Broken promises

      Пока он настраивает микрофонную стойку, взгляд сам падает на седую голову, хозяин которой расположился на третьем ряду – Вифорд совсем не солидно горбится, сцепив сухощавые длинные пальцы в замок, раздраженно пожевывая тонкие губы. Он недоволен, что такие как Уингфилд имеют право выступать здесь.       Невоспитанная мразь, сволочь, животное...       Что ж, пусть думает что хочет.       Он на сцене – Вифорд в зале. Проект Вифорда не принят – и этим все сказано.       Он здесь не потому, что его страна не может не уважить старика. Он здесь, потому что он – надежда американской науки. Самый молодой и перспективный ученый НАСА. И его проекты реально работают, пусть и требуют самую малость негуманных экспериментов. Он, в конце-концов, участвует в создании инновационной военной и космической техники, а не вырезает по дереву.       Кто из нас теперь жалкий, а?       Защита проходит гладко – он говорит на автопилоте, непринужденно улыбаясь и ссылаясь на неоспоримо авторитетные источники. Самое важное – в оставленной на маленьком столике рядом со стойкой микрофона папке, не в его словах. Его слова – привлекающая внимание обертка для не менее элегантного проекта. У Ксено для таких ситуаций уже давно выработался какой-то свой, особенный режим коммуникации. Он говорит о своем проекте, как о бизнесе – вычленяет выгоду, так нужную спонсорам, будто одну единственную деталь из всего механизма. Потому что никому не хочется думать о великом, когда оно не принесет прибыли. Потому что никому нет дела до бескрайнего космоса, когда тут, на земле, заработаны ещё не все деньги. Деньги-деньги-деньги. Даже в его работе все упиралось в них. Людям нужен интерес, нужна мотивация его слушать, и он играет их вниманием, давя на их небольшие мозги избытком упрощенной донельзя информации. Они должны были понять. Должны были оценить.       В конце концов, он потратил на это год и бешенные деньги. В чем ему сомневаться? В себе?       Упаси господь.       У Ксено нет и не было человека надёжнее себя самого.       Кроме как...       Стэнли сидит двумя рядами выше – привалившийся к спинке, расставивший колени пошире, занимающий пространство собой так, будто оно всегда принадлежало ему. Как будто ему нужно было заявить свои права, обозначить – он тут главный. Как будто кто-то мог с ним поспорить.       Голубые глаза следят за ним – на секунду в голове мелькает мысль, от которой он запинается – как за целью. Будто через прицел винтовки. И Ксено чувствует красную точку на своем лице – это будоражит нервы и пробегает мурашками по шее под накрахмаленным воротником рубашки. На него обращены все взгляды, но этот цеплял сильнее всех.       Стэнли улыбается – еле заметно, уверенно. Ксено знает, что он слушает внимательнее всех, пусть и совсем ничего не понимает в физике и инженерии. От этого тепло растекается по плечам и рукам, активно жестикулирующим в объяснении. Ксено не любил читать с листа – на конференциях его всегда бесили люди, которые не могли без посторонней помощи объяснить смысл собственной работы.       Он заканчивает ёмко, парой фраз подводя итоги. И когда он берет свою заслуженную секунду, чтобы наконец сделать полноценный вдох, зал погружается в тишину. Сердце пропускает удар. Но не успевает Ксено снова поднести микрофон к губам, как он слышит хлопки – один из спонсоров, все ещё разглядывая его изучающим взглядом, начал эту волну, прокатившуюся по всему огромному залу.       Только на секунду он посмел подумать о провале – но сейчас за микрофоном он скрывает победную улыбку. Дождавшись, когда аплодисменты стихнут, он говорит уже скорее для галочки: – У вас остались какие-то вопросы ко мне?       Кто-то поднимает руки – Ксено примечает уже знакомого кучерявого паренька в красном костюме и пару женщин в строгих темных платьях. Вифорд молчит. Ему сказать нечего.       Ксено поднимается по лестнице наверх – он ловит восхищенные взгляды и слышит поздравления с успешной защитой. Все это для него лишь белый шум. Мысленно он считает ступени – одна, две, три, семь, десять, пятнадцать, двадцать одна. Он на месте. Стэнли сидит с краю, его улыбка растянулась на все лицо, расчертив его размашистой, как мазок щедрого на краску художника, линией. Он хлопает по его сидению – тому, что по середине между ним самим и Челси, о чем-то увлеченно переговаривающиейся со своим ухажером.       Когда Ксено садится, нервно поправляя галстук и разглаживая невидимые складки на пиджаке, а зал все также галдит, видимо, обсуждая его презентацию, он чувствует, как его приобнимают за плечи, притягивая к себе, чтобы шепнуть на ухо: – Ты был великолепен, – тепло растекается от чужого дыхания по лицу и шее.       Вдруг стихает шум и куда-то уходит остаточная дрожь в руках. Ксено поворачивает голову и наконец расслабляется, улыбаясь устало, но впервые чувствуя от своей работы такое удовлетворение. Неужели Стэн действительно так считает? Неужели все это действительно заслуживает такой похвалы?       В плечо его пальцем тыкает Челси, выбивая из минутной рефлексии: – Так мы пойдем праздновать защиту? По-моему, было довольно интересно, хоть я и довольно слабо разбираюсь в физике.       Ксено только поводит плечами, уже не зная, как отнекиваться от этой приставучей мадам, учитывая, что теперь на ее стороне был ещё и Томас – упертый, как баран, ботаник, едва достающий Ксено до подбородка. Да уж, генетика у их детей будет ни к черту. Разве что глаза у Челси огромные, по ощущению даже толстенные линзы очков едва ли их уменьшают. И пока он в хорошем настроении, а глаза кота из Шрека изображают уже двое, вполне, казалось бы, взрослых людей, он сдается: – Завтра, после итогов, – он намеренно тяжело вздыхает, – Только не надо мне названивать каждые две минуты, как в прошлый раз. Не я виноват, что у вас тут в центре сплошные пробки.

***

      Дым от сигареты растворялся в воздухе, едва уловимый, вплетающийся в опускающееся на Париж вечернее спокойствие. Стэнли Париж не понравился. Слишком аляпистый, на его вкус вычурно изящный с его узорными балконами и нежно кремовыми стенами выстроенных в линейки домов. На интуитивном уровне он не внушал доверия, фальшивый и романтичный – парень с натасканной ухмылкой, разделяющий с тобой последний ужин перед изменой, которая разобьет стершие переносицу розовые очки. Город любви, но той, что сорвётся с порывом ветра. Незнакомо летящей. Стэнли не думал о существовании такого чувства: любовь жила в нем ебучей грибницей. Он пытался ее вырыть – сломал лопату, травил химикатами – ими разъело лишь его пальцы, выжигал пожарами – чуть не сгорел сам. Стэнли привык к чему-то врастающему в землю и тяжёлому, тяжелому как франций или наркотики, которые он ненавидит. А этот серый гладкий камень под кроссовками и сладкие ароматы, смешивающиеся с табачным дымом, совсем не впечатляли. Обернувшись, Стэнли спешно бросил окурок и вдавил его в камень, чтобы потушить. Ксено приближался, по дороге усердно оправляя и отряхивая восхитительно сидящий на нем костюм-тройку, и слегка улыбался. – Завтра фуршет после обсуждения за круглыми столами, – Ксено усмехается, вглядываясь куда-то в плечо Стэнли – пойдем?       Стэнли ограничивается коротким "мгм". Прошедшие дни с Ксено ощущались нереальными, но он хотел прожить в этой нереальности хотя бы еще один день. Хотелось забыть о том, куда и к чему привела его жизнь.       Прохожие опускали на них оценивающие взгляды, а ветер усердно прорывался сквозь пряди волос. Пробежавшая мимо ухоженная девушка с родинкой на левой щеке и чокером с нежно-розовой розочкой на шее подмигнула Стэнли, яркая и летящая, как сорвавшийся с чьей-то клумбы лепесток. Кажется, все француженки должны были быть такими. Ксено проводил ее взглядом, прежде чем вернуться к экрану своего телефона. Он никак не отрывался от электронных цифр и букв, будто это могло быть заменой запахов, вкусов и прикосновений. Одна определённо глупая мысль билась о стенки черепной коробки. Язык озвучил ее раньше, чем мозг успел проанализировать. – Эй, Ксено... Может сходим посмотреть на Эйфелеву башню?       Ксено опустил телефон в карман, озадаченно уставившись на Стэнли. – Боже, Стэн, когда ты успел стать романтиком? – Я и не говорил о романтике, – неопределенно поведя плечами, Стэнли отвернулся, – просто ни разу не был в Париже. – Пф, отговорки. – Тогда можешь считать, что я зову тебя на свидание. – Не выдумывай, я не похож на Кейт Уинслет, – Ксено насмешливо выгнул бровь.       Плавный и хриплый смех Стэнли ему самому послышался фальшивым. Да, когда-то в подростковые годы ему нравились фильмы с ней, ее роли, но уже тогда он знал о себе достаточно. Гораздо больше ему нравились худые руки, то и дело взрывающиеся в жестикуляции рядом с ним, пока они смотрели фильмы. В Ираке Спенсер повторял марафон фильмов с Кейт Уинслет, рыдая почти над каждым из них, а Стэнли погружался в воспоминания, в которых Ксено случайно накрывал его ладонь своей, прижимаясь перед узким экраном телевизора. Ксено вроде тоже любил обсуждать "Титаник" и "Вечное сияние чистого разума" – для многих такой вкус в фильмах Ксено становился ошеломляющей неожиданностью. Для Стэнли же неожиданностью было то, что Ксено как-то пришел к выводу, что Кейт Уинслет именно тот типаж девушек, что нравятся Стэнли. Было забавно понимать, насколько он далек. – Поворачивай, придурок, – Ксено коротко кивнул на вымощенную камнем улицу, – башня слева.       Они шли вдоль ряда зеленеющих деревьев, постриженных под форму квадрата. "Элегантно" сказал бы Ксено – что и сделал через пару секунд, одобрительно покачивая головой. Но по мнению Стэнли, выглядели они креативно, но так же фальшиво, как и остальной город. Газон по левую сторону казался Стэнли чересчур зеленым, создающим ощущение иллюзорного сна, раздражающе яркого и долгого. Ксено, искренне любующийся этими пустыми декорациями, выглядел гораздо гармоничнее и непринужденно красиво. Эйфелева башня, возвышающаяся вдалеке, ловила лучи уходящего солнца, разрисовывалась ими, становясь почти оранжевой, как языки пламени. Она увлекала все внимание Ксено, приковывала его взгляд и если хорошо вглядеться, ее силуэт отражался в его темных глазах.       Стэнли задумчиво пошарился в карманах, обращаясь к Ксено, но глядя куда-то гораздо дальше представшего перед ним пейзажа: – Ты когда-нибудь видел реку Каньо-Кристалес? – М? – Ксено вопросительно поднял брови. – Где это? – В Колумбии. Она... Чудесная. – Стэнли не врал. У него не было времени на путешествия, его путешествия – работа, закидывающая их отряд в разные точки мира, легально и не совсем. И тогда, в Колумбии, на берегу этой реки, у каждого члена их отряда перехватило дыхание. Люди, далёкие от искусства и понимания красоты, они молча любовались чудом, разливающимся под их ногами. – Вода там красная, как свежая кровь, наверное из-за каких-то водорослей на дне. Но выглядело все равно необыкновенно.       Ксено молчал, но замедлил шаг и устремил на Стэнли внимательный изучающий взгляд. – Мы были там по работе, но лучше всего запомнили эту реку. Гарри сказал, что теперь вместо того, чтобы надирать зад плохим парням, мы ходим на туристические экскурсии, хах, – Стэнли глухо усмехнулся, глядя куда-то себе под ноги, – но я тогда подумал, что это течет вся та кровь, которую мы проливали годами. Которую я приказывал проливать.       Стэнли знал, что никогда не был хорошим командиром. Он не вел за собой толпы, не заражал их единой идеей, никогда не был лидером. Он не знал как дела у его людей – ему было плевать на их личную жизнь и личные проблемы, пока это не отражалось на работе.       Стэнли знал, что никогда не был безупречным бойцом. Он всегда знал свои ошибки, предугадывал возможные осечки собственного тела, знал, когда ему стоило отступить. Он был слабаком, которому приходилось прятать свою слабость, чтобы его люди продолжали на него полагаться.       Стэнли Шнайдер был снайпером. Рядовым, привыкшим выполнять свои приказы. Всего лишь звеном их давно выкованной и хорошо смазанной цепи. Стэнли не думал, что по случайности вместо нее в его руки попадет стремительно ржавеющая груда металла. Самым хлипким звеном оказался он сам.       В шестом отряде все зависело от командира. Итог выполнения миссии – результат работы командира. Количество "двухсотых" и "трехсотых"–результат работы командира.       У Стэнли на счету были разные случаи. За годы службы он видел многое: развороченные его же крупнокалиберной пулей черепа, перерезанные ножом артерии, отрубленные конечности и ошметки мяса, оставшиеся от взрыва. У Стэнли самого шрамов, как у бывалового вояки. Он вечно подставлялся под пули, и если бы не его удача, он не знает, сколько раз его имя могло бы появиться в сводках. Его это не волновало. Его личная жизнь и его личные проблемы отражались на его работе. И пусть Стэнли знал, что это недопустимо, но ничего поделать не мог. Он всегда был человеком чуть больше, чем солдатом. – Это не твоя вина.       Ксено невесомо коснулся его пальцев: Стэнли не почувствовал – увидел. Слегка сжал руку и отпустил, вглядываясь даже не в глаза, а куда-то глубоко внутрь, в душу. Две черные завораживающие бездны блестели в свете лучей уходящего солнца. Они были искренними – насколько это было возможно. Планета на эту долгую секунду остановила вращение, а Стэнли заново понял, как полюбил. И так и не смог отвести взгляд, а пальцами искал недавнее прикосновение. – Я себя и не виню. – теперь он отвернулся, вглядываясь в пустоту и вырастающие перед глазами образы из воспоминаний, – Просто в тот момент я понял, что когда-нибудь заплачу за все, что делал. Должен заплатить.       Руки у Ксено такие чистые, почти стерильно. Не хотелось пачкать их своими, по локоть в крови и грязи.       Может все, что случилось тогда и было расплатой? Судьба повернула все так, как выпали кости в ее игре – Стэнли всегда был убийцей, но только теперь должен был получить за это наказание. Опасность была частью его работы – та же опасность сопровождает его сейчас. Желать свободы было ошибкой? Даже эта свобода незаслуженная – вырванная когтями из усохшей земли, схваченная преступником, мразью без эмоций и совести. А к ней в придачу ему досталась возможность вот так беспечно гулять с человеком, любовь к которому все еще болезненно трепещется в груди – такая несправедливая щедрость для такого слабака, как он. Такие, как он, обычно расплачиваются жизнью. – Я уже давно не такой, каким хотел бы быть в твоих глазах, – Ксено повернулся, устремляя на него взгляд своих темных глаз. Стэнли побоялся смотреть в ответ, – и прежним не стану. – Я тоже далеко не хороший человек, но для меня ты все тот же Стэнли, а это главное.       Ксено улыбнулся так мягко – Стэнли показалось, что его когда-то вырванное сердце медленно согревалось в чужих руках: – Если планировал так просто отделаться от меня, то уже не выйдет, придурок.

***

      Летняя прохлада обнимала, остужая разгоряченные тела. Ветер ерошил взмокшие волосы. Они только недавно прилетели из пекла – это чувствовалось в каждом, движении, звуке, взгляде. Стэнли сидел на ящике, копаясь в телефоне и хмуря светлые брови. Между тонких губ – тлеющая сигарета.       Шарлотта развалилась рядом, чиркая рапорт на слегка помятом листке бумаги. Наверное, опять где-то накосячила, а Фреду надоело за нее отдуваться – Стэнли даже и не помнил что она сделала не так. Майк устроился на стуле неподалеку, сосредоточенно решая кроссворды и периодически вслух читая задания, чтобы ему подсказали. Получалось у них, правда, скверно.       Он не вслушивался в то, о чем говорили остальные. Они о чём-то спорили, иногда слышались даже выкрики и шуточные угрозы. Уставшие и пьяные, они вели себя почти как одна большая, но не совсем благополучная семья.       Его предпочитали не трогать. Не обращать на него внимания. Ему нравилось сидеть в самом темном углу, курить и небрежно стряхивать пепел вниз, с высоты птичьего полета. Ему нравилось здесь: сверху темнеющее небо, на котором тускло зажигались звезды, а снизу огни вечно бодрого Вашингтона. Ему нравилось не принимать участия – просто быть наблюдателем. Тихим, невзрачным, никому ненужным.       Это было лучше, чем возвращаться в пустую съемную квартиру. Да и какая разница, когда он вернётся, если его никто не ждет? Если он так и будет ворочаться до утра, чувствуя ребрами каждую пружину? Если ему снова будет мешать шум холодильника, тиканье часов, писк достиравшей среди ночи машинки? Если он снова будет до утра слушать бормотание телевизора – потому что тишина давит на мозг, заставляя его дёргаться даже от шуршания ветра за окном. – Это ведь был не приказ, верно?       Стэнли даже не сразу понимает, к кому был обращен вопрос – внезапное напряжение волной прокатывается по телу, заставляя сердце усиленно гонять кровь. Она наббатом стучит в ушах, отдавая липким страхом где-то на подкорке.       Он помнил этот день урывками. Боль, травмы, шок – они украли у него кусочки последних воспоминаний. Информация из официальных сводок звучала для него дико, рассказы Спенсера – иногда даже сюрреалистично и оттого смешно. Его сны – смесь горячки и бреда, калейдоскоп из криво склеенной киноленты, а все настоящее в них сознание прячет, видимо, охраняя его от комнаты с мягкими стенами.       И он не может утверждать... У него нет ответа, но...       Память услужливо подкидывает ему картинку – он зло пинает рюкзак мыском ботинка и достает из кармана пачку сигарет.       Он пинает рюкзак, достает пачку сигарет, и... – Сколько, блять, тебе нужно повторять? – Спенсер вскипает, не способный уже в который раз все это выслушивать, – Он не помнит! И не может помнить – его чуть по стене к херам не размазало!       Что же... там ведь... – Оу, как я мог забыть, что Шнайдер у нас мамкин сыночек, – едкая усмешка, – Миссис Грин, может, выпустите его из под юбочки, а? – Фред, – Гарри устало потирает переносицу, – Ты перебарщиваешь... – А ты подумай сам, разве Дрейк бы полез на рожон? – Фред опрокидывает рюмку, – Этот сопляк зассал, а Дрейк его пожалел...       Стэнли молчит, смотря в кажущиеся черными в полумраке глаза. Фред больше не улыбается, смотря на него. Он сверлит взглядом, как будто хочет добраться до его памяти, выпотрошить ее, покопаться, чтобы найти что-то, только одному ему известное. Чтобы вытащить это из него и показать всему свету – смотрите, это его, Шнайдера, вина. Смотрите, он должен был сдохнуть. Смотрите, все, посмотрите сюда, потыкайте в мертвое тело веткой, это – Шнайдеровская совесть.       Стэнли ненавидит, когда кто-то пытается расковырять эту и без того загнивающую рану. Ненавидит горе-психологов, которым лучше знать; ненавидит агентов ФБР, которые думают, что были там; ненавидит всех, кто смотрит на него с отвратительным сочувствием. Стэнли ненавидит, но почему-то молчит и терпит.       Может, потому что действительно виноват.       Может, потому что эти слова что-то да значат.       Он соглашается с Дрейком. Он отдает ему взрывчатку. Он зло пинает рюкзак, но ничего, ни-че-го не делает. – Ещё раз повторяю, давайте закроем тему с трупами и... – Трупами? – У Фреда в глазах не искры – ядерный взрыв, – У тебя крыша поехала, Грэгсон? Или ты забыл, где находишься? Мы все, блять, будем трупами. А Дрейк уж точно больше тебя заслужил уважения. – Как знаешь, кэп. Хочешь и дальше обмусоливать эту тему – пожалуйста, – Гарри встает, опрокидывая в себя остатки пива, – Только без меня. – Неженка, – бросает Фред ему вслед, прежде чем захлопнется тяжелая железная дверь, ведущая внутрь, – Все вы тут неженки...       Он наливает себе ещё – виски со дна бутылки с плеском выливается в стакан.       Грузно развалившись на стуле, Фред болтает в стакане янтарную жидкость. Смотрит на нее, не моргая, словно читает на ней свой приговор. Спенсер почесывает свою уродскую козлиную бородку и смотрит на Стэнли, но в то же время куда-то мимо него. Только сейчас Стэнли замечает, что Эрика с ними нет – наверняка ушел домой, жена не разрешает сидеть допоздна. Все обычно отпускают по этому поводу ироничные шутки, но Стэнли считает, что хорошо, когда есть к кому вернуться.       Шарлотта, не отрывая взгляда от слегка мятого листа, продолжает строчить наверняка ненавистный ей рапорт. Майк медленно, даже как-то вдумчиво перелистывает страницу, почесывая ручкой затылок. Им было все равно на развернувшуюся перед ними сцену. Банально и без каких-либо подводных камней. Они слышали от Фреда такие речи практически каждый день – со временем они выстроили непробиваемую стену безразличия, просто чтобы не тратить силы на бесполезные перепалки. Они не стремились защитить Стэнли и не стремились поддержать Фреда, а просто молчаливо присутствовали рядом. И, на самом деле, Стэнли старался занять ровно такую же позицию. Получалось с переменным успехом.       Стэнли нужно выпить. Чтобы решиться. На что он пока и сам не знает.       Почему-то, ему не хочется говорить правду. Почему-то она тяготит его, подвешенная свинцовой гирей на шею, заставляя его содрать колени о холодный бетонный пол в попытках встать.       И Стэнли не знает, правда это или вина, но ему нужно это сказать. Даже если так он просто перевесит груз на чужую шею. Все же, Фред гораздо сильнее него. И он, почему-то Стэнли так думается, обязательно выдержит.       Ведь Стэнли действительно слабак. И как бы он не хотел доказать обратное – слабаком и останется. Это не исправить – он мягкий, безвольный, бесполезный человек. Он разрушает все, что неудачно окажется рядом. У Стэнли на языке вертится какое-то слово – он не вспомнит, но Ксено точно понял бы, подсказал бы и даже посмеялся над его памятью. Жаль, что он все ещё помнит то, что хотел бы забыть насовсем. – Это Дрейк приказал мне отдать ему взрывчатку.       На крыше вдруг повисает тишина, а затем Фред вскакивает, через секунду уже нависая над ним своей огромной тушей: – Повтори, – почти рык, звериный, отчаянный.       На это даже Майк испуганно поднимает глаза, а Шарлотта отрывается от своей рукописи, чтобы взглянуть. – Он отдал мне приказ, – Стэнли сглатывает ком в горле, вздернув подбородок и смотря Фреду в лицо. За широкой спиной виднеется встревоженное лицо Спенсера, готового помочь, если нужно, – Я не отказывался от своих обязанностей. – Врешь, – огромной лапищей его вздергивают за грудки так, что он почти оказывается над полом, – Он не стал бы подставляться. – Думай как хочешь, – на губах расплывается нервная улыбка, – Но кроме меня правду тебе никто не скажет.       Майк привстает со стула, словно в готовности разнимать их, если они вдруг кинутся драться. Он молча хмурится, переводя взгляд со Стэнли на Фреда и обратно.       Фред ещё пару секунд вглядывается в его глаза, позволяя Стэнли блуждать взглядом по своему смуглому, начавшему покрываться морщинами и давно не бритому лицу, прежде чем отпустить его, прошипев: – Уебок, тебе это ещё вернётся. – Надеюсь, – пожимает плечами Стэнли, откладывая телефон на ящик и не пытаясь скрывать крупно дрожащие руки. Когда-нибудь он обязательно поплатиться – когда-нибудь, когда не будет этого ждать, – у вас осталось, что выпить? – Тебе нельзя, – Спенсер выразительно выгибает бровь, когда Стэнли подходит к столу и находит всё-таки, полупустую бутылку. – А ты мне и правда не мамка, Спенс, – он берет чей-то грязный стакан, – ничего со мной не будет.       Спенсер только пожимает плечами, двигая к нему и свой стакан: – Тогда разливай на всех.       Шарлотта бесшумно поднимается с пола и небрежно опускает листок на стол где-то рядом с Фредом: – Надеюсь теперь ты доволен, кэп.       Она выходит, не оборачиваясь и не прощаясь, как всегда себе на уме, не опускаясь до их уровня – не опускаясь до их разборок и их забот. Порой Стэнли сомневался, что ей вообще было до них хоть какое-то дело.       Майк откладывает журнал и присоединяется к их небольшой и не особо дружной компании. Трудно сказать, разделял ли он их специфичное настроение или пил просто за компанию, но глазами он поймал взгляд Стэнли и слегка похлопал его по плечу. Своеобразная поддержка? Стэнли еле сдержался, чтобы не усмехнуться.       Фред так и стоит рядом со столом молча, и, когда ему вручают его стакан, жестом предлагает Спенсеру подняться.       Они пьют молча, не чокаясь. Так пьют за погибших в Афганистане – старая традицию, о которой могли знать лишь двое. Фред щурится, залпом опрокидывая рюмку.       "Надеюсь, это того стоило, Дрейк."

***

– Очередное гневное эссе от Вифорда...       Стэнли лишь усмехается его словам, делая глубокую затяжку. Он стоял, прислонившись к старому дереву в конце аллеи и отрешённо улыбаясь Эйфелевой башне. Плохо покрашенные волосы растрепались, закрывая прядями скулы и уголки бровей. Его небесно-голубые глаза светились на закатном солнце еще ярче, чем раньше. Взгляд Ксено задержался на нем на секунду дольше положенного. Черная водолазка с высоким горлом подчеркивала светлую кожу и облегала, красиво выделяя рельефное тело. Ее невозможно надеть самостоятельно с простреленным плечом. И чем он только думал, когда ее покупал? – Привет!       Ксено оторвался от бесстыдного разглядывания своего друга детства – незнакомая молодая девушка материализовалась в воздухе, приставая на носочках в попытке заглянуть Стэнли в глаза и приторно мило улыбаясь. Родинка на щеке и бледно-розовая розочка – кажется, это она встретилась им на пути сюда. Она выглядела нежно и очень женственно – короткое ситцевое платье с принтом из розовых узорных лилий и терракотовым твидовым пиджаком поверх. Ксено не оделся бы так – не только потому, что не был девушкой, но и потому, что просто задрог бы на прохладном весеннем ветру. А еще у него есть вкус. – Вы с другом не местные, да? – прокартавила на уверенном английском девушка и кокетливо заправила прядь волос за ухо, заставляя Ксено неожиданно для самого себя закатить глаза. Откуда взялось это назойливое чувство? Почему она так смотрит на Стэнли? Почему она позволяет себе так на него смотреть? – А у вас милый французский акцент.       Ксено старался сделать голос менее ядовитым, но она, кажется, даже не обратила на него внимание, полностью проигнорировав его присутствие. От желания ее задеть скручивало внутренности. Между его логикой и чувствами образовывался диссонанс: у него не было веских причин обижать эту девушку своим колким недовольством, но под рёбрами что-то больно кольнуло при мысли о том, что Стэнли может ответить на ее инициативу взаимностью. Чувствовать к ней такую ненависть казалось несправедливым. Милая девушка – разве она виновата в том, что ей понравился Стэнли? У него красивые голубые глаза, фигурные губы и ровный нос – и помимо симпатичной мордашки сексуальное тело и приятный хриплый голос. Девушки на таких и западают, она лишь чуть смелее остальных. И все равно, внутри у Ксено паразитической плесенью уже начинало расти едкое раздражение.       Он пристально следил за всеми ее действиями – залезла в карман пиджака, порылась в нем, достала пачку тонких сигарет, наверняка с каким-нибудь приторным вкусом. А по пути на работу она пьет раф на кокосовом молоке с ванильным сиропом, перекусывая пончиком с клубничной глазурью и тонной посыпки? Ксено в очередной раз закатил глаза уже в ответ на свои мысли – он несомненно был сладкоежкой, но не извращенцем же. Радовало только то, что Стэнли пустым взглядом исследовал возвышающуюся перед ним башню, затягиваясь половиной своей сигареты и совершенно не замечая какую-то назойливую барышню прямо перед носом. И почему вообще Ксено так важно, что о ней думает Стэнли? – Дашь прикурить?       Стэнли неохотно вытянул из кармана металлическую зажигалку и щелкнул ей, поджигая конец длинной женской сигареты. Он выкинул свою, вдавливая ее в землю и спрятал руки в карманы – Ксено догадывался, что он хотел спрятать шрамы, чересчур бросающиеся в глаза – а после вернулся к созерцанию башни. Ксено не покидало ощущение того, что он должен участвовать в разговоре, иначе девушка просто будет говорить в пустоту. – Как Вас зовут?       Ксено через силу выплюнул это, прежде чем тишина начала давить ему на уши. Девушка окинула его незаинтересованным взглядом – и повернулась к Стэну, оставляя его вопрос без ответа. – Ты первый раз во Франции?       Только после этой фразы – а может нежного тона, которым девушка это произнесла – Стэнли очнулся и уставился на нее, переводя взгляд с ее шеи на блестящие карие глаза и обратно. Его голос прозвучал ниже, чем обычно: – Так Вы ко мне обращаетесь? – девушка, глупо хихикнув, кивнула, – И как вас, все-таки, зовут? – Марго, – она стянула с себя пиджак, оголяя острые плечи и нескромное декольте. Ксено передёрнуло от ветра и отвращения, – здесь так жарко, да? А тебя как зовут? – Дейв. У вас красивое имя, Марго, – Стэнли опустил глаза на ее грудь, не то с интересом, не то с отвращением: почему-то в этот момент Ксено было особенно тяжело считывать его эмоции. Ксено отчаянно надеялся на второе. Хотелось по-собственнически закрыть Стэнли глаза и уши. – Не красивее тебя, Дейв, – она подмигнула Стэнли так же, как при первой встрече, на что тот мягко усмехнулся, и Ксено почувствовал, как у него вскипает кровь в жилах, – ты читал Ремарка?       Ксено с отчаянием осознавал, что этот разговор превращается в самую настоящую пытку. Как он мог страдать от чувства, о появлении которого в своей жизни даже не предполагал? Чувства, которое преследовало его с первой ее фразы, усиливалось с каждой минутой и заставляло его краснеть от злости и от стыда? Он мог дать ему название – простая констатация факта, но никогда еще ему, как ученому, не было так трудно признать свою правоту. Ревность. Ксено ревновал – так, что ему хотелось вышвырнуть эту наглую девчонку в ее безвкусном платьице на бретельках и соблазнительной ухмылкой прямо в Сену. Внутренности скручивало от ярости, а в груди зудело что-то противное, что прячется от света и дьяволенком на плече советует убить всех, кто посмел его тронуть. Ксено всегда затыкал ему рот, прятал так глубоко, что потом сам не мог найти, но сейчас снова слышит его голос, твердящий о том, что Стэнли Шнайдер сам пришел к нему в дом, Стэнли Шнайдер полетел вместе с ним во Францию, Стэнли Шнайдер танцевал с ним в номере и был рядом весь этот день не для того, чтобы какая-то девчонка с улицы флиртовала с ним, увидев в первый раз. Стэнли Шнайдер всегда принадлежал Ксено. А сейчас его чертовы глаза смотрят не туда, куда им полагается смотреть. И это делало противный шепот в голове Ксено только громче. – Я читал, – поправив костюм, Ксено как можно дружелюбнее улыбнулся, внутренне укоряя себя за чрезмерную чувствительность, – какая книга вам нравится? – Та, которую ты не знаешь.       Ударом под дых изо рта Стэнли вырвался смешок – он пристально разглядывал лицо новой знакомой, так обнадеженно ловившей его взгляд, что ее хотелось придушить. Ксено сокрушенно утыкается в свой телефон лишь бы не видеть выражения их лиц, от которых его уже тошнит. Какая же, блять, мерзость. Ему невыносимо здесь находится и даже переписка с козлом Вифордом сейчас кажется глотком свежего воздуха для его плавящегося от ярости мозга. – Я могу показать тебе Триумфальную арку, – девушка прикладывает сигарету к липким розовым губам и делает короткую затяжку, – дашь свой номер? Увидимся завтра наедине.       Стэнли внимательно следит за ее движениями, словно оценивает и воображает, что может с ней сделать, словно ему нравится, как отчаянно она пытается завладеть его вниманием. Ксено понимал головой – это правильно, так должно быть, он же, всё-таки, уже не маленький мальчик, но то, как именно его взгляд гуляет по изгибам тела этой девушки... Ксено возмущённо фыркает, сжимая телефон до боли в пальцах.       Что могут распознать человеческие глаза? Фактически, ничего больше воспринимаемой нами картины реальности и её цветового спектра. Просто, тоскливо и по сравнению с раком-богомолом совершенно банально. Например, как приторно розовый блеск на пухлых губах и безвкусное платьице. Но чисто теоретически, существуют оттенки цвета, которые зрение воспроизвести не способно. Колбочки трёх типов внутри глаз воспринимают волны разной длины и опираясь на их комбинации воспроизводят в нашем мозге различные цветовые оттенки. Но длины волн могут смешиваться, образуя на системе координат участки, где сумма компонентов не превышает единицу в значении. Так называемые мнимые цвета. Элегантно, не правда ли? Их не существует, но может у человеческой фантазии получится осуществить их синтез? Если отключиться от реальности, возможно ли заглянуть за границу сознания? И Ксено заглядывает. Как мотылёк бьется о стекло уличного фонаря, на подкорке сознания дрожит мысль, неосознанная, не осознаваемая. Нет, этого не может быть. Тогда, в Японии, Ксено попробовал – и ничего не почувствовал. Никаких бабочек в животе, одни тараканы в голове и кошки на душе. Это загадочное, непостижимое чувство – а существует ли оно вообще? Но анализирующее чутье ученого подсказывает – вот оно, завязывает твои кишки в узел, вот оно, направляет твой взгляд на него, заставляет тебя бояться за него, подговаривает твои руки чаще трогать его, вот оно, вот его самая уродливая и самая красноречивая личина. Вот она. Нелогичная, аномальная, но отнюдь не мнимая – любовь. Не так красива, как ее описывают, но чудовищна, могущественна. И она обязательно завладеет им, как только достаточно прочно поселится в его голове. Поэтому Ксено думает, но никогда не осознаёт. У Стэнли гипнотически красивые глаза. У Стэнли гипнотически притягательное тело. У Стэнли выжигающая нутро улыбка. Девушке рядом с ним больше подошло бы перезанное горло, элегантным ярко-алым исправившее все ее безвкусие. Ему нужно успокоиться – спор о чем-то более приятном, например, физике, должен помочь подавить эти мерзкие эмоции.       Но чем больше он думает, тем глубже пускает корни пугающее Ксено осознание. Почему оно наступило только сейчас? Почему не 5 лет назад, почему не тогда, когда подростком он мог контролировать свои эмоции, мог уничтожить их в зачатке? Как он так глупо не заметил, как влюбился? Почему это осознание пришло только с осознанием того, что Стэнли не принадлежит ему – и никогда по-настоящему не принадлежал? Сердце не должно было покидать грудную клетку, так как оно оказалось внутри мозга, отравляя теперь его мысли? Куда подевались рациональность и никогда не подводящая логика? Все это так глупо, бесполезно и не к месту, что хочется расплакаться от собственной никчемности. Ксено чувствует, как тонет под тяжестью этих бессмысленных эмоций и на секунду хочет отдать им контроль над своим телом, чтобы не мучиться, чтобы не терпеть. Но терпит, не зная как долго продержится.       Стэнли приближается к девушке и, господи, заговаривает с ней: – Марго, дорогая, – от силы, с которой Ксено стискивает зубы начинает болеть челюсть, – проводишь меня до ближайшей кофейни?       Стэнли бросает короткое "сейчас вернусь" через плечо и они уходят. Быстро – или Ксено так кажется, потому что он осознает это только когда никого не оказывается рядом. На ладони остались краснеющие следы от ногтей. Чудесно. * – Далеко нам? – Минут пять, не больше, – девушка лучезарно улыбается, а он достает новую сигарету, предпоследнюю в пачке.       В голове вертелись и сталкивались друг с другом мысли, создавая бардак настолько масштабный, что разобрать его казалось непосильной задачей. Стэнли все думал и думал, но так и не мог собрать из всего этого вывод. Ксено хочет быть рядом? Даже с таким уродом, каким стал Стэнли? Даже с опасностью, которая выслеживает его, и шлейфом смерти, цепляющимся за его плечи? Но мысль об уверенном желании Ксено быть рядом приятно сжимала сердце, учащая пульс. В конце концов, Стэнли хотелось позволить себе хотя бы в эти минуты насладиться тем, какой он счастливый и влюблённый придурок.       Они с Марго шли по узкой дорожке, больше похожей на велосипедную, по правую сторону от деревьев, которые они с Ксено проходили по пути сюда. Уже с этого расстояния можно было разглядеть небольшое зданьице кафе, отделанное деревянными досками, и полубеседку с двумя круглыми пластиковыми столиками для посетителей, предпочитающих прекрасные виды и свежий воздух. – Послушай, Марго, – он стряхивает пепел с затухающей сигареты, прослеживая взглядом хаотичный полет его частичек, и неосознанно замедляет шаг, – свали нахер. – Что?.. Но почему?       Она неловко смяла пиджак, что висел на ее предплечье, раздосадованно нахмурила брови. Она казалась Стэнли жалкой, а может сама хотела такой казаться. Невинный образ и отражающееся на лице разочарование ничего не меняли – любые ее действия не играли для него особой роли, но в этом не было ее вины. Что-то странное, неестественное было в ее поведении, и Стэнли никак не мог отделаться от этого чувства. – Ты мне не интересна. – Стэнли произнёс это особенно жестко, разжевывая слоги по звукам.       Она несколько раз моргнула, отвела глаза в сторону и задумалась. Затягиваясь и выпуская изо рта струйки дыма, Стэнли следил за ней, за тем, что она скажет. Она расправила свой твидовый пиджак, одну, а следом за ней вторую руку просунула в рукава, пуговицу за пуговицей застегивала пиджак и, наконец, засунув кисти рук в карманы, вернула взгляд на Стэнли. – Почему, Дейв? Я.. Плохо выгляжу или?.. – Я занят.       Такая бесстыдная ложь почему-то приятно согрела внутренности.       Девушка расстроенно вздохнула. Она приняла это как-то даже слишком быстро – словно ей Стэнли и не был настолько интересен.       Она молча пошла дальше, к низенькой крохотной кофейне, кутаясь в легкий пиджак и время от времени оглядываясь на него. – Что ты будешь? – Мне, пожалуйста, раф на кокосовом молоке с ванильным сиропом и пончик с клубничной глазурью. – Тогда мне горячий шоколад и... круассан с фисташкой, – Стэнли полез в задний карман брюк за бумажником с теми франками, что успел разменять в аэропорту, – я все оплачу.       Марго благодарно улыбнулась и торопливо подбежала к Стэнли, чтобы заключить его в цепкие объятия. От неожиданности он завис, но всего на пару секунд перед тем как вежливо отодвинуть девушку от себя. Он никогда не любил непрошенные прикосновения – они раздражали кожу, от них становилось противно, они выжималии из него грубость и нетерпение. Сами виноваты. Стэнли не любил людей – а таких тактильных почти ненавидел.       Чувство неестественности ушло – эта секунда расставила все на места. Стэнли ощупал свои торс и спину. Интересно. Он глянул ей вслед, прежде чем развернуться к Эйфелевой башне, все так же пылающей в свете заката.       Ксено стоял у дерева, нахмурившись глядя на что-то перед собой. Словно перед ним возникла какая-то проблема, но решить он ее был не в силах. Теребя в руках что-то похожее на маленькую ветку с одного из деревьев в этом парке, Ксено застыл, а потом, будто придя к заключению, начал сосредоточенно разламывать ее. Резкими, ожесточёнными движениями разрывал на части упругие, плохо поддающиеся усилиям волокна. Несмотря на это, лицо его вдруг стало спокойно, даже почти умиротверенно, будто бы это занятие доставляло ему крайнее удовольствие. Он не заметил, как Стэнли осторожно приблизился и на его неловкую улыбку лишь безразлично опустил взгляд на покупки. – Что это? – Купил тебе перекусить, – Стэнли вручает ему горячий стакан и выпечку, – ты же ешь такое?       Ксено не отвечает, но сосредоточенно вглядывается в глаза Стэнли своими, черными, блестящими. Ищет внутри него ответы на какие-то невысказанные вопросы. Через мгновение отмирает, как ни в чем не бывало: – У меня расслабился узел галстука. Поможешь затянуть?       Стэнли пальцами касается приятной черной ткани. Галстук слегка поднимает воротник рубашки, вплотную прижимается к бледной шее. Он уже затянут слишком сильно. – Он ведь достаточно... – Затяни потуже.       Тон Ксено не оставляет права отказаться. Стэнли смотрит на свои изуродованные шрамами кисти и тонкую, почти белую, красивую в еле заметном росчерке синих вен кожу на шее Ксено. Берет в руку хвост галстука и тянет тканевый узел вверх, не доводя до упора. Старательно. Неторопливо. Ксено довольно улыбается, будто не его душат собственным галстуком, и своим взглядом прожигает в нем дыру – Стэнли от этого взгляда хорошо, и из-за того, что хорошо – стыдно.       Ощущение двусмысленности прошивает мозг, как молния. Стэнли не станет его слушать. Стэнли потом затравит себя виной потому что всегда понимает все неправильно.       Ксено рядом, в паре дюймов от его лица. Какого было бы сейчас сократить это расстояние между ними и поцеловать его? Почувствовать его губы своими, узнать такие ли они мягкие, какими кажутся? Бороться с этим желанием все сложнее – Стэнли придвигается ближе, чтобы почувствовать горячее дыхание на своем лице, довольствуясь этой маленькой прихотью. Тянет галстук медленно, будто затягивая удавку на шее. Стэнли уверен, что именно это от него и требовалось. Почувствовать власть, которой не должен обладать. Ксено молчит, все так же не отводя глаз от Стэнли, но потом резко порывается вперед и придвигает лицо почти вплотную: говорит ему на ухо, вполголоса, обжигая Стэнли этой близостью: – Цеплять на улице незнакомок неосмотрительно. Больше не разочаровывай меня так, Стэн.

***

      Темно. Темно, как под кроватью у любовницы, когда домой из командировки неожиданно нагрянул муж. Опускающиеся на безлюдную улочку тени приглушали рыжину его лохматой головы и блеск выглядывающей из-за пояса рукоятки беретты. Григорий ощутил ненавязчивое чувство дежавю. Улочка поворачивала, заканчиваясь тупиком, и была пронизана промозглым холодом и терпким ароматом плесени. Такая затхлость никак не вязалась с утончённой торжественностью остальной Франции. Ну почему снова вонючая подворотня? Этот неудачник Шнайдер во вкусах недалеко ушел от своей предприимчивой коллеги.       На повестке дня цель – поймать и обезвредить. Не убивать. Задача непростая, но выполнимая. Осторожный крючок, одна девчонка и колкое чувство преследования. Так выполняют свою работу мусора – и как бы не хотелось это признавать, у них есть чему поучиться. Всего одна встреча, чтобы уйти с приятным чувством завершенной работы.       Григорий прекрасно осознавал с какой он здесь целью и что его сюда привело, поэтому он со вздохом выуживает из-за пазухи пистолет и медленно, с выверенной точностью, заводя за угол одну только руку, направляет дуло предположительно туда, где должен находиться заждавшийся его хитрый пес. – Прекращай свои выебоны и выходи, я безоружен.       Низкий хриплый голос и ровный тон заставляют Григория настороженно замереть, усмехнувшись одними губами. Хитрый расчётливый пес. Какую игру ты затеял?       Выдержав приличную паузу, Григорий с любопытством пятилетней девочки вполоборота выглянул из-за кирпичной кладки, которая осыпалась, когда он неаккуратно провел по ней корпусом. Еле заметный силуэт мужчины виднелся за высоким мусорным баком. Мигающий огонек сигареты тлел между его пальцев – Григорий прищурился, чтобы увидеть на широких кистях рук уродливые розоватые шрамы. Светлые, почти светящиеся в темноте подворотни глаза впивались в него пронизывающим холодом. Стэнли Шнайдер стоял, прислонившись спиной к отсыревшей стене и следил за ним, терпеливо, сосредоточенно. Григорий до конца вышел из-за угла и зеркально повторил его позу, освещая полумрак подворотни короткой вспышкой зажигалки. Его здесь ждали. Стэнли Шнайдер без сомнения был пуст, как мясной прилавок во время перестройки, но в этом совершенно точно должен крыться подвох. Или у Шнайдера просто не осталось на руках никаких карт? – Жучок. – хриплый голос раздается эхом. Констатация факта, ведь никто из них не удивлен, их обоих мало чем можно удивить, – Ты действительно надеялся, что я не замечу?       Надеяться – хорошее слово. Надеяться – это не быть уверенным в успехе. Да, он надеялся, но нет, он не удивлён. Любое дело требовало от него гибкости. Чтобы добиться результата нужно плыть по течению, нужно думать и действовать быстро, нужно перелетной птицей чувствовать откуда дует ветер и куда он тебя унесет.       Он был опытным взломщиком – для каждой двери у него находилось по десять отмычек, и даже если они не помогали – он просто снимал дверь с петель. – Значит, Марго тебя не впечатлила? – Григорий ловким движением переместил сигарету из одного уголка рта в другой, – нет, мне конечно сказали, что ты заднеприводный, но я как-то не поверил. Ну, знаешь... – он неопределённо пожал плечами, проведя взглядом по сереющему клочку неба над головой, – ты выглядишь нормальным.       Не подумайте, Григорий был вполне толерантным человеком. У него не было предубеждений по поводу тех, кого ему нужно убить.       Брезгливое выражение лица Стэнли за секунду сменилось мрачным недоумением. – Ай, – Григорий наигранно-виновато прицокнул языком, – это был секрет, да? Не волнуйся, если я как-нибудь захочу навестить твоего блондинчика из НАСА, буду держать язык за зубами. – Ты... – Стэнли сплющил сигарету зубами и половина ее безжизненно повисла, теряя редкие крошки табака. От силы, с которой он сжимал челюсти, могли раздробиться кости. Любой, кто заглянул бы сейчас в его глаза, не увидел бы в них ничего, кроме остекленелой ярости. – Эй, парень, полегче, – в гулкой тишине каменного тупика изо рта Григория вылетел удивлённый смешок, – знаешь, на обиженных воду возят. – а еще в жопу ебут, но об этой детали можно умолчать. Много чести голубому.       Звучным плевком Стэнли отправляет сигаретный обрубок на застаревшую затхлость асфальта. Даже на расстоянии этого полуметра, что был между ними, можно было ощутить исходящую от него тупую ярость. И если она искренняя – это хорошо. Ярость ослепляет. – Кто это? – Стэнли вперяет в него испытующий взгляд, – Кто твой наниматель? – Вот это вопросы! А пососать тебе не завернуть? – усмехается, выпуская изо рта облачко дыма. Григория, откровенно говоря, забавляла его реакция. Словно мышь, вздыбив шерсть, пытается казаться больше, чем она есть, – Ой, прости, тебе это, наверное, за радость? – Я твоему заказчику, кто бы он ни был, глотку перережу, – как бы самонадеянно это не звучало, Григорий ему даже немного верил. Жаль, что ничего этого не произойдет. Наверное, он просто дурачок – глупо давать обещания, которые знаешь, что не сдержишь.       Командир морских котиков – звучит пугающе, пока перед тобой не оказывается озлобленный, бегущий от собственной тени глупец, которому остается только таиться по углам, пока его не настигнет судьба; Григорий не боится, нет, но опасается только одного – последних ударов заходящегося в агональном дыхании зверя. – Резать устанешь, мальчик. Ты даже не представляешь, как много у тебя врагов.       Да, он был на свету, в невыгодном положении. Напрягало ли его это? Нет. Похищение под светом софитов? Драматично, со вкусом и в стиле Успенского. Не особо он любил светиться, но когда ты живуч, как ненавистный всем таракан, невольно становишься знаменитостью в криминальных кругах. А знаменитости положена слава – он готов взять ее деньгами. Выезд из США не входил в планы его ушибленной в детстве начальницы, а значит он вполне может затребовать любую сумму, которая только придет ему в голову.       Пока ему в голову приходит только то, что французские подворотни воняли ничуть не лучше американских или русских, и каким бы привычным к вони и грязи он не был, а всё-таки лежать на диване и прихлебывать коньяк ему нравилось больше. И чем больше он думал об этом, тем скорее ему хотелось наконец пришпилить загнанную дичь. – Пораскинь мозгами, может ты не перезвонил какой-то из своих хуястых шлюшек? Знаешь, петушня она такая, обидчивая.       Григорий играл на нервах – ему надоело стоять и ждать, пока Шнайдер наконец сделает хоть что-нибудь. Этот спектакль одного актера ещё не начался, а уже ему наскучил. – О, кстати, а где твой спутник? Нужно будет передать ему, чтобы не ждал тебя к ужину.       Григорий взвешивает беретту в руке, снимая с предохранителя. В голове эхом вторят аккорды – все идет по плану. – Что ты не...       Стэнли не успевает договорить – звук трех выстрелов разрезает воздух.       Пули врезаются аккурат в мусорный бак под его ногами. Стэнли улыбается.       По-пал-ся.       Григорий чувствует острую боль в предплечье – этот идиот всадил в него осколок винной бутылки, внезапно оказавшийся в его кармане, и выкрутил руку, заставив выронить пистолет.       Шнайдер, неосторожно наклонившись, чтобы его подхватить, сразу же получает по больному плечу – пистолет летит на землю, оказываясь вне зоны досягаемости обоих. Блять, у этого рыжего фетиш на эту руку или как?       Стэнли не дотягивается до лица, так что удар приходится в горло, заставляя наемника хоть на пару секунд завалить его ебало. Стэнли не успевает насладиться тишиной – через секунду он уже растягивается на асфальте, придавленный огромной рыжей тушей, видимо собиравшейся поработать пластическим хирургом и всё-таки вправить ему смещенную носовую перегородку. Скинуть с себя махину выше, пожалуй, даже Майка – а ведь Стэнли обычно смотрел Майку в шею – задача практически невыполнимая. Мощные кулаки обрушиваются на скулы, щеки, мажут по носу и Стэнли успевает закрыть глаза перед тем как туда влетит увесистая железная печатка. Стэнли боится представить каким разукрашенным он собирается появиться перед Ксено после такого длительного исчезновения – почти как в детстве.       На счастье Шнайдера, он видит блеск совсем недалеко, слева. Благодаря тому, что Григорий сосредоточился на его лице, телом Стэнли отползает в нужную сторону и пушка моментально оказывается в его руках, дуло направленно рыжему в шею, а Стэнли, всё-таки получивший пару раз по лицу, жадно ловит ртом затхлый воздух. – Вставай. И не вздумай ничего выкинуть, – голос жесткий, приказной, но сиплый, – От меня на 3 шага.       И Григорий встает, обтерев окровавленную кисть о свои голубые джинсы. Даже послушно отходит, все равно перекрывая Шнайдеру пути отхода.       Умно, конечно. Но наивно. В их мире прав тот, кто может прострелить тебе голову.       И идиотом будет тот, кто носит при себе всего один ствол.       Рука проворно ныряет за спину. Григорий все еще хочет верить, что они играют по его правилам. Надежда, Шнайдер, ничего хорошего не сулит. – Один-один, подловил. – он взводит курок уже второго пистолета, – Аргументы в пользу того, чтобы я не выстрелил первым, будут? – Неа, – одна рука висит, левая едва заметно в полумраке подрагивает, а глаза абсолютно спокойны, – стреляй. – Жизнь тебе вообще не дорога? – Нечем тут дорожить. – всё-таки самоубийца. Некоторые моменты теперь встают на свои места. – Ну-ну, – усмехается Григорий, – а твой блондинчик скучать не будет? – Переживет, – Стэнли не придает значения словам, не до конца понимает прав или нет, он просто отражает чужую усмешку, – Стреляй, мстить за меня все равно никто не будет.       В остром, нисколько не радостном оскале тяжело спрятать нарастающее раздражение. Старый, изворотливый пес знает, что его не убьют. Знает каждый момент, когда для этого было достаточно возможностей, и прекрасно понимает, что нужен живым. Черт, черт, черт, какое же дерьмо! Почему в тупике стоит Шнайдер, но в угол загнали его самого? Как дичь смогла обыграть охотника – или Григорий изначально неверно распределил роли? Как застрелить дичь, при этом оставив ее в живых?       В темноте, быстро сгушавщейся в подвортне, не было видно, как Стэнли нажимал на курок. Было видно как Григорий умело, но не идеально увернулся, как врезались в стену, которая секунду назад была у Стэнли за спиной, пули. Было слышно, как Григорий выплюнул по-русски что-то громко и порывисто. Выпустил еще несколько пуль в холодный мокрый камень. Знал, что просто тратит патроны. – Карма, – безразлично бросает Шнайдер, прежде чем скрыться за углом подворотни.       Блять. Впервые Григорий так сильно жалел, что формулировка задания ограничивает его в возможности пристрелить кого-то. Из дула пистолета едва заметно вылетает остаточный дым. Торс прошивает болью. А в голове тяжелым звоном мыслей и пульсацией разогнанной крови кипит чистая ярость. Этот педик так просто не отделается. Не в его, мать его, смену.

***

– У меня скоро будут пролежни на жопе. – Спенсер, развалившись, сидел на широком компьютерном стуле и неторопливо раскручивался на нем то вправо, то влево. Его взгляд был приклеен к потолку, словно там были написаны ответы на все интересующие его вопросы. Никто и не подумал обратить внимание на его порядком надоевшие всем комментарии. Каждый был занят своим чрезвычайно важным делом: пялился в стену, пялился в пол или пялился в телефон. Эрик за линзами своих солнцезащитных очков, возможно, даже спал. Тишина сдавливала стенки черепной коробки, а мышцы под кожей чесались от неподвижности. Спенсер выпрямился в своем кресле и вяло осмотрелся. Шарлотта сидела рядом, на таком же крутящемся стуле, и бездумно глядела куда-то мимо Спенсера.       В мёртвой тишине офиса только еле слышно клацали кнопки на телефоне Сэма. Время будто не двигалось с места. Спенсер с печальным вздохом посмотрел на свои высушенные бицепсы: – Так и этих красавцев потерять недолго... – А ты не пробовал ходить в спортзал вместо бара? – Шарлотта саркастично выгнула бровь и, вопреки своему тону, улыбнулась. – А где мне тогда соблазнять сексуальных цыпочек?       Спенсер шутливо облизнулся, на что Шарлотта показательно засунула пальцы в рот в знаке отвращения. Очень хотелось ее пнуть, но Спенсеру лень было тянуться до ее стула.       Секунды ползли, как подбитые черепахи, минуты ощущались длиной в целый час.       Сэм, сгорбившись над своим телефоном, ставил рекорды в тетрисе, а Гарри, приставив к своему стулу еще два, лежал, накрыв лицо журналом с какой-то выпендрежной машиной на обложке. Только спустя полчаса бездумного оглядывания офиса Спенсер понял, что Гарри под журналом тихонько посапывал. Ну, хоть кто-то здесь умеет наслаждаться бездельем. Был бы тут Стэнли, Спенсеру не было бы так тоскливо. Его хотя бы можно было развести на морской бой на желание – все равно он все свои корабли всегда расставлял по углам поля.       Их команда прекрасно знала, что работы у них не будет еще добрые недели две, но в угоду заеба многоуважаемому начальству, шестой отряд морских котиков обязан был каждый день по 4 часа отсиживать на базе. – И всё-таки, Эрик, долго мы будем сидеть и ждать чуда? Мы так умрем со скуки, – недовольно простонал Сэм. Он где-то нашел стопку исписанной бумаги, начал складывать из нее самолетики и аккуратной башенкой укладывать на журнал на лице Гарри. А малец не промах – так хотя бы руки чем-то заняты. Спенсер на стуле, как на самокате с сиденьем, подкатывается ближе к ни о чем не подозревающему сопящему товарищу, моментально превращая одиночный челлендж Сэма в соревнование. – Нужно отобрать нового члена команды, а дальше – проблема правительства. – Эрик следит за их ребячеством с неопределяемым выражением лица – он всё-таки все ещё в темных очках – и отодвигается от них подальше. Зануда, что поделать.       Они дружно, за исключением Гарри, печально вздыхают. – И всё-таки, нас здесь пытаются развлечь – Эрик садится на стол и звучно зевает, – вон даже допросы устраивают. – Ага, прямо выездной цирк, – Спенсер, не дыша, опускает на уже приличных размеров башню кривой самолетик. О допросах ему хотелось говорить меньше всего – и так настроение ни к черту, еще и эти мудозвоны из ФБР играют на последних выживших нервах. Одни и те же вопросы, одни и те же ответы, и, к великому удивлению федералов, расследование с места не двигалось. – А я так и не понял... – Сэм сосредоточенно сводил уголки листа, – В чем дело-то? Что такого важного выкрали? – Проект пяти недель, – не поднимая глаз, отозвалась Шарлотта. – Какие-то бумажки с каракулями инженеров, – перебил ее Спенсер. – Оружие против внешних угроз. – уточнил Эрик. – Как бы эти учёные не старались, но в самую жопу все равно отправят нас.       А то как же. Их не жалко.       Спенсер на долю секунды замирает. Мысль пролетела в голове – высокоскоростной ястреб, нужно постараться, если хочешь схватить его за хвост. Что же это было... Словно загремела цепь, надетая не на ту шестеренку. Он с усилием выдирает эту мысль из-под завалов бардака своего подсознания. – Погоди, Шарлотта... – она разворачивает корпус навстречу обращению, – Откуда ты знаешь название тех бумажек? Нам его не говорили. – Если ты чего-то не знаешь, это не значит что об этом не знает никто, – девушка небрежно пожимает плечами, мол, не ее проблема.       Спенсер раздраженно качает головой. Она понимает, что ее раскусили. Она как-то связана со всем этим, он просто пока не может это доказать. – Это просто отговорка. Вам же ничего не сказали об этом, да, парни?       Эрик и Сэм переглядываются. Гарри похрюкивает во сне, Сэм недоуменно пожимает плечами. – Брось, Спенс, может она узнала это от кого-нибудь еще... – Эрик, кажется, умышленно его осаживает. Что ж, замечательно.       Спенсер криво ухмыляется: – От сопливых федералов или от ученых докторишек лично? Эрик, ты себя-то слышишь? Это же полный бред!       Спенсер нервно взмахивает рукой, задевая неустойчивую композицию из бумажных самолетов. Та, печально прошелестев своим бумажным шорохом, приземляется на белую плитку. – На что это ты намекаешь? – Шарлотта угрожающе склоняет голову набок. – На то, что ты ведешь себя подозрительно. – Хочешь, чтобы я тебя заткнула? – Шарлотта вскакивает с места, Спенсер поднимается вслед за ней. Их взгляды встречаются: странно, что от количества напряжения между ними не возникает шаровая молния. Они настороженно замирают, как звери перед боем, на секунду им обоим кажется, что они и правда сейчас набросятся друг на друга. – Спенсер, а ты уверен, что твои обвинения правдивы? – по тону Сэма невозможно понять смеется он над ними или действительно пытается разобраться. – То есть в моих словах ты сомневаешься, а в том, что Стэнли, видимо, забавы ради, провернул ограбление века – нет? Такие у тебя мысли, Сэм?!       Спенсер очень скоро переходит на крик, словно громкость сказанного может убедить кого-то в его правоте. Если бы все было так просто, Спенсер в первый же день после случившегося прошёлся по штату с громкоговорителем.       Гарри, видимо проснувшийся от шума, медленно поднимается на стуле. Журнал шлепается ему на колени: – Что за ху-       Эрик перебивает его, уже успевший оказаться за спиной Спенсера: – Спенс.. – Да это просто смешно уже! Неужели вы все тут глухие?! – в выражении его лица начинает читаться отчаяние, когда он поворачивается к Эрику, – А ты? Ты с ней заодно, да? – Спенс! – Эрик, вслед за Спенсером, переходит на крик, – Тебе не кажется, что у тебя паранойя? – Правда, док, может навестишь мозгоправа? – крутит пальцем у виска Шарлотта. – Да завали ты уже ебало!       Спенсеру казалось, что его вот-вот разорвет на клочья от ярости. Когда он вместо товарищей начал видеть вокруг противников? Когда его товарищи начали видеть вместо него психа?       Шарлотта вместо того, чтобы разозлиться и наконец наброситься на него с кулаками только широко и понимающе улыбнулась. В ее тоне сквозила насмешка: – Ведешь себя точь-в-точь как Фред.       На долгую минуту Спенсер теряет дар речи. Этого не может быть. Фред просто не верил, что его друг мог быть виновником собственной смерти, он чересчур хорошо знал Дрейка, они вместе прошли столько дерьма, что многие не могли бы и представить, и поэтому Фред скорее бы закрыл себе уши, выколол глаза и зашил рот, чем принял правду. Но Спенсер не такой. Ведь так?.. Не мог же он потерять рассудок в погоне за мыслью, которая дает надежду, что Стэнли сможет вернуться? Он не готов видеть лицо Фреда в своем отражении, не готов признать, что эти слова – единственные, что смогли по-настоящему его задеть. Фреда с Дрейком уже давно нет, а они со Стэнли живы – и это их главное различие. – Послушай, Спенс. – Эрик с противной дружелюбной улыбочкой похлопал его по плечу. Что-то в его мимике было не так. – Сколько ты уже пашешь тут без отдыха? – его брови сходятся на переносице почти сочувственно, – Давай я открою тебе отпуск, отоспишься, увидишься с семьей... – Эрик, блять, ты сейчас серьёзно?..       Спенсеру будто зарядили прикладом по затылку. Какого хрена? Его списывают со счетов за его собственное мнение? За то, что ему не насрать на человека, который пару дней назад пил вместе с ними пиво и считал их своими друзьями? Порой ему казалось, что он один помнит, кто такой Стэнли. Оказывается, людям нужно не так много времени, чтобы выкинуть воспоминания о тебе из своей жизни.       Гарри смотрел на развернувшуюся перед ним сцену так, словно не до конца понимал проснулся он или нет – вот кому точно будто обухом ударили по башке. Шарлотта выглядела торжествующе, Сэм – озадаченно. Спенсер так, словно ему воткнули нож в спину. – Приведи себя в порядок, док. – Эрик до боли сжал его плечо. Спенсеру захотелось разбить свои костяшки об его переносицу. Но он сдержался. – Это приказ.

***

      Мелкие острые капли редко барабанили по уже смоченному, но все ещё пыльному асфальту. Стэнли не чувствовал их холодных прикосновений, Стэнли бежал, будто пытался обогнать силу притяжения, оказываясь на шаг впереди времени: и ему казалось, что дождь и правда не может его догнать, а только ровным ритмом отстукивает наступающие на пятки секунды, отмеряя отведённое ему в этом мире время и вытесняя из его головы все звуки, кроме этого мерного стука. Стэнли уже потерял больше получаса, петляя по закоулкам и поворотам тесных улочек, хотя даже не решил было ли это продуманным стратегическим ходом или данью уважения правилам ухода от погони. Но тяжело назвать стратегией единственную мысль, которая родилась у него в голове. Единственный логичный выход.       Приближаясь к светлому дворику отеля, Стэнли судорожно втянул носом пропитанный ароматом дождя воздух. От бега ноги горели, а плечо простреливало болью, но Стэнли не чувствовал ничего из этого. Словно его тело стало безразличной исправной машиной, которая выполняет положенные ей функции несмотря на поломки, пока не разлетится на мелкие детали, как только задача будет выполнена. Сейчас оно не имеет права его подвести.       Девушка на ресепшене как-то странно на него посмотрела, но Стэнли не задержал на ней взгляд дольше пары секунд – все не вовремя, все мысли сейчас не к месту. Холодная ясность ума вытесняет из головы паранойю, вытесняет назойливые "если", вытесняет вину и горькое на вкус сожаление – потому что кажется, что каждая минута промедления приближает снующую по городу опасность. Лишь бы не было слишком поздно.       Стэнли останавливается посреди коридора и боязливо оглядывается. Какое-то мерзкое, как переваренный комок кошачьей шерсти, и тяжёлое, как шасси асфальтоукладчика, чувство застряло где-то в горле, сдавливая пищевод вместе с трахеей. Он инстинктивно, в надежде найти точку опоры, возможные пути отступления, сжимает гладкую рукоятку чужого пистолета. В ней осталось еще, по меньшей мере, три патрона. Единственный способ защиты – в номере он не раздобудет даже порядочного ножа, осталось бы довольствоваться одними зубочистками.       Перед темным деревом двери Стэнли делает один глубокий вдох. Под тихий щелчок дверного замка заходит внутрь. – Нагулялся?       Ксено стоял, прислонившись спиной к углу у окна и глядя через застекленную дверь на темнеющую улицу. Убедившись, что с ним все в порядке, Стэнли позволил сердцу сжаться от облегчения. Захотелось покрепче его обнять и сказать, что все будет хорошо, чтобы успокоить свои разгоряченные мысли, но Стэнли сдерживается и утрамбовывает свои чувства под толстым слоем рабочей рациональности. Ксено не оборачивается, чтобы взглянуть на него, и это помогает Стэнли окончательно взять себя в руки. Он переоделся в уличную одежду, сложенный костюм-тройка лежал на пустой кровати. Собрался куда-то? Впрочем, сейчас это не имеет значения. Даже к лучшему. – Слушай внимательно, – Стэнли щелкает замком двери, запирая ее изнутри, – сейчас ты соберешь свои вещи, – подходит к застекленной двери на балкон и резким движением зашторивает ее, – поедешь в аэропорт, – Ксено наконец обращает на него внимание, как-то особенно растерянно хмурится и порывается схватить его за руку, но Стэнли резко отстраняется, – возьмешь билеты на ближайший рейс куда угодно – хоть на Гавайи, хоть в Лейпциг, но не домой в Америку, – запихивает ноутбук в сумку Ксено и только потом замечает, что испачкал его в крови, непонятно в своей собственной или рыжего ублюдка, – побудешь там пару дней и можешь возвращаться, – голос твердый, не терпящий возражений. Голос хорошо обученного солдата без чувств и эмоций, – понял меня?       Вместо ответа Ксено прячет лицо в ладонях, вжимая пальцы в блендую кожу на лбу. Он просто слишком много думает. А думать здесь нельзя. Надо действовать.       Стэнли сгребает костюм-тройку Ксено в не очень аккуратный ком и запихивает в чемодан. Если они еще когда-нибудь встретятся, Ксено его за это прибьет. Отвесит подзатыльник, как когда-то в школьные годы, когда Стэнли неаккуратно нес украденные из лаборантской физика реактивы, и заставит выгладить так, чтобы не было видно ни единой складки. Стэнли, конечно же, справится, а Ксено, конечно же, скажет, что скучал. Да, так все и будет. Стэнли скидывает со стола в сумку ручки, карандаши, исписанные вырванные из блокнота листочки, сам блокнот и ворох неубранных баночек и пузырьков. Бросает взгляд на потрепанный радиоприёмник. Сегодня он молчит, и Стэнли молчит вместе с ним. Механическими движениями застёгивает молнию, ставит сумку на пол, достает из кармана пистолет, перезаряжает и с тихим стуком выкладывает на стол. Черные пластиковые часы на стене неумолимо отсчитывают секунды. – Меня ты, скорее всего, больше не увидишь. – что-то внутри трескается от того, насколько безразлично холодным тоном Стэнли это произносит, – мой паспорт... – он на секунду мешкается, зажмуривает глаза в попытках удержать мысль, – спрячь где-нибудь в уборной аэропорта. Найду. – Какого черта, Стэнли? – голос у Ксено мертвенно тихий, едва различимый в тишине комнаты.       Стэнли не отвечает. Только берет в руки чемодан с сумкой и ставит их на выход, поближе к двери, чтобы еще раз окинуть номер взглядом и удостовериться, все ли вещи собраны. В комнате мертвая тишина и Стэнли кажется, что он посреди спокойного ровного океана, как капитан, стойко держащийся за штурвал, пока его медленно пожирает осознание приближающейся бури. На долгую минуту они с Ксено встречаются взглядами: холодные голубые глаза, в которых затишье океана и привычный армейский набор автоматизмов, с выразительными карими, потемневшими от злости и, если бы Стэнли мог в это поверить, боли, в которых можно укрыться от пронизывающего ветра и заледенеть под промозглым ливнем. Стэнли старается запомнить каждую морщинку вокруг его глаз, запомнить изгиб тонких губ и легкое подрагивание ресниц – кто знает, может это последний раз, когда он видит того самого человека, навсегда поселившегося в его сердце.       Стэнли хотел бы вложить в этот взгляд всю накопленную им нежность, но сейчас это лишнее, сейчас он хладнокровен, а его слова – приказ.       В голосе Ксено еле заметна дрожь: – Без тебя я никуда не поеду.       В голосе Стэнли твердость гранита. – Ксено, сейчас не до твоего ебучего упрямства! – Стэнли срывается на крик, хотя и понимает, что это ошибка: эмоциональная и, в первую очередь, стратегическая, – Просто свали от меня подальше, ты понял?!       После его слов из взгляда Ксено пропадает блеск невысказанной просьбы, черные глаза, вытягивающие из Стэнли клубок липких, царапающих сердце эмоций, вдруг смотрят на него с холодной, пугающе спокойной решимостью. Не в силах выдержать этот взгляд, Стэнли отворачивается, как маленький мальчик прячется от осознания того, что он натворил. Стэнли от стыда хочется разнести этот номер к чертовой матери, хочется довести это тело до потери сознания, зная, что каждое сказанное им слово нужно было сказать, даже если все клетки тела сопротивлялись, а язык не хотел двигаться. Голые эмоции пытаются выскользнуть между железных прутьев хладнокровной, но эффективной оболочки. Такую оболочку непросто ни пробить, ни обойти – она закалялась и совершенствовалась годами, вплетаясь в его ДНК, чтобы в нужный момент стать его твердой и работоспособной версией. Стэнли не хочет думать о том, что заметил, как худые руки Ксено мелко дрожат. Единственная истина, которая должна прокручиваться в мозгу – лучше оттолкнуть от себя, чем дожидаться взрыва, сцепившись в объятиях.       Сознание прошибает мысли предчувствием приближения чего-то, чего-то неизбежного и непреодолимого. В отеле словно появился инородный шорох, нехарактерная активность, как броуновское движение на планете без молекулярных частиц. Стэнли хватает со стола пистолет и, прижав его к груди, приближается к выходу.       Вслед за ним порывается Ксено, слабо хватая его за локоть: – Стэн.. – Тихо. – Стэнли прижимает ухо к темному дереву аккуратно, чтобы не ударилась о косяк расхлябанная дверь.       В коридоре глухо звучит знакомый голос и от него по телу пробегают мурашки. Приглушенный стук в дверь на два номера левее. Времени не осталось. Гребанное дерьмо... Стэнли был прав, когда рассчитывал на худшее.       Правой рукой, почему-то все еще не чувствуя боли, Стэнли толкает Ксено себе за спину, пытаясь защитить его хотя бы своим телом. Они стоят, затаив дыхание и слушая все то же мерное тиканье настенных часов и отзвуки тяжёлых шагов, доносящихся из коридора, которые не приглушает даже плотный ковер. В голове у Стэнли проносится одна единственная мысль, набатом бьющаяся о его черепную коробку – нужно выиграть время для Ксено. Сейчас он снова солдат одной цели, выполнение которой важнее его собственной жизни.       После трех отрывистых ударов за дверью раздается низкий, словно улыбающийся голос: – Добрый вечер, вы заказывали ужин?