. – Правда глаза режет, Эванс? – Да, режет, – Стэнли прищуривается и видит, как лицо Фреда ожесточается, – это Шнайдер должен был сдохнуть вместо Дрейка.       В глазах резко темнеет, а горло сжимает приступом тошноты. Точно. Дрейк мёртв. Он успел забыть об этом – мысли все время путались, а сознание то и дело отключалось, поэтому эти слова снова впиваются в грудь стальными шипами. Дрейк, человек, который стал ему наставником, другом и самым близким человеком в этом гребанном отряде, мертв. Как так могло получиться? Ведь если бы Стэнли не отдал ему взрывчатку и выполнил свою гребанную работу, то Старик мог бы выжить. Почему сам Стэнли лежит сейчас, вполне себе живой, когда Дрейка разорвало на куски? Справедливо ли сейчас жить, пока он мертв? Команде он нужнее. Куда они без командира? А без обычного снайпера справиться легко – всегда можно найти нового. Стэнли Шнайдер заменим. Но вот Дрейк Коннорс нет. И тем не менее, док продолжает стоять здесь и отбивать у смерти его шанс на жизнь, вместо того, чтобы позволить случится тому, что должно. Смерть кажется Стэнли правильной. Близкой. – Завали уже ебало и позови Гарри. Я сделаю все, чтобы этот парень выжил, – блуждая взглядом по комнате Стэнли замечает, что Спенсер теперь смотрит на него, – и меня не ебет твое мнение на этот счет.       Дверь снова с грохотом захлопывается, а Спенсер приближается, становясь все более четким и ярким. Берет в руки стакан, все это время стоявший на столике около него и аккуратно подносит к губам Стэнли. Прохладная вода тонкой струйкой вливается ему в рот, сухой и невыносимо вязкий от скопившейся слюны. То, что нужно было – но Стэнли глотает неохотно, потому что верит, что ему не поможет ни эта вода, ни тонны обезбола, ни бинты, раскиданные по его искалеченному телу. Зачем тогда так цепляться за секундное удовольствие? – Подслушиваешь, спящая красавица? – Спенсер пытается улыбнуться, но выходит у него плохо, – забей на этого старикана, он просто переживает утрату по-своему.       Спенсер прикладывает ледяную ладонь к его лбу и тяжело вздыхает. – Температура так и не спала, я не могу остановить воспаление. Возможно есть внутреннее кровотечение – если в ближайшее время тебе не окажут квалифицированную – он глухо усмехается, – медицинскую помощь, ты умрешь.       Спенсер всегда говорит правду, хах? Стэнли поворачивает голову в его сторону, но смотрит в никуда. А какая вообще разница? Наверное, его и не должно быть здесь. На его месте положено быть Дрейку – а Стэнли так и не осознал его смерть. Зато вполне осознал свою. Он всегда был к ней готов, как и любой из их отряда, как любой военный в Ираке. Его только зачем-то слишком долго держат на земле. У него самого уже нет желания цепляться грязными ногтями за рыхлую почву, а его держат. Глупость.       Спенсер наверно ждет от него какого-нибудь ответа, но сдается и продолжает говорить сам: – Не дрейфь, парень, я обоссу кого надо, но тебя обязательно доставят в Вашингтон сегодня же, – он ухмыляется почти как всегда весело, если бы не выглядел настолько измученным, – постарайся не помереть в самолете, иначе я зря разбазарил на тебя весь обезбол на этой базе.       Стэнли слабо улыбается ему в ответ. Наверно будет стыдно разочаровать его надежды. Мама наверняка будет плакать. А Ксено?.. Стэнли надеется, что он простит ему его смерть. Веки опускаются тяжело, как ужасно медленный занавес, и он погружается в темноту, окутывающую и успокаивающую. Тело становится легким, – будто наполняется воздухом или гелием, – сначала голова, а от нее легкость течет к ногам, и от этого становится хорошо, умиротворенно. Стэнли так ждал этого момента. Ему кажется, что вся ответственность и гирей висящая на сердце вина вот-вот отпустят его, вместе с сознанием и пропитавшей горло, грудь и, наверно, все его существование горечью. Да, уже пора. Спенсер толкает его за плечо, встряхивая и заставляя открыть глаза. – Стэн?       Глаза Ксено впиваются в него, полные недоумения и беспокойства. Звон уже давно затих. Стэнли смотрит на свои руки – они слегка подрагивают, в горле застрял ком, а дыхание еле заметно участилось. Что вообще с ним творится, почему сейчас? Ксено легко проводит рукой по его плечу и Стэнли выбрасывает эти надоедливые мысли из головы. – Сядем?       Стэнли только молча согласно кивает. На удивление, он чувствует только усталость, но никак не боль. – А если бы тебе пришлось выбирать... – Ксено на секунду замолкает, но дальше говорит неумолимо, – Между мной и своей работой?       Горло сжимает паникой. Стэнли смотрит в его глаза – медовые на закатном солнце – он ведь не серьезно? Он ведь не мог задать этот вопрос?Выбирать между долгом и собственными чувствами? Ксено никогда не сделал бы ему больно намеренно, так может был в этом какой-то смысл?       Стэнли сглатывает, оперевшись на спинку скамейки. – Если честно, я не хотел бы выбирать, – он теребит в неповоротливых пальцах нитку, болтающуюся на рукаве. Так спокойнее, – Я не могу так просто бросить работу, ты же понимаешь.       Он мог ее бросить. Он хотел этого. Но что-то: то ли чувство вины, то ли долг – тянуло его обратно. Тянуло его в ненавистное пекло, под привычный пересвист пуль и тревожные взрывы. Будто черная, когтистая лапа смерти тянула его туда, где он должен был закончить – чтобы завершить начатое, чтобы Стэнли больше не вернулся. И Стэнли боялся остаться там снова. Он боялся, что теперь за ним никто не придет. – Пожалуйста, не возвращайся туда. – Я... – во рту у Стэнли пересыхает. Говорить мучительно тяжело, – Не знаю. – Понятно. – Стэнли смотрит на него с какой-то болезненной надеждой, но Ксено разглядывает что-то вдалеке. Молчит.       Тишина нагнетает. Как бетонная плита после обвала – давит и давит, пока дышать не станет невозможным, пока не переломает ребра и не схлопнет оба лёгких – чтобы точно не выбрался. – Знаешь, я не хотел бы жить с мыслью о том, что ты можешь умереть в любой момент. Что какое-то из твоих собщений может оказаться последним, что я не увижу тебя и не успею попрощаться, – он молчит, будто давая Стэнли время на подумать, – Я боюсь потерять тебя снова, только в этот раз навсегда. Тебе не будет везти вечно.       Стэнли выдыхает напряженно, стараясь разглядеть на его бледном лице хотя бы отголосок эмоций. Почему он не хочет посмотреть ему в глаза? Почему он говорит это сейчас и... таким тоном, будто его уже похоронили? – К чему это все? – он спрашивает тихо, боясь услышать ответ. – Прости меня, Стэн. – За что? – Если ты выберешь котиков, – Ксено сцепил руки в замок, и наконец обернулся. Стэнли смотрит в его глаза напуганно, но он не обращает на это никакого внимания, – Ты больше не увидишь меня. Я не хочу когда-нибудь снова услышать подобный звонок от твоей матери и осознавать, что это был твой собственный выбор, который я молчаливо одобрил. Мне хватило одного раза – на эти грабли я больше не наступлю. – Но я не... – Тебе придётся сделать этот выбор рано или поздно. Так сделай его сейчас.       Стэнли горько усмехается. Легко наверное говорить, проворачивая в чужой груди нож? Дурацкая, неправильная обида за это предательство болью пульсирует под ребрами. – Я не буду выбирать, – Стэнли машет головой, едва хмурясь, – И такого больше не повторится, я обещаю. – И что? Попросишь не стрелять в тебя, потому что ты пообещал? Или остановишь очередной взрыв, чтобы я дождался твоего звонка? Сам же понимаешь, как это глупо. – Ксено, пожалуйста... – Я понимаю тебя, – он встает и отряхивает свои брюки, слабо, устало улыбаясь, – Но и ты меня пойми. Я уже говорил, что смогу устроить тебя куда-нибудь и тебе не придётся возвращаться. И ты отказался. – Ксено, нет! – он вскакивает следом, игнорируя простреливающую ногу боль, хватает его за руку, –Ты не можешь! – Ты принял решение, – он мягко освободил свою руку, – Позволь и мне принять свое.       Стэнли остаётся только наблюдать за тем, как он уходит. Он хочет сорваться с места, хочет никуда его не отпускать, хочет закричать – и не может. Он может только наблюдать за его ровным шагом и надеяться, что он обернется. Надеяться, что это просто плохая шутка, над которой они вместе посмеются, а Стэнли забудет ее через пару десятков минут их размеренной прогулки.       Но Ксено не оборачивается.       Стэнли оседает на скамейку, как куча старого, осыпающегося в труху тряпья. Он чувствует себя чертовым мусором. Он смотрит вокруг – на мирно прогуливающиеся парочки, на маленькие магазинчики, на лавки с мороженым, на абсолютно чужой город, в котором он одинок. Всем этим людям нет никакого дела до него.       И Ксено тоже.       Наверное он заслужил все это. Наверное, это и есть его расплата. Стэнли предпочел бы расплатиться кровью, но не терять единственного человека, который, казалось, его понимал. Не терять того, кто стал для него домом. Не слышать в его голосе обвинения, боли, горечи, не чувствовать себя рядом с ним таким поломанным. Не знать, как больно можно сделать, даже не прикасаясь к оружию.       Его вышвырнули из своей жизни, как ненужного щенка. Который вырос и стал неудобен. Который захотел быть любимым хозяином, несмотря на то, что постоянно ломал все, что попадалось на его непредсказуемом собачьем пути. Но никто ведь не любит таких щенков, верно?       Стэнли тоже не любили. Теперь он это понял. Он всегда глупо надеялся – может, получится? Если он будет паинькой, если он не станет скалить зубы, если он не будет мешаться под ногами, то его полюбят? Стэнли понимает, каким наивным и глупым он был – всаженный между ребер нож стоит вытащить, чтобы вместе с кровью утекла и любовь, и надежда. Но он лишь хватается за него, оглаживает пальцами ещё теплую рукоять и хочет разрыдаться.       Стэнли смотрит на светлоголубое небо. Ни облачка. Шумит листва посаженных вокруг деревьев и кустов. Солнце слепит глаза прохожих. Небо расплывается перед глазами, на фоне него купола собора чернеют одним пятном – Стэнли вдыхает полной грудью далеко не свежий берлинский воздух и поднимается, утерев влажные глаза рукавом.       Он не помнит, как дошел сюда и как оказался на высоком барном стуле в приглушённом свете и практически абсолютной тишине. – Виски, пожалуйста, – он протягивает мятую купюру в двадцать евро.       Стэнли вдруг чувствует себя уставшим. Разбитым. Будто дорога сюда заняла у него больше сил, чем путь к Ксено и прогулка с ним. Будто тогда ему было зачем терпеть боль, со временем становившуюся невыносимой – сейчас Стэнли хотелось закричать от того, как прошивало болезненной судорогой ногу, но зачем-то он продолжал держаться.       Когда перед ним ставят стакан, он осушает его крупными глотками, почти не заботясь о вкусе алкоголя. Будь это хоть самым дешевым и отвратительным виски на земле, он бы все равно его выпил.       Бармен что-то спрашивает на немецком, но Стэнли даже не старается его понять. У него нет никакого желания разговаривать с ним о насущном.       Он достает телефон и печатает сообщение.

"Мы можем поговорить? Пожалуйста"

      Стирает, понимая как жалко это звучит. Набирает по новой.

"Нам надо поговорить. Я приеду – напиши адрес."

      Смотрит на сообщение, удаляет все и бессильно откидывает телефон. Это слишком мало. Это слишком жалко – Стэнли хочет сказать гораздо больше.       Он смотрит на кнопку вызова, не решаясь набрать. На контакте фотография: тот самый галстук и костюм, но кадр другой – на нем Ксено улыбается, поправляя волосы. Стэнли горько улыбается ему в ответ.       Стэнли звонит, но вызов не проходит. Звонит ещё раз и ещё раз, пока ему не кажется необходимым просто разбить этот чертов телефон об стену – зачем ему бесполезный кусок металла, который не может вернуть ему Ксено хотя бы на ебанных пять минут? Даже если бы его послали –ему нужно просто услышать его голос. Этого бы хватило.       Бармен подливает в его стакан – Стэнли перестал следить за тем, сколько выпил. Он хочет напиться до беспамятства, напиться до того, чтобы мысли в голове больше не ворочались ржавыми, тяжелыми и скрипучими шестеренками.       Он просматривает их переписку – фотографии, дурацкие истории: об опрокинутом на парадную рубашку латте, об однокурснике-придурке, о преподавательнице, которая поставила ему зачет только чтобы Ксено больше не появлялся перед ней бледным и невыспавшимся, как восставший мертвец. О героических десяти километрах кросса, о заплыве в ледяной воде, об отвратительном запахе иракского рынка, о ночных дежурствах и бессонных ночах.       Следующие стаканы он выпивает не глядя – текст сообщений расплывается перед глазами, он расплачивается и хлопает дверью бара – на улице уже стемнело, а Стэнли просадил все деньги. Он достает телефон и набирает первый попавшийся контакт.       Он ждет не больше пяти гудков, когда ему отвечают. – Извини, – голос Стэнли сипит, и он, пошатнувшись, прислоняется к стене, – Ты занят?       Голос на той стороне молчит пару секунд, прежде чем ответить. – Я в штабе, – Спенсер звучит спокойно и уверенно, – Что-то случилось? – Нет, – Стэнли запинается, судорожно прижимая телефон к уху и пытаясь найти сигареты в кармане, – То есть, да, но... – Стэнли, давай по порядку, – тяжелый, усталый выдох – ему становится совестно, что он потревожил, – пожалуйста. – Я... это неважно. Просто поговори со мной, – он находит пачку и подкуривает сигарету, съезжая на холодный бетон, – Если можешь... если я не мешаю. – Не мешаешь. О чем наш блудный сын предпочитает говорить? – Как вы там? Как ты, как остальные? – Как обычно. Шарлотта истерит, Фред рвет и мечет, Гарри ворчит, Ник тяжело вздыхает, а Майк делает свои излюбленные мрачные предсказания. У нас никогда ничего не меняется, ты не в курсе? – он слышит расслабленный смешок, – Ты как? – В порядке, – Стэнли сглатывает тяжелую, вязкую и горькую слюну, – В полнейшем, чувак. – Нога как? – Заживает, – Стэнли с силой проходится рукой по гематоме на бедре – черт его знает, что было за ней, но болело оно так, будто кость ему поминутно дробили отбойным молотком, – Сам знаешь, на мне как на собаке.       Стэнли слышит только молчание и чужое дыхание. Это немного успокаивает. – Стэнли?       Он отзывается коротким "Да", скорее утвердительным, чем заинтересованным. – Много выпил?       Стэнли замирает, а затем осипло смеется, выдавая себя с головой: – Не знаю. Но пойло у них просто отвратное. – Наверное, мне не стоит напоминать, что твои таблетки нельзя мешать с алкоголем? – Спенс, – он страдальчески стонет, подтягивая здоровую ногу к груди, – Выключи душнилу. – Ладно-ладно, златовласка. Так ты расскажешь мне, что случилось?       Стэнли затягивается поглубже, чувствуя крепкую горечь на языке: – Я собираюсь вернуться.       Спенс будто давится чем-то, резко закашливаясь: – Сдурел? С твоими травмами? – Я же сказал: "Я в порядке". – Шнайдер, – голос Спенса звучит раздраженно, почти на грани со злостью, – Я твой пиздеж через весь Тихий океан чую.       Стэнли хочет что-то ответить, но судя по звуку Спенсер убирает телефон от уха и отвечает кому-то. Стэнли жадно прислушивается, стараясь понять о чем речь, но так и не может расслышать до конца. – С кем ты там? – А? Гарри услышал, что я говорю с тобой. Жди, сейчас наша пожилая сплетница, – Стэнли слышит, как Спенсер обиженно стонет, получив заслуженную оплеуху, – разнесет благую весть по отряду и каждый второй захочет поговорить с "мальчиком, который выжил". – Очень смешно, чувак, – Стэнли действительно улыбается, снова затягиваясь, – У вас там, наверное, пополнение? – Ага. Но твое место все ещё за тобой. Если ты, конечно, хотел об этом спросить.       Он заполняет легкие дымом, чтобы грудь не ощущалась такой пустой. Холодно. – Спасибо тебе, Спенс. – сигарета в руке тлеет, Стэнли говорит твердо и уверенно, – Я беру билеты на рейс на завтра. Можешь встретить меня в аэропорту?

***

– Подъем, соня, – Ксено, выдохнув и собравшись с силами, наигранно бодро тормошит его за плечо. – Доброе утро, – Стэнли щурится, поднимая голову с плеча и пытаясь окончательно разлепить глаза, –Мы прилетели? – Ага. Ты проспал весь полет, – Ксено усмехается, оправляя мягкий шерстяной кардиган, – Не стоило, наверное, тебе пить.       Стэнли хрустит шейными позвонками, вставая с кресла. Как старикан какой-то, ей-богу. – Сам сказал мне пользоваться привилегиями бизнес-класса, – пожимает здоровым плечом и разминает затекшую, видимо, от неудобного положения спину. А потому что не надо пренебрегать подголовниками.       Он все ещё чувствует страх. Отдаленно, на периферии сознания. Он стучит учащенным пульсом в висках, застревает комом в горле. Стэнли опрокинул бы и второй стакан виски, если бы у него было время. Он скурил бы пару-тройку сигарет, если бы Ксено не было рядом. – Что-то не так? – Ксено хмурится и заглядывает ему в лицо, наклонив голову. – М? – Ты хмурый какой-то, – Ксено примечает свой чемодан на ленте, но не успевает потянуться за ним, как Стэнли перехватывает его прямо у него из-под носа, – Все в порядке?       Стэнли кивает, отставляя чемодан и шаркая ногой по блестящей плитке аэропорта. Смотрит в нее на свое отражение – черная, сгорбленная фигура. Неужели по нему все ещё заметно? И команда, они тоже это видят?       В голове набатом бьется: "жалкий". Стэнли сглатывает, пряча руки в карманы брюк. – Нет, все хорошо, – хмыкает больше похоже на смешок, – Просто задумался. – О чем? – Столько стран объездил, а в Париже никогда не был, – Врет, как дышит. Привык.       Проходя мимо витрин он смотрел на свое отражение снова и снова – оно никак не менялось, и эта монотонность его успокаивала. Он не видел копоти на своем лице, не видел обугленной кожи, не видел бинтов, крови, медицинских железок. Он не видел в себе того Стэнли Шнайдера.       Он больше не выглядел, как поломанная игрушка, но чувствовал себя именно так. Все его ранения давно затянулись, но он продолжал просыпаться от кошмаров и каждый раз вздрагивать от слишком громких звуков.       Стэнли не планировал сегодня пить. Так легче было переносить снующие по черепной коробке мысли. Так он мог поспать – и, наконец, выспаться. Последние два дня он не спал совсем – ворочался на диване, чувствуя спиной каждую пружину, разглядывал идеально белый натяжной потолок, вертел в руках что-нибудь – в основном, зажигалку. Виски расслаблял его. Пока это работало, Стэнли собирался этим пользоваться.       Ксено ему что-то рассказывает, а он глупо кивает, неспособный сейчас достаточно вникнуть в его слова. Кажется, он говорит что-то о... ракетах? Двигателях? Сколько Стэнли его помнил, он почти всегда говорил о космосе. А Стэнли почти всегда его слушал. Почти всегда, потому что слишком часто он заглядывался на мимические морщинки в уголках его глаз, когда он улыбался, на смешно сморщенный в недовольстве нос, на его блестящие глаза и ухмылку на губах. Он переводит взгляд с очередной витрины на Ксено, нервно рыскающего взглядом по табличкам вокруг, и вылавливает из его речи "выход", "такси" и "отель".       Наверное, Стэнли пора было отпустить. Они садятся в машину – клишированно жёлтую в черную "шашечку" – на самом деле Стэнли в последний раз видел такие очень давно. Таксист мурлычет что-то на французском, и теперь не слушают оба: Ксено – потому что неинтересно, и Стэнли – из солидарности. За стеклом медленно проплывают улочки, люди и резные фасады зданий. Все столицы в Европе похожи между собой, может, только поэтому он снова вспоминает Берлин. Он хотел бы, чтобы тот день закончился по-другому. Пять лет он вспоминал его, думал о том, что сделал не так, где оступился и каждый раз приходил к ответу – везде. И если этот день был всего лишь ошибкой, Стэнли должен был отпустить. Избавиться от осадка вины и обиды. В конце концов, разве он мог изменить прошлое?       Ксено расплачивается, выходя из такси, а Стэнли плетется за ним послушной, задумчивой тенью. Он оглядывается назад – Шнайдер даже головы не поднимает. Он всю поездку молчал, разглядывая что-то в окне. Того Шнайдера, который весело хихикал, пока Ксено отчаянно пытался отмыть от краски руки, который переспрашивал у него каждый термин по буквам, чтобы случайно не ошибиться и все равно ошибался, только Ксено ему не говорил – будто подменили. Может, отчасти, его настроение передалось и Ксено – он сегодня думал чрезмерно много. И большую часть времени – вовсе не о предстоящей конференции.       Ксено щелкает выключателем и окидывает номер быстрым взглядом. Комната выглядела вполне себе свежо. Однако чувствовалось, что развернуться тут негде – пространства было очень мало, немногочисленная мебель стояла почти вплотную друг к другу. Несколько стульев с мягкой обивкой, больше похожих на мини кресла, располагались вокруг маленького круглого столика, были глубокого темно-бирюзового цвета и сочетались с похожего цвета васильками, которыми пестрили светлые занавески. Сам столик Ксено отметил как элегантный – аккуратный круг из тёмного дерева был установлен на металлическом стержне, а от верхнего его края конусом расходились железные прутья, и вся эта конструкция напоминала каркас под какое-нибудь пышное платье фрейлины. Двуспальная кровать, уместившаяся справа, сверкала белизной, от этого даже слегка расстраивая, – уж слишком скучной и простой она выглядела на фоне остального интерьера номера.       Дверь в душевую была справа от окна, почти напротив входа, а рядом уместили несколько полок и тумбочку. Ксено не стал разглядывать светлую тумбочку – только краем глаза зацепился за вазу с нежными белыми цветами – и укрепленные прямо в стене полки: его внимание гораздо больше привлекало окно – высокое, от пола и до потолка, прикрытое полупрозрачным тюлем. Окно можно было открыть, как дверь, и попасть из комнаты на балкон – тоже небольшой, с красивыми узорчатыми перилами, в высоту доходящими ему где-то до пояса. Номер находился на втором этаже, поэтому вид был достаточно приземленный, хоть и миленький: опрятная, узкая и почти безлюдная улочка с чистыми светлыми стенами домой, разукрашенных в теплые цвета закатным солнцем и местами вьющейся, придающей покрашенной кирпичной кладке довольно веселый вид, непонятной зеленью.       Ксено остается доволен этим номером, впрочем, не испытывая на его счет и особого восхищения. Он оборачивается на Стэнли: тот в недоумении сжимает и разжимает пальцы, поднимает здоровую левую руку и, нервно оттягивая горло водолазки, озирается. Ксено уже пожалел, что заказал ему не какое-нибудь мешковатое, предоставляющее телу больше свободы, худи. Стэнли было некомфортно в водолазках – стройная, подтянутая фигура в облегающей кожу ткани, что так и притягивала взгляд, вынуждая подольше на ней задержаться, того не стоила. Стэнли аккуратно касается его плеча, как будто растерянно бросив на него взгляд своих голубых глаз. – А где вторая кровать? – В этом номере кровать только одна, – Ксено недоуменно хмурит брови, – двуспальная.       Стэнли замолкает, нелепо уставившись на белоснежное одеяло, покрывающее кровать. Не собирается же он спать на полу? Ксено ждет какого-нибудь ответа – но Стэнли, пошарившись в карманах, молча достает зажигалку и пачку сигарет, видимо больше не собираясь ему возражать.       В номере слишком тихо. Что-то осталось недосказанным: оно шевелится под кожей, щекочет, его хочется расчесать до крови или выдернуть и, наконец, выбросить. Ксено знает, что тогда оттолкнул первым. Ксено должен вспомнить, как жалел. Должен признать, что скучал. И должен сказать хотя бы "спасибо". Хотя бы за какую-нибудь малозначительную глупость, если на правду смелости не хватит. – Хей, Стэн... Помнишь, еще когда нам было семнадцать, я говорил, что ты можешь придти ко мне, если в твоей жизни что-то вдруг пойдет не так, – Ксено глядит в пол, наощупь расстегивая пуговицы кардигана, – просто хочу сказать, эм... Спасибо, что доверился.       Стэнли не отвечает – улыбается и проходит мимо него, к выходу на балкон. Ксено провожает его взглядом, но не решается остановить. Стэнли о чем-то молчит, и от этого сердце болезненно сжимается, но Ксено решает не давить, каким бы сильным не было беспокойство. Он уже наступил на эти грабли, он учится на своих ошибках и теперь не станет лезть в чьи-то чувства глубже, чем ему позволят. Он давно перестал быть навязчивым, давно позволяет людям вокруг справляться и принимать решения самим. В конце концов, ему ни до кого нет дела. Больше нет.       Стэнли стоял на балконе, оперевшись на холодные железные перила, и делал долгие глубокие затяжки, выдыхал еле заметный на темнеющем небе дым. Он не обратил внимания на Ксено, выплывшего из-за его спины, чтобы устроиться рядом. Ксено сам не знает зачем увязался следом – просто не хотелось оставлять Стэнли одного. Наверное, нервы шалят. – Почему не куришь в номере? – На свежем воздухе лучше думается. – Стэнли уводит руку с сигаретой в сторону, как можно дальше от Ксено, и стряхивает с нее пепел.       Его светлые ресницы слегка подрагивают. Ксено следит взглядом за его веками, словно подёрнутыми прозрачной дымкой голубыми глазами, длинными жилистыми пальцами – впервые замечает, что на них много еле заметных, меньше сантиметра тонких шрамов. Они всегда здесь были? Или появились за те пять лет?..       Стэнли спрашивает тихо, но стройным голосом, как если бы заполнял за него невообразимо скучную, но важную анкету: – Какой день в твоей жизни ты никогда не сможешь забыть?        Ксено в тонкую линию поджимает губы и отводит взгляд – он никогда не жаловался на плохую память – помнил многое, но не о всем хотел бы вспоминать. Что-то еще кровит, на что-то противно смотреть, а что-то лучше совсем не трогать. Поэтому Ксено молчит или отшучивается: так проще избежать честности:        – Когда в лабораториях НАСА наконец поставили автоматы с кофе, сделав жизнь одного одинокого ученого невообразимо прекрасной.       Еле заметно улыбаясь в фильтр сигареты, Стэнли провожает взглядом растворяющийся в вечере дым. – А честно?       Стэнли тоже нужна правда, да? Справедливо. Чтобы требовать, сначала дай что-то взамен. – Честно?.. – Ксено с трудом сглатывает вязкую слюну. Он отвечает бездумно: звуки сами складывались в слова, оставалось только вовремя открывать рот, – тот день, когда твоя мать позвонила мне и сказала, что тебя больше нет.              Воздух тяжелеет, в лёгких будто оседает ртуть. Стэнли снова молчит, только курит и вглядывается в красные крыши небольших коттеджей. Ксено выдавливает из себя полуистерический, неправдоподобный смешок – горло непроизвольно сжалось, и он ненавидел себя за эту слабость: – Это уже неважно. Аппараты с кофе мне тоже очень запомнились. – Ксено разворачивается, теперь стараясь не смотреть Стэнли в глаза. Сбегаешь, Уингфилд? Жалеешь, что всё-таки расчесал то, что так старательно было спрятано под кожей? – Я пойду, у нас еще чемоданы не разобраны.       Стэнли возвращается уже через пять минут. Маячит перед глазами, появляясь то там, то тут: Ксено слышит только какую-то возню у прикроватной тумбочки перед тем, как его окликает чей-то радостный возглас. Ну как чей-то. Вариантов тут немного. – Смотри, сувенир из 50-х!       Стэн с глупым выражением лица вытягивает перед ним руку с потрёпанными радиоприемником. На его углах растрескалась и облетела терракотовая глянцевая краска, приличный слой пыли покрывал несколько его потертых поверхностей, под переключателями стерлись напечатанные когда-то обозначения – если приглядеться, то можно было заметить, что кто-то пытался обновить их, неаккуратно прорисовывая еле заметные символы белой краской, но и она со временем облезла, остались только особенно плотные мазки. На вид от радиоприёмника тут было только название и едва уловимый шлейф того времени, когда кому-то нужна была музыка. Что за рухлядь он откопал? – Пф, оно явно моложе шестидесяти лет, придурок. – Да ладно тебе, зануда. – хмурится и пытается крутить какие-то переключатели. Не похоже, что преуспевает. – Давай включим? – Я тебе мамка что ли, чтобы разрешения просить? – одновременно раздражало и смущало, что Шнайдер глядит на него этими своими щенячьими глазками. Будто ему снова семнадцать. – Ну включи, если он еще не сдох.       Ксено считает эту затею безнадёжной. Сколько тут простояла эта коробка с пылью? Декор для особенно любопытных туристов, не больше.       Музыка – это хорошо, но чемодан сам себя не разберет. Ксено дотаскивает его до кровати и садится, чтобы выложить хотя бы официальный костюм. Руками проглаживает дорогую мягкую ткань, стряхивает невидимую пыль и аккуратно переносит на один из стульев. Ксено стыдно признаться самому себе, но он исподтишка поглядывает на Шнайдера, пока тот увлечен работой. Ксено нравилось его новое, двадцатишестилетнее тело. Крепкое, мускулистое и сильное. Привлекательное. Стэнли заметно повзрослел. Даже если он пытается вести себя как ни в чем ни бывало, Ксено чувствует перемену, паразитом засевшую где-то внутри него. Но где?..       Резкий звук перебил мысли, вынуждая Ксено вернуться в реальность. Видимо Стэн горбатился не зря – коробка затрещала и зашипела, подавая хоть и не очень мелодичные, но признаки жизни. Вместе с ней низким голосом захихикал ее воодушевленный спаситель. – Сюда бы мою малышку с магнитолой... – Кого? – Машину. – в приборе что-то щелкнуло и Стэнли слегка его потряс. – Мне пришлось бросить мою сладкую, когда возвращался. – "Сладкую"? А ты с ней, случаем, не трахался? – Ну, не совсем, – не отвлекаясь от прокручивания антенны во всех существующих направлениях, Стэнли фыркает, – бывало трахался в ней, если это считается.       Ксено хихикает как-то напряженно. Воображение додумывает картинку, и он с трудом подавляет рвотный позыв. Почему-то представлять Стэнли с девушкой противно. Глупо было полагать, что Шнайдер просидит в девственниках даже до двадцати. Симпатичное лицо, сексуальное тело – о чем ещё можно мечтать? Просто такая информация всегда застает врасплох. Ксено почему-то совсем не хочется об этом думать.       Радиоприемник упрямо продолжает трещать невнятным шумом. Выплёвывает два обрывающихся слова... И сдается, выливая достаточно чистый звук, видимо уже середину какой-то старой, но давно знакомой мелодии. Шнайдер широко улыбается ей в ответ. – О! – Он качается в такт музыке, пока из радиоприёмника не раздается звучный баритон.

That’s life —

      Стэнли стягивает с растрепавшихся волос резинку, кидает ее куда-то в сторону. Пусть так. Он в федеральном розыске, у него прострелено плечо, а из багажа только старые травмы и он сам. В его силах только не упустить свое настоящее, а будущего у него может не быть. Он закрывает глаза – это его любимая песня. Где-то в его квартире стоит проигрыватель с заслушанной до дыр единственной пластинкой. Он вспоминает, как тогда, вернувшись из Германии в США, после стакана виски двигался в пустой комнате с тяжелым сердцем. Шагает одной из ног в сторону, раскидывая руки, – движение из джаза, но это все, что он вспомнил. Он не умеет танцевать. Но Ксено смеется, а радиоприемник расковывает его заученными наизусть строками.

I tell you — I can’t deny it:

      Как деревянный парень, он подкидывает ноги невысоко и неумело, еле попадая в ритм, размахивая руками вперед-назад. Это что, рок-н-ролл? В исполнении Шнайдера неуклюже и по-детски. Это выглядит нелепо и вовсе не соответствует стилю. Но он милый. Ксено сложно это признать, но черт. Стэнли это идет. Прямые свободные брюки разлетаются в такт движениям, волосы повторяют кивки головой, подпрыгивая и слегка спутываясь, улыбка на идеальных губах чуть дрожит. Ему идёт быть честным.

I thought of quittin’, baby,

      Стэнли закрывает глаза, раскачивается в такт музыке, позволяет мыслям свободно растекаться по черепной коробке. После всего, что было... Как они пришли к этому? Он думал о том, чтобы уйти. Забыть и жить заново, как любой здоровый человек. Теперь он танцует в дорогом номере французского отеля под Фрэнка Синатру и пристальный взгляд любимых глаз. Ксено делает его слабым. Стэнли злит, как он глотает свою обиду и снова загорается огнем этих чувств, зная, что они оставят в пустеющей груди одни угли. Смотрит на Ксено – и ничего не может с собой сделать. Переступает ногами, как в аргентинском танго, ведь никто этого не запретит. И все же он не жалеет о том, что остался. И даже счастлив – по-своему, но его все устраивает.

but my heart just ain’t gonna buy it

      Стэнли раскидывает в стороны руки, выворачивает вперёд плечи – кривится от боли, и Ксено чуть не порывается остановить его глупые танцы, – ставит одну стопу на носок и меняет ноги, попеременно поворачивая их по направлению друг к другу, приближается не торопясь, сверкая озорными огоньками в голубых, почти повторяющих оттенок чистого апрельского неба глазах. Ксено кажется, что его улыбка заставляет сиять их еще ярче и на секунду замирает, парализованный теплом, пульсирующим в груди. Такой Стэнли заливался смехом на весенней траве, свободный и пьяный после выпускного. Он напоминает осмелевшую под действием мартини девчонку на дискотеке в 80-х, которая заучила только одно движение, чтобы красоваться им перед понравившимся мальчишкой. То есть – крайне забавно. Уже хмурит брови и дует губы, хотя даже такое выражение лица ему идет. Почему у него нет девушки? Шнайдер ведь идеален. Такой красивый – в голове не укладывается, как он мог быть одиноким. Хотя они об этом не разговаривали – может, дома его ждет милая, верная ему до ужаса девчонка, в которую он по уши влюблен. Ксено подыгрывает, когда дотанцевавший до него Стэнли с наивной улыбкой протягивает ему руку. Наигранно отмахивается и не пытается сдержать смех.

And if I didn’t think it was worth one single try

      Пульсацией отдающиеся в сосудах чувства туманили разум, напоминающие скорее его персональную тюрьму, – похуже Алькатраса, – чем порхающих в животе бабочек, как в возвышенных поэмах классиков. Этот танец – чистая импровизация, поэтому Стэнли чертит руками круги вдоль тела, медленно отходя от Ксено, старается выглядеть хоть немного красиво. Он танцует то, что чувствует – раскрепощенность, пьянящую и плавящую мозг. Свободу. Она плещется в его глазах и наполняет лёгкие, приближается к мозгу в потоке горячей крови. Стэнли уже не боится испортить – только упустить. Складывает пальцы пистолетиками и поворачивает руки влево и вправо в соответствии с качающимися бедрами. Глупо, смешно и неуместно. Но это неважно. Взгляд глубоких черных глаз прикован к нему и он диктует Стэнли попробовать. Хотя бы одна попытка.

I’d jump right on a big bird and then I’d fly

      Стэнли глупо крутится вокруг себя. Отбивает ногами какой-то ритм. Ему нужна секунда, чтобы собраться – собраться для второй попытки стать хоть чуточку ближе. Настоящей. Она ничего не решит, не скажет заветные слова. Возможно только посмотрит на него в недоумении и запрется еще на пару замков. Но она будет. Останется тёплым воспоминанием в сердце, будет просыпаться на песнях Фрэнка Синатры и вечером за стаканом виски. Нужно просто ее создать. Подойти к нему и спросить. – Потанцуешь? – Стэнли, я же.. – Ксено жалобно смотрит на него снизу вверх. А после тяжело вздыхает и поднимается.

I’ve been a puppet, a pauper, a pirate, a poet — a pawn and a king

I’ve been up and down and over and out — and I know one thing:

– Джаз! – Ты дурак? Я не...       Ксено не успевает договорить, когда его хватают за руку и прокручивают под локтем. Невозможно успеть что-то понять, когда музыка затекает в уши и разливается по венам и артериям, когда на периферии опьяняет чей-то хриплый смех. Неестественно гладкая, будто прерывающаяся шёлковыми заплатками кожа в руке ощущалась как память о старой, уже затянувшейся ране. Стэн совершенно нелепо дрыгает ногой, вкручивая носок стопы в пол, как в криминальном чтиве, а Ксено тихо смеется. Вскидывает ноги, машет руками – вспоминает все, что видел, когда был ребенком и рассматривал костюмы на танцорах в вечерних шоу. Вырисовывает ронды, отходя от Стэнли, пока тот хватает невидимый трос, по которому подтягивается навстречу. Загадочно ухмыляется, когда мелодия перетекает из одной ноты в другую.

Each time I find myself, laying flat on my face

I just pick myself up and get back in race.

– Теперь танго! – Стэнли! – Ксено возмущённо охает и перестает сопротивляться.       Широкие гладкие ладони развернули его лицом к Шнайдеру. Вероятно он сошел с ума. И Ксено это даже нравилось. Танец совершенно не подходил ни к музыке, ни к ритму, но они ходили квадратами, диагоналями, кругами, наращивая темп и не думая о таких мелочах. Кажется, круги были из вальса? Черт, это не имеет значение. Места в комнате было мало, поэтому они то и дело налетали ногами на мебель, пока не выработали единственный маршрут, на пути которого нет никаких препятствий. Чужое сбивчивое дыхание щекотало уши, а ноги послушно перебирали шаги за партнером. Сердце повторяло их движения в грудной клетке – Ксено уверял себя, что дело в скорости. Да, дело всегда было в ней. Стэн выпускает его для одиночной партии. Для возможности спокойно вздохнуть. Шагая по-аргентински или по-американски, вырисовывая какие-то кривые ромбы и не глядя друг на друга.

      That's life, and I can't deny it

Many times I thought of cutting out but my heart won't buy it

But if there's nothing shaking come here this July

I'm gonna roll myself up in a big ball and die...

      Чтобы через секунду Ксено снова был пойман твердой хваткой под рёбрами, повторяя квадраты, диагонали и круги, повторяя бег сердца по грудной клетке и снова задыхаясь то ли от ритма, то ли близости. Кажется, никто из них не понял, в какой момент их тела оказались в нескольких сантиметрах друг от друга, сталкиваясь на каждом неудачном повороте. Ладони вспотели, одна на плече у Стэна, другая у него в руке. Решаясь взглянуть ему в глаза, Ксено замирает где-то внутри расплескавшегося перед ним бирюзового моря. И не может оторваться. Сознание Ксено зацикливается на радиусе их шагов и почти вплотную прильнувшему к нему сильному телу. Лишь на секунду замечает, как Стэнли краснеет, чуть крепче сжав его пальцы своими. Сплетается выдыхаемый ими воздух. И, как в погоне за чем-то, что они не могут описать, они движутся, движутся, движутся... Ксено не может вспомнить где они, пока музыка не замолкает резко, а пальцы не начнут остывать в прохладе комнаты. Они стоят так еще минуту, не разрешая себе дышать и выпускать наружу что-то, что поймали мечущимся по этой комнате. Стэнли первым отводит взгляд и тихо промямлив что-то вроде "сейчас вернусь", сбегает в душевую. Ксено садится на кровать и глупо моргает. Радиоприемник снова молчит, в солидарном разочаровании остановив поток мелодии.       И что это, блять, такое было?..