Северная музыка

Первый раз это случилось в середине июня. Сначала была «Антропология», потом концерт в Александровском саду. Лето и солнце кружили голову; группа стремительно набирала популярность, становясь феноменом. Все впереди, наконец-то получилось! Ему бы порадоваться хоть немного, но с Андреем у них снова происходило непонятно что, и это чувство сводило его с ума. Андрей предложил нарисовать его, типа, настоящий портрет, и вот тогда-то оно и случилось. Опять. Снова. Как всегда внезапно, но вполне ожидаемо. Теперь позапрошлое воскресенье никак не шло у Миши из головы, он все время мысленно возвращался к нему. Вот же ж блядство. Хуже того, Андрюха еще и периодически выдавал свое фирменное «Не кушай свою ручку, пожалуйста!», убирал его руки от лица или невзначай касался волос, коленок, да чего угодно, блин, это было невыносимо, просто не-вы-но-си-мо. Но это еще не самый пиздец; пиздец случился, когда он позировал для Андрея в своей старой растянутой футболке Ramones. Они сидели на кухне их с Анфисой съемной квартиры (убого, засрано, но в кои-то веки светило солнце, да тут еще и Андрюха со своими карандашами). Миша успел посмотреть, что там нарисовал Андрюха — парадоксальным образом он получался красивее, чем в жизни, он уже хотел сообщить об этом факте Андрею, но вдруг замолчал, завороженный его работой. Он поерзал на месте, пытаясь пересесть поудобнее, всплеснул руками, отгоняя настырную муху, которая вломилась в открытую форточку. Он и сам не заметил, как старая футболка начала сползать с плеча. Потом вдруг поймал взгляд Андрея. Минут десять Андрюха сосредоточенно пытался рисовать, а потом не выдержал. Он со вздохом бросил на стол блокнот и карандаш. Приблизился, положил руки ему на плечи. Пару мгновений они смотрели друг на друга, а потом Андрей склонился и поцеловал его плечо, переходя дальше, к ключицам и шее. Миша вспомнил, как Андрей двигался выше, от шеи к той восхитительной точке за ухом, потом к виску… а потом просто взял и поцеловал его в нос. Он тогда аж задохнулся от возмущения, и сам притянул Андрюху к себе и поцеловал в губы — ну что за полумеры-то? Андрей медленно провел языком по его губам, — издевался, засранец, — и только потом скользнул внутрь. Миша ответил так, как будто от этого поцелуя зависела его жизнь. Хотя, в общем-то, так оно и было. Из прихожей раздалось громкое «ау, есть тут кто? Ребят, ребят-а-а!». С дружеских посиделок вернулась Анфиса. Она заглянула на кухню. Веселая, с ярким румянцем на щеках. — Сочинили что-нибудь новенькое? — спросила Анфиса, будто бы не замечая покрасневшего Андрюху и своего мужа, который сидел, уставившись в пол. — Да мы это… так, на самом деле разобрали пару текстов… — пробормотал Миша. — Ого, а это что? — взгляд Анфисы упал на рисунок. Она взяла блокнот, и нахмурившись, принялась его рассматривать. — Очень красиво, — наконец, Анфиса вынесла вердикт. — Андрюха тебя видит совершенно по-особенному. Миша почувствовал, что краснеет. Они никогда с ней этого не обсуждали, но он был уверен — Анфиса знает. Возможно, он сам ей все рассказал (только вот когда и при каких обстоятельствах, он совершенно не помнил). — Надо допилить, — Андрей забрал у Анфисы блокнот и захлопнул его. Принялся собирать карандаши. — Ладно, пойду я, а то мы чот засиделись, мне еще к маме надо заехать. — Что, даже чаю с нами не попьешь? — спросила Анфиса. — Прости, Фиска, в следующей раз обязом! — наигранно-бодро пообещал Андрей и сбежал в прихожую. Быстро натянул кеды, закинул блокнот и пенал в рюкзак, выскочил на лестничную клетку. Миша поплелся его провожать. На душе было гадко. Он не хотел, чтобы Андрей уходил. — Дюш, ты зачем сваливаешь, а? Он схватил Андрея за плечо, развернул к себе. — А ты сам как думаешь? — с досадой отозвался Андрей. Миша вдруг толкнул его к стене, навис над Андреем, пользуясь разницей в росте. — Ничего я не думаю, е-мое! Просто останься, блин! Он взял лицо Андрея в ладони и, чуть наклонившись, поцеловал. — Иди давай, тебя жена ждет, — с трудом оторвавшись от его губ, пробормотал Андрей. В его голосе прозвучали грусть, ирония и отчаяние — соната тоски по всему, что не сбылось. Миша молча нажал кнопку вызова лифта. А потом, развернувшись, пошел обратно. Было мерзко: будто они прощались навсегда. *** Миша часто вспоминал квартиру на Миллионной, улочки рядом с Эрмитажем, лето и их с Андреем — совсем юных, влюбленных в творчество и друг в друга. Вспоминал то место у Зимнего моста: иногда они пьяные спускались по ступеням к самой воде, Андрей прижимал его к гранитной стене и целовал. Их тени тонули в темной воде; воде не было до них дела. Время шло; вот они доросли до передачи по ящику. А их отношения с Андреем так и оставались чем-то эфемерным и нереальным — как дым последней сигареты промозглым летним утром. Впервые они поцеловались именно там, у Зимнего моста. Миха первый потянулся к Андрею. Тот ответил, забывшись, а потом резко отстранился в ужасе. — Мих… Миша замер, чувствуя, как липкий страх затекает за шиворот. Сейчас Андрей его ударит. Или еще хуже — уйдет, исчезнет из его жизни. — Я сделал что-то не так? — глядя себе под ноги, спросил он. — Нет, ты что… Как же мы теперь… — Андрей обнял его за талию и прижался к нему. Уткнулся носом в черный мишин свитер. — Не знаю, понятия не имею. И до сих пор не знал. Ощущение власти несбывшегося навалилась на него. Миша постоянно думал о параллельных реальностях: казалось, всегда существовали ветки с альтернативной развязкой. Если бы они еще тогда с Андреем решили быть вместе — просто шагнуть навстречу миру открыто и без сводящего с ума чувства стыда… но нет, тогда они оба испугались. Как же он заебался. От бесконечных попыток подавить собственные эмоции, от ненависти к себе. Безумно хотелось, чтобы все просто — раз — и закончилось; свет и звук вырубили, и он, воспользовавшись внезапно наступившей тьмой, сбежал, куда-нибудь подальше из этой жизни. Блядь, нет, не вздумай, надо все-таки доползти до репы. Миша нервно закусил губу, зажмурился. Ему хотелось, чтобы все замедлилось. Чтобы скованность и стеснение ушли на задний план и он хоть немного, но смог принять себя. Смириться с собой. Но у него не получалось. Тяга к не-жизни всегда побеждала, он просто не знал, как оправдать свое бестолковое существование. Ну что за чушь — хотеть смерти и одновременно хотеть жить, быть с Андреем и сочинять музыку (чтобы творчество, концерты и вот это вот все!), закрыть глаза и больше никогда не просыпаться. Его жизнь напоминала блуждание по лабиринту ненависти к себе. Изредка он видел свет, сияющий огонек во мраке, который освещал его путь. Но все остальное время он шатался во тьме. Резал руки, чтобы почувствовать себя живым и ненадолго вернуть контроль. Ввязывался в драки и защищал хмыренышей (несправедливость мира каждый раз оставляла порезы на чем-то метафизическом, душе, наверное?). Всего было слишком много, понимаешь, да? Мира, чувств, звуков, людей, зла, лицемерия, ненависти, любви этой ненужной и неуместной. Но никто никогда не понимал, разве что Андрей загадочным образом умудрялся. Шурик еще… Но даже Шурик не всегда врубался в тему. Миша периодически пытался объяснить себе свои чувства к Андрею, но каждый раз в голове всплывал только набор ассоциаций и мелодий: нечто трогательное, нежное и в то же время разрушительное, необходимое как воздух, как утренний рассвет. Нет, невозможно, надо закинуться немедленно, иначе башка взорвется нахуй. Вроде бы остались таблетки. От них станет легко и пусто, идеально, идеальное решение проблемы, блин.