Северная музыка

«Май-тай» привел Мишу в восторг. Он вертел в руках зонтик, рассматривал стакан на свет, уверял Андрея, что ничего вкуснее не пробовал. Ему наконец-то было спокойно; он даже принял душ и помыл голову, чтобы выглядеть чуть приличнее своего обыкновенного вида. Мятая черная футболка Ramones, драные джинсы и кеды. Лицо и руки у него загорели; нос и щеки еще сильнее усыпало веснушками — они так нравились Андрею… Он заметил, что местные парни на него поглядывают; это внезапно ощущалось приятно — когда был просто он, не сценический образ, не образ для друзей, знакомых, нужное подчеркнуть, который он примерял на себя, безуспешно пытаясь встроиться в общую канву. Андрей смотрел на него по-особенному, любовался что ли? Улыбался, как дурак. Свобода и ему вскружила голову. Хороший вечер, почти идеальный. Но потом к ним подошли. Симпатичные ребята, в общем-то, металхэды, оба в черном и коже, патлатые и явно дружелюбно настроенные. — Вы впервые здесь? — спросил один из них. — Да, — кивнул Андрей, — осматриваемся вот. — Ох, вы откуда? У вас забавный акцент. — Из России… Санкт-Петербург, — Андрей ужасно радовался, что смог связать пару слов. — Ничего себе, вас занесло. Как тебя зовут, чувак? — Я Андрей… — Энд ай эм Горшок! — вдруг выдал Миха и широко улыбнулся. Чуваки аж отшатнулись. — Господи, это что за ебаный фрик? Где зубы потерял, чудище? Миха стушевался, он половины не понял, но суть уловил. Здесь его внешность тоже всех шокировала — стоило ему открыть рот, и люди моментально менялись в лице, таращились как на уродца из цирка Барнума. Второй парень по-хозяйски приобнял Андрея за талию, желая обозначить свои намерения. — Ну правда, детка, пойдем, мы тебя угостим. — Ты чего творишь, мудила, он со мной! — Миша вспылил и резко толкнул навязчивого мужика под ребра. — Грабли свои уродские убери! — заорал он. Парень ничего не понял, но агрессию в свой адрес считал безошибочно. Он врезал Мише по носу — лениво, флегматично даже. — Ого, да он еще и бешеный. Отвали, взрослые разговаривают. От неожиданности и шока Миша оцепенел. Он застыл на месте, из носа лилась кровь. — Ты совсем охуел?! — Андрей аккуратно отодвинул Мишу в сторону и кинулся на обидчика. Началась потасовка; Андрей был один против двоих. Мише казалось, что весь мир затягивает в черную дыру. Мозг заклинило; на автопилоте он кое-как выбрался на улицу, пытаясь остановить кровавый поток из носа. Ебучий Ниагарский водопад. Он тяжело опустился на крыльцо закрытого магазина по соседству. Очень хотелось курить. Урод урод урод, — мысль начала пульсировать в голове, а потом воспряла, вырвалась из груди, как эмбрион Чужого; стало тяжело дышать. — Какое же ты ничтожество, даже Андрюхе на помощь не пришел, позорно слился, голова у него закружилась видите ли, паническая атака накрыла. Миша зажмурился и запустил пальцы в волосы. Его трясло; а мир давил, давил и орал прямо в ухо, ты невозможно убогий, ну и пиздец, стыд. Какое же ты говно позорное. — Мих? — голос Андрея прозвучал совсем рядом. Миша уставился на него. Андрею разбили губу и прописали в челюсть — на ней уже расцветал кровоподтек. — Меня вышвырнули, прикинь. Решили, что я агрессивный и еще чуть-чуть и они вызовут копов. Спасибо, блин, Шурику за рекомендацию, — наигранно-бодрым голосом сказал Андрей. — Угу. — Господи, ты весь в кровище. Ты как? Миша молчал. Андрей нервничал и суетился. Не придумал ничего умнее, как взять Мишу за подбородок и осторожно поцеловать. Лучше бы кровь стер. Какая тупая идея, — промелькнуло в мыслях, — ну и зачем ему это? Зачем ему я? Но потом Андрей мягко надавил Мише на плечи: он немного расслабился и послушно открыл рот, позволяя Андрею ласкать его языком. Он отвечал, чувствуя вкус собственной крови и рома. — Мих, эти челы просто мудаки с говном в голове, — отстранившись, произнес Андрей. Теперь его лицо было перемазано кровью, как растекшимся шутовским гримом. — Но они правы. Я реально фрик. — И что? Я тоже. — Ты хотя бы красивый. Зубы на месте, — Миша фыркнул. — Мои вон долго не держатся. Ладно, пошли отсюда. В номере вроде пиво еще оставалось. — Ты тоже красивый, — неловко произнес Андрей, — самый красивый человек, по моему скромному мнению. Миша ухмыльнулся. — Да ну тебя. Дурак ты, Княже. Андрей взял его за руку и они побрели обратно к своему хостелу. Идеальный вечер не удался. Ну, если повезет, в хостеле никого и они просто побудут вдвоем. Так и вышло. Миша вздохнул с облегчением. Совместное времяпрепровождение ему тяжело давалось. Он никогда не высказывал этого вслух, но Андрей все равно замечал. Последнее время он стал еще более рассеянным, от волнения зависал и начинал безбожно тупить. Андрей заказывал еду, покупал кофе на заправках и мерч в магазинах. Мише было ужасно стыдно — каждое простое действие для него превращалось в изощренную пытку. Андрей всегда ему помогал, но Миша чувствовал себя виноватым. Дюша ведь не обязан везде с ним таскаться и помогать с элементарными вещами. А еще Ренегат. Он что, подкатывает к Андрюхе? Да нет, чушь какая. Но чем больше Ренегат общался с Андреем, тем сильнее раздражался на Мишу, зло высмеивал его, зная, что он все равно не ответит. Миша терялся, когда на него давили: бессвязно бухтел или лез в драку… раньше напивался до потери сознания или резал руки (а еще ставился, но сейчас эта опция была недоступна). Иногда так хотелось вмазаться, господи, пусть все будет легко и просто, вот бы сбежать от самого себя, не чувствовать столько всего сразу, не бояться. Страх отравляет, душит, сковывает каждое движение. Он — сплошной страх, клубок щупалец-нервов, хтоническая тварь из темного леса сознания. Трезвость была мучительной. Реальность наваливалась на него со всей своей лицемерной жестокостью. Какие злые люди. Все они повзрослели и корчили из себя умудренных опытом. Он случайно подслушал разговор Машки и Ренегата. Тот бурно удивлялся, чего же такого Андрюха в нем нашел. Отличный вопрос, он и сам часто им задавался. — То есть, конечно, он неплохо сочиняет, — вещал Ренегат, — да и на сцене харизматичный, но в целом Миха это же просто какой-то пиздец. Супер странный, вечно бред всякий несет. — Саш, Мишка очень стеснительный и с тараканами в башке, а кто из нас не? А еще он совсем не знает английский. Ты бы как себя чувствовал на его месте? — О чем им говорить вообще? — не унимался Реник. Он рассуждал вслух и машины аргументы совсем не слушал. — Миха вечно в своих мирах, и Андрея туда тащит. В болото свое хтоническое. — Это кто кого тащит в свои миры! И вообще, тебе-то какое дело, блин? — разозлилась Маша. — Оставь ребят в покое. Ревнуешь, что ли? Реник фыркнул. — Да делать мне больше нечего. Но Миша знал — Ренегат и вправду ревнует. Вполне понимаемо. Андрей — добрый, веселый и отзывчивый. С ним было хорошо. А еще тепло и спокойно. Неудивительно, что и Реник к этому тянулся. Желал погреться в лучах солнца, которое Миша в глубине души считал своим. Но и тут у них все было… ну, не как у людей. Все, что происходило между ним и Андреем, парадоксальным образом отдаляло их друг от друга. Они оба боялись неприятия. Может, раньше всем было пофиг, и в питерской андеграундной тусовке все забили бы болт, но теперь их песни знали по всей стране, а их рожи мелькали по ящику. Это было даже хуже, чем желание обдолбаться. Постоянная, непрекращающаяся ломка. Миша даже за руку его не мог взять. Сидеть рядом тоже было опасно. Миша стал параноить еще и на этот счет, как будто ему тревоги в жизни не хватало. Он позволял себе совсем немного — коснуться руки вскользь, сидеть на одной кровати и например упереться ногой в андреевское бедро… Отец бы его убил, если бы узнал. Нет, сначала убил бы Андрея, а потом его. Отцовский голос звучал в мишиной голове каждый раз, когда ему хотелось взять Андрея за руку. Прижаться к нему покрепче, может, поцеловать даже. Но все, что им оставалось — это редкие моменты близости, вырванные из цепких пальцев страха. *** Они взяли пива и пошли на террасу. — Какой тут вид красивый. Залив этот… Не то что Лас-Вегас ебучий. Самое стремное место во Вселенной. А здесь глаз отдыхает, понимаешь, да? — Понимаю, Мих. — Вот только ты и понимаешь, — внезапно пробормотал Миша и глотнул пива. — Ты о чем сейчас? — Мужики те… просто озвучили очевидный факт. Я ведь и правда фрик. Даже для вас. Для тебя может чуть меньше, — он хмыкнул, — но вот ребята наши мнение тех чуваков разделяют, блин. Он озвучивал очень неуютные, неудобные факты. Миша заметил, как напрягся и нахмурился Андрей. Сколько раз он слышал о себе дежурное «А он точно не под веществами?» и дружный хохот. Нет, прикиньте, абсолютно чист, — его внутренне аж трясло от злости и обиды, — но лучше бы не был. Он пил только чай и кофе, периодически пиво — но даже тут не перебарщивал. Он просто был собой. Слишком задолбался, чтобы изображать из себя нечто социально приемлемое. В компаниях всегда находился какой-нибудь чел, с которого все угорали. Предметом для вечных шуток становился любой изъян. Маленький член, невнятная речь, альтернативная точка зрения. Это социальное правило он быстро усвоил. И проще смеяться со всеми вместе, пока не начали смеяться над тобой. Но вскоре он сам стал идеальной мишенью. Всем давно было похуй на его хорошие качества как музыканта и солиста. Замечали только его недостатки и слабости. С хирургической точностью препарировали черты, которые отличали его от других. — Ой, Миша опять вещает, — закатывал глаза Ренегат. — Че сказал? Не понял. Камеру мне только заплевал, пффф. Андрею тоже доставалось: когда он пытался разрядить атмосферу и успокоить и ребят, и разбушевавшегося Мишу, в ответ всегда получал дозу шуток из серии «Андрюх, а ты че, ему мамочка что ли? Или может папочка?!». Ренегат с радостью подхватывал тему: — То-то я смотрю, Горшку на телок похуй, конечно, когда тут Княже своей бицухой сверкает. От такого папочки я бы и сам не отказался. Удивительно, как шутейки Реника всегда попадали в точку. И он всегда при этом подмигивал Андрюхе. Андрей смущался и выдавал нечто примирительное и беззлобное, а Миша мечтал просто забиться в какой-нибудь угол и исчезнуть. Ебанутый Миша, вечно страненнький Миша, говорит всякие глупости, шутит невпопад. Чем старше они становились, тем больше непонимания он вызывал у них — правильных, всезнающих, со сформированной точкой зрения. Его всегда было удобно осуждать и ставить другим в пример — смотрите, как не надо. Это чувство преследовало его с самого детства. Отец всегда напоминал ему, какое он ничтожество и позорище. Все его интересы — убогие, друзья такие же мудилы, как он сам. И даже в тридцать лет ему не спрятаться от отцовского голоса и его бесконечных доебок. От маминых бесконечных «Мишка, ты чего завис, ты чего молчишь, ау, я к тебе обращаюсь». Наркота помогала на время заглушить чужие голоса. А потом перестала. Миша понял — с ним что-то не так глобально, и это уже не исправить. Он сколько угодно мог играть роли, но в глубине души оставался собой. Быть собой было ужасно. — Реник вон вообще как мой батя, ему только дай за чужой счет посамоутверждаться, — будничным тоном заметил Миша. — Заебало очень, Дюш. Домой хочу. — Иди сюда, — Андрей привлек Мишу к себе. Тот опустил голову ему на плечо и Андрей начал ерошить его волосы. — Ты реально не такой как все, Мих. Но это не плохо, понимаешь меня? Ты это ты. Родные тебя любят. Куча людей, которые слушают наши песни — тебя любят. И я… Миха вскинулся и внимательно посмотрел на Андрея. — Что — ты? — Я тебя тоже люблю. Миша вдруг нахохлился, сжался, уставился себе под ноги. Обхватил себя руками. — Такая любовь обычно плохо заканчивается. Андрей кивнул. Потом пробормотал: — Это ты хорошо сказал… ща, погоди-ка… Он достал блокнот из кармана жилетки и записал пару строк. — Знаю я что любовь такая не увенчается успехом, ах, была бы она другая, я б стал нормальным человеком! — Это ты щас придумал? — Ну да. — У тебя опять баба какая-то метафорическая в главной роли. Андрей усмехнулся и развел руками. — Е-мое, да я все понимаю, Андрюх. Если б ты прямым текстом написал, нас бы живьем сожрали, блин. Ты только представь, — Миша невесело усмехнулся, — Эх, блядь... кстати, я тебя тоже люблю, Андрюх, даже несмотря на то, что ты вместо меня в текст левых телок все время вставляешь. Они рассмеялись. Сверчки стрекотали как сумасшедшие. В воздухе разливалось тепло и аромат озона — со стороны гор медленно приближалась гроза. Мише казалось, что время остановилось и они останутся в этом моменте навсегда. Красиво и грустно, и отчего-то так сильно защемило сердце. Андрей сгреб Мишу в охапку и неловко усадил к себе на колени. Они сидели так, обнявшись, пока Миша вдруг не стал целовать его — со всем отчаянием, накопившемся в его беспокойной душе. Поцелуй с привкусом ветра дальних странствий. Горячий, жаркий, с ароматом океана и цветущих олеандров. Такое будет сложно забыть. И ты не забудешь, Андрюха, никогда не забудешь. Когда началась гроза, они забежали в комнату. Миша плюхнулся на свою койку, стащил футболку. Андрей понял все правильно — тоже избавился от футболки и, мягко надавив Мише на плечо, заставил его лечь. Они долго целовались; Андрей касался его, но слишком робко, нежно, как будто специально сдерживаясь. Мише вполне хватало этой простой ласки, но он понимал — Андрею наверняка хочется большего. Поэтому когда они отстранились друг от друга, чтобы отдышаться, Миша спросил: — Дюш, может ты хочешь… хочешь ну, эт самое, понимаешь, да? То самое, — прошептал он. Андрей покраснел. — Насколько то самое?.. — Ну, типа, совсем то самое. Блин, ну короче… чтобы мы, это… — Мишу заклинило. — Мих, а ты уверен? Ты вообще знаешь, как это происходит? — Кое-какой опыт был, угу. Теперь он тоже залился краской, потому что Андрею подробности знать было не обязательно. Да и разум предусмотрительно стер их из памяти. Андрея сразу напрягло его признание. Хуже того, он реально испугался, сразу почувствовал — история не самая приятная. — Тебя… тебя кто-то обидел? — едва слышно спросил он. Странно было видеть, как Андрей не находит слов. У него язык не поворачивался назвать вещи своими именами. Да, Дюш, я переспал с парой чуваков за дозу, и под кайфом было дело, но я ведь ничего не помню, так что не считается. Не считается же? — Ну, можно и так сказать. Я тогда был совсем невменяемый. Очень хуево, ломало ужасно, я почти ничего не почувствовал, и так кости будто из тела одну за другой вынимали. Так что пофиг. Андрей побледнел. — Мне… мне так жаль… — Ну а чего жалеть? — Миш… — Андрюх, ну ты чего. Будем мы ну это самое, е-мое, а то меня уже рубит, гроза эта, всегда в грозу спать хочется. Андрюха сел на кровати, обхватил колени руками. Он молчал; Миша никогда его таким не видел и ужасно испугался. — Ну ты чего, Андрюх… я не хотел тебя расстраивать, это очень давно было, я и не помню толком ничего… Миша сел рядом, обнял Андрея за плечи и попытался растормошить. — За тебя больно, пиздец, — выдавил Андрей. Потом сгреб Мишу в охапку и вцепился в него, как в огромную плюшевую игрушку. Начал гладить по волосам и шептать «люблю тебя, как же я тебя люблю». Слова Андрея доносились словно издалека. Миша слышал их и не мог сопоставить с собой. Это он обо мне? Меня? Он так чувствует? На каждое андреевское «люблю» приходилась тысяча аргументов «почему это неправда»… Вот ведь злоебучая ирония. Ему выдали сильное взаимное чувство, но инструкцию по эксплуатации приложили почему-то на английском. Миша пытался прочитать ее, но буквы предательски расплывались и никак не складывались в связный текст. Поискать бы перевод в словаре, но он, блядь, даже прочитать не может! Вот как это объяснить Андрею? Он ненавидит себя настолько, что осознанно отказывается от счастья. Стремится к счастью всем сердцем, но на пороге всегда делает шаг назад и уходит. И ищет, ищет, ищет без конца этот гребаный словарь.