Дно

      Жаркое, летнее солнце залило поле ленивым светом. Трава, уже успевшая вытянуться в полный рост, колыхалась под касаниями теплого ветра. Цветы усеяли собой всё поле: тут были и первые ромашки, и колокольчики, и высокие гордые люпины, кое-где виднелись скромные цветы незабудки и огромное количество луговых трав. Их названия Ши Цинсюань никак не мог запомнить, хотя его подруги частенько перечисляли их.       Юноша разлегся прямо на траве, пожевывая сладкий кончик сорванной травинки, и жмурился, глядя на проплывающие облака. Летом небо всегда такое огромное и настолько красивое, что за ним можно наблюдать бесконечно. Если долго-долго смотреть на него, то кажется, будто ты совсем крохотный и вовсе можешь в нем легко утонуть. Протяни руку — и небо поглотит тебя всего без остатка.       Приближался праздник Ивана Купалы, поэтому девушки в поле плели венки. После заплетенные причудливыми узорами цветы пустят вряд по воде, дабы понравившийся юноша обязательно позвал их вскоре замуж. Они затянули песню, красиво разбившись на несколько голосов, и Цинсюань невольно заслушался.       Подперев голову рукой, он бездумно наблюдал, как муравьи да жучки бегут по своим делам. Это у людей трудовая неделя осталась позади, а насекомые продолжали суетиться, пока длинный летний день это позволял. Наступило воскресенье, а значит, можно было ни о чем не думать, лишь наслаждаться летним беззаботным днем.       Ши Цинсюаню всегда казалось это несправедливым: почему именно лету нужно отдавать столько трудов. Пока тепло, хотелось гулять по полю, лаская травинки рукой, купаться в речке, ходить в лес за земляникой и черникой, а позже и по грибы. Но вся деревня упорно трудилась, чтобы зимой было что есть. Так заведено испокон веков и будет продолжаться дальше.       Цинсюаню не надо было работать как всем. Его старший брат был богатым и известным на весь поселок купцом, а потому мог обеспечить младшего всеми благами. Ему оставалось взять на себя женскую роль и следить за домом, так как брат был не женат, а хозяйством всё же заниматься надо было.       Двор у них был достаточно большой: и домашний скот, и огромные пшеничные поля, огород, садовые деревья. Из спелых плодов потом делалось вкуснейшее варенье и различные наливочки, знаменитые на все поселения вокруг. А также в их хозяйстве трудились работники, за которыми также надо было присматривать, пока брат решал свои купеческие дела.       Братья жили в деревне около десяти лет. Родились они совсем в другом месте, много выше по реке, где она разливалась огромным рукавом от берега до берега. Здесь же речка была только в самом истоке, не такая широкая и красивая, и всё равно притягивала Цинсюаня к себе.       Он любил воду, любил плавать, и очень расстраивался, что местные не привыкли купаться и лишний раз к реке не подходили. Собирая цветы, юноша дошел до зарослей камыша и остановился у берега немного понаблюдать за мирным течением.       Венок ему был без особой надобности. Сердце не лежало ни к одной из девушек ни в этой, ни в соседних деревнях. В этом году ему исполнилось уже шестнадцать лет, и о браке можно было подумать. Брат намекал периодически о необходимости выбрать невесту, но пока не настаивал. Ему для начала самому было бы хорошо жениться, но Уду почему-то не спешил, несмотря на уже достаточно зрелый возраст.       — Сюанюшка! — на плечо юноши легла рука одной из его подруг, что трудилась в их хозяйстве.       Брат не разрешал ему близко сходиться с работниками. Но Цинсюань не мог отказать себе в удовольствии общаться с приятными людьми: будь они простые или всеми уважаемые. Поэтому он ласково улыбнулся девушке, поднимая на нее зеленые, словно сочная трава, глаза.       — Сюанюшка, что это ты делаешь?       — Венок плету, — юноша показал ей то, что у него уже получилось, и повертел пока что незаконченный венок в руках.       — Ты что в ночь Ивана Купалы собрался с нами суженого звать? — девушка рассмеялась звонким смехом, но он вдруг резко оборвался, когда она рассмотрела венок. — Откуда ты взял цветок этот? Ни разу не видела ничего подобного.       Цинсюань провел пальцами по розовому цветку, о котором спрашивала девушка. Он и сам ни разу не видел таких. Множество острых розовых лепестков, длинный зеленый стебель, как у кувшинки. Похоже, что он тоже был водным и цвел на самой поверхности. Однако юноша нашел его сорванным и одиноко лежащим у берега реки, а потому подобрал и добавил к остальным, привычным ему цветам.       — Братец, неужто ты его из реки вытащил? — на лице девушки отразился неподдельный ужас. — Ты разве не знаешь, что она проклята? Выкинь скорее!       Она попыталась отобрать венок, но Цинсюань лишь легко рассмеялся. Убрав руки за спину, и наклонился к ее лицу и доверительно прошептал:       — А если я не верю в ваши истории про утопленниц и их сладкие речи?       Девушка оглянулась по сторонам, будто опасалась, что их подслушают. Поблизости не было и души, поэтому она спокойно села на мягкую траву. Тонкий пальчик поманил Цинсюаня опуститься рядом, плавные руки расправили праздничную юбку. Девушка положила на подол сорванные цветы для будущего венка и начала не спеша вплетать их.       — Можешь и не верить, но близко к реке не подходи и не трогай ничего странного, — проговорила она поучительным тоном старшей сестры, что пытается вразумить негодного мальчишку. — Ты ведь знаешь историю старой деревни и про не упокоенную душу девушки, что всё еще ищет своего суженого. Будь осторожен, братец. Вдруг она тут же забудет о нем, как только увидит твое милое личико и эти румяные щечки, — улыбнувшись, девушка схватила его за скулу, пощипывая ее. Словно перед ней сидел не барин, а маленький ребенок. — Все сестрицы будут плакать, если ты утонешь. Хотя мне больше твой старший братец нравится, уж прости.       Девушка вскочила на ноги и, смеясь, убежала к зовущим ее подругам. Цинсюань, потирая горящую щеку, проводил ее улыбкой и теплым взглядом. Вот егоза! Не сидится ей на месте совсем, и цветы свои для венка забыла.       Летнее марево постепенно снова овладело всем телом, расслабляя и погружая в сладкую, беззаботную негу. Юноша вытянул ноги к воде и лениво закрыл глаза. Где-то вдалеке переговаривались взволнованные праздником отроки, но ему двигаться совсем не хотелось. Так было хорошо просто сидеть и ни о чем не думать под теплым солнышком.       Мирную тишину нарушил тихий плеск воды и шуршание камыша, и Цинсюань невольно вздрогнул. Он никогда не был трусливым, но сейчас суеверный страх местных перед водой невольно передался ему, да так, что сложно было открыть глаза. Вдруг перед ним окажется чудище?       Воображение тут же нарисовало картину изуродованного водой тела утопленницы, что тянет к нему свои руки. И по коже пробежался неприятный холодок, вызывая мурашки. Всем своим естеством он почувствовал опасность, исходящую от реки, хотя разум говорил, что причин для страха нет.       До него долетали голоса и смех ребят с поля. Где-то рядом с правым ухом умиротворенно гудел шмель. Теплый ветер ласкал его волосы, рассыпавшиеся тугими прядями по плечам. И всё же под кожей поселился такой цепкий страх, что хотелось спрятаться, убежать. Вот только ноги будто примерзли к земле, и сдвинуть их с места было практически невозможно.       Камыши снова зашевелились, и Цинсюань наконец решился открыть глаза. Неужто это та самая девица пришла по его душу? Какое-то время он сидел неподвижно, взволнованно дыша и боясь шелохнуться. Но вся природа вокруг него мирно дышала летом, а из камыша так никто и не появился.       — Наверное, зверь какой попить пришел, — пробормотал Цинсюань, вытирая выступивший на лбу холодный пот. И тут заметил что-то розовое, лежащее недалеко от берега.       Приглядевшись, он понял, что это такой же цветок, который он находил уже ранее сегодня. Спустя пару биений сердца он всё же протянул руку и взял его. Будет неплохо добавить еще один такой цветок к своему венку.       Остролистый красавец украсил заднюю сторону венка, предавая ему завершенный очаровательный вид. Как вдруг раздался глухой резкий звук, будто кто-то тихо усмехнулся, а за ним — еле слышный плеск воды, словно рыба ушла на глубину. Цинсюань обернулся и посмотрел на речку: та мирно блестела под солнцем, плавно неся свои воды по течению вверх.       — Показалось, — пожал плечами юноша и побежал к веселящемуся на поле молодняку.       Вечером начались гуляния в честь праздника. Взрослые собрались за большими столами, накрытыми простой, но вкусной едой и уставленными различными настоечками да медовухами. Братья Ши, как хозяева, восседали во главе стола. Удмир, так брата звали местные, был в хорошем настроении. Он благосклонно общался с одним из мужчин, который выполнял роль его помощника, а иногда и заместителя.       Цинсюань не любил этого человека, так как считал его неискренним. Казалось, будто он никогда не имеет своего мнения и лишь делает всё по указке хозяина. Рядом с ним сидела его старшая дочь, Власта. Недавно ей также исполнилось шестнадцать, и по тому, как она улыбалась Цинсюаню, он мог догадаться, о чем у них идет речь.       Юноша досадливо осушил свою чарку с медовухой. Он любил брата и почитал мудрость и волю старших. И всё же мысль, что его женят без любви, была ему глубоко противна. Хоть открыто перечить брату он не мог.       Прогоняя тягостные думы, Цинсюань, провел пальцем по своему венку. Диковинный цветок стал настоящим украшением среди привычных полевых трав. Откуда же он появился? Может, кто из смелых парней залез в реку и сорвал своей подруге, а та испугалась и не стала брать? В любом случае, смотрелся он очень красиво и притягивал к себе взгляд.       — Это кто подарил тебе такой венок, — рядом с Цинсюанем на скамью опустилась Власта.        Подперев подбородок рукой, она лукаво и бесстыдно смотрела прямо ему в глаза. Цинсюань бросил беспомощный взгляд на брата, но тот лишь усмехнулся. Его гордо поднятая голова тут же отвернулась в сторону, будто Уду хотел дать понять, что придется разбираться самому.       — Я его сам сделал, — Цинсюань упрямо смотрел на свою чарку, поглаживая венок руками и не желая поворачиваться к Власте.       — Очень красивый, отдашь его мне, Сюанюшка? А я подарю тебе свой.       Юноша вскинул голову, не сумев сдержать быстрого, раздосадованного взгляда. Ему нравилось, когда его так ласково звали сестрицы-работницы. Но из уст Власты его имя на местный манер звучало как-то неправильно, неискренне, будто она не имела права так его называть.       Цинсюань огляделся по сторонам и опять невольно почувствовал себя здесь чужим, не на своем месте. Вроде, вокруг было всё, к чему он привык: вот сидят их работники, вот их дети играются рядом с лавками, вот стоит их добротный, большой дом, где он живет с малых лет.       Ранние годы Цинсюань помнил очень смутно. В памяти остались лишь непонятные отрывки, да большая река, по которой брат катал его в лодке. А вместе с тем и ощущение какой-то опасности, исходящее от Уду, которое прошло лишь когда они оказались здесь.       Цинсюань догадывался, что, скорее всего, их что-то прогнало со старого места. Возможно, у брата были враги или просто служба не задавалась. Уду не отвечал на его вопросы, отделывался лишь тем, что надо было им уехать и всё тут. Забудь, мол, про старое.       Цинсюань, может, и хотел его послушаться, но каждый раз, когда он видел свое лицо в отражении, не мог не заметить, что оно отличается от лиц местных. И вопросов становилось только больше. Почему он другой? Что стало с их родителями? Почему его иногда так тянет куда-то, будто он вовсе не принадлежит этому месту? Брат много чего не рассказывал ему, и это не могло не расстраивать юношу, да к тому же лишь подогревало его любопытство.       Уже почти весь молодняк побежал снова к реке разводить костры, чтобы прыгать через них. А затем девушки по старой местной традиции будут спускать венки на воду. Проклята река или нет, а традиции положено соблюдать.       Цинсюань прихватил чарку с остатками медовухи со стола и, коротко кивнув Власте, поспешил за остальными. Сегодня праздник, подумать о своей судьбе он сможет позже. Да и с братом можно всё же рискнуть поговорить. К этой девушке у него совсем не лежало сердце. Неужто брат будет настолько упрямым, что совсем лишит его выбора?       Дойдя до реки, он присел в стороне и стал наблюдать за веселящимися ребятами. Костер уже развели, но огонь пока был слишком высокий, и немногие решались перепрыгнуть через него. Тех же, кто рискнул, встречали громким улюлюканьем и криками.       На небольшую полянку около речки уже опустились сумерки, и высокая трава укрылась слоем густого тумана, скатывающегося с поля вниз к реке. Здесь же, наверху, из-за яркого огня было жарко. Летящее ввысь пламя костра не позволяло туману разлиться по находящимся рядом с ним людям, будто защищало и оберегало их от всех напастей. Цинсюань невольно залюбовался окружающей его картиной, его тяжелые мысли медленно отступали. Чужой он тут или нет, а природа и люди очень красивые, и ему с ними хорошо.       — Сюанюшка! Давай ты!       — Да, хозяин, попробуйте!       Юноши и девушки кричали со всех сторон, кто-то даже схватил Цинсюаня за руку, вынуждая подняться.       — Да мне и не с кем-то прыгать, — он растерянно огляделся на ребят.       Они прыгали через огонь парочками, желая проверить таким образом судьбу будущего союза. А сердце Цинсюаня всё еще было свободно, потому юноша немного оторопел от нежданного предложения.       — Можешь прыгнуть со мной, — позади него раздался голос Власты. Девушка протянула к нему руку и встала рядом.       Цинсюань даже не посмотрел в ее сторону. Повинуясь какому-то непонятному порыву, он выплеснул остатки медовухи в огонь, из-за чего тот с треском взметнулся вверх, и, разбежавшись, прыгнул через пламя один. Огонь лишь обдал его жаром, но оставил одежду и волосы нетронутыми.       — Вот так хозяин у нас, пример вам, трусишки, — рассмеялась одна из девиц.       Юноши тут же нахохлились в желании доказать, что они тоже ничего не боятся. Засуетились, становясь рядом друг с другом, чтобы прыгнуть через костер со своей парой или без, как уж повезет.       Цинсюань, взволнованно дыша после прыжка, с грустью посмотрел в свою пустую чарку. Из-за его порыва он оказался теперь без медовухи. И что это вдруг на него нашло? Пустая посуда полетела в сторону, а он снова обнял колени руками. Погрустневшие, налившиеся темной зеленью глаза бездумно наблюдали за веселящимися молодыми людьми.       Они так привыкли вести себя естественно в его присутствии, что не обращали никакого внимания на своего хозяина. Кто-то уже даже разбился на парочки и отошел в сторону от основной толпы, а Цинсюань почувствовал досаду на брата. Ему ведь уже перевалило за четверть века, почему бы не жениться именно ему? Насколько было бы лучше, родись он женщиной? Может, тогда Уду не стал бы так спешить? Ведь в семье уже была бы настоящая хозяйка, а не замена в его лице.       Тем временем девушки затянули песню и, сняв свои венки, стали приближаться к реке. Пора было спускать их на воду. По спине Цинсюаня невольно прошелся холодок, стоило прислушаться к словам:       В ночь ему не спится       Он бежит на звон       Заклинала жрица       Чтоб любви напиться       Нужно утопиться       Камнем лечь на дно       Нет, никак не понять ему местный фольклор. Зачем петь о таких ужасных вещах? В чем радость? Хотя пели девушки очень красиво. Одна за другой они опускали венки на воду и тут же отходили от речки. Боялись, что с ними может что-нибудь случиться, стоит кому-то из них замешкаться у воды дольше положенного.       Когда все венки уже плыли по течению, девицы закончили петь и, взявшись за руки, побежали обратно на полянку. Юноши присоединились к ним, и закружился веселый хоровод. Песня сменилась на куда более радостную, и настроение у всех тут же стало снова праздничным.       Цинсюань уселся спиной к реке, наблюдая за завораживающей его взор картиной. Молодые люди танцевали под огромным небом, усеянным уже выглянувшими звездами, а рядом с ними медленно догорал костер.       Всё же нравился ему праздник Ивана Купалы. Было в нем что-то мистическое и вместе с тем дарующее тебе надежду. Что-то неведомое заставляло поверить, что богам не всё равно до простых желаний смертных. Если ты хочешь быть с любимым человеком, ты можешь быть с ним. Лишь попроси и верь в лучшее.       Юноши и девушки, побрели обратно к деревне, затянули опять что-то тоскливое, от чего Цинсюаню захотелось плакать. На щеках появились редкие слезы, а острый слух уловил уже знакомый плеск воды. Однако разгоряченная медовухой и весельем кровь в этот раз придала юноше храбрости. Развернувшись к реке, он высоко поднял голову. Порыв теплого ночного ветра словно ласковым движением убрал его волосы назад, а луна мягко осветила юные, еще нежные черты лица.       До сегодняшнего утра он не верил ни в какие рассказы про проклятую реку. Всякое случается, и не всегда у событий есть мистические объяснения. Однако сейчас его воображение снова разыгралось. Казалось, еще немного, и камыш раздвинет костлявая, бледная рука, чтобы забрать его душу.       Цинсюань обернулся назад и увидел, что юноши и девушки уже скрылись в небольшом лесочке по пути в деревню. Ему тоже пора было уходить, но захотелось утолить появившееся вдруг любопытство. Он ведь будет осторожным и в воду заходить не будет, что плохого с ним может приключиться?       — Ну покажись, что ли, — тихо проговорил он, смотря на водную гладь. — Весь день наблюдаешь за мной, а показаться боишься. Неужто такая скромная? Только зря ты за мной охотишься. Я, кажется, как и брат, буду всю жизнь один, — только что Цинсюань собирался уйти, но теперь передумал. Тело само опустилось на землю, а тяжелая от раздумий голова склонилась на колени. — Мне ведь шестнадцать исполнилось недавно. Но мне так ни разу никто и не нравился. Никогда, представляешь? Хотя бы немножечко. Слушаю эти песни о любви, а сам не знаю, действительно ли так бывает, или всё это выдумки? Может, у меня и сердца-то нет?       Цинсюань нахмурился. Подобранной ивовой ветвью он водил по илистому берегу известные только ему одному узоры. И не сразу отреагировал, когда услышал низкий смешок, больше похожий на презрительное фырканье. Юноша замер, боясь поднять голову. Вся смелость его тут же улетучилась, обернувшись вязким, липким страхом.       Цинсюань с ужасом наблюдал, как вода ласкает носы его сапог, будто пробует его на вкус, прежде чем полностью проглотить. Казалось, еще чуть-чуть, и она накроет его с головой. Сейчас земля разверзнется под ним, и он провалится в руки хозяина этого надменного смеха. Боясь вздохнуть, Цинсюань из последних сил оторвал голову от колен и устремил взгляд туда, откуда шел звук, и следом задрожал еще больше.       Над поверхностью реки поднималась макушка какого-то существа. Под светом луны видны были лишь длинные, черные волосы, разметавшиеся вокруг по воде, и яркие, неестественного цвета желтые глаза. В темноте они светились, как маленькие огоньки. Нос и нижняя часть лица существа оставались под водой, что означало, что воздух был ему не нужен.       Взгляд был устремлен прямо на Цинсюаня. И только от его выражения можно было испустить дух. Столько в нем отражалось ненависти, презрения, но одновременно и какой-то разъедающей тоски. Существо какое-то время оставалось неподвижным и нырнуло обратно в воду. Поверхность реки снова стала безмятежной, будто и не было здесь никого всего мгновение назад.       Цинсюань усилием воли заставил себя подняться, надо было срочно уносить ноги. Кто знает, может, этот водный житель передумает отпускать его живым. Он поспешил к дому и тут же сорвался на бег. Его сердце бешено колотилось от быстрого движения, легкие разрывало огнем, но останавливаться было нельзя.       Только торопливо перепрыгнув одним махом скрипучие ступени крыльца, он позволил себе отдышаться и с опаской оглянуться назад. Родной дом казался спасением, нерушимой крепостью, которая обязательно укроет его от любой напасти. Вздох облегчения немного помог успокоить быстро вздымающуюся грудь. И следом, беря начало от трепещущего сердца, внутри начала разливаться какая-то непонятная, незнакомая ему ранее тоска. Будто он только что нашел что-то очень важное и тут же потерял.