Дно

      Следующие несколько дней прошли для Цинсюаня как в тумане. Он лишь выполнял свои привычные обязанности да готовился к предстоящей поездке, на которой Уду всё же настоял. Брат вызвался проводить его до соседнего города, чтобы проверить, что с ним точно всё будет в порядке. Цинсюань лишь дивился усилившейся заботе, но ничего не говорил. Рано или поздно Уду надоест дрожать над ним, словно наседке над цыплятами, и всё вернется на круги своя.       В день отъезда Цинсюань сел на коня и оглянулся в сторону реки. Впервые за последние дни он позволил себе окунуться в воспоминания про водного хозяина и их встречу. Кошмары прекратились, и вышло отвлечься от тяжёлых мыслей. Но внутри всё равно продолжала царствовать тоска, обхватив его грудь цепкой, упрямой хваткой ледяных пальцев.       Легкий порыв ветра будто ответил на мысли и принес с собой запах прохладной речной воды. Цинсюань поспешил отвернуться. Тем более что стоящий рядом с ним Мингуань, дожидаясь хозяина, снова показывал свой характер и всё пытался ухватить юношу за штанину.       Этому своенравному мерину не нравился никто, кроме Уду. Цинсюань с самого начала пытался наладить с ним связь, однако животное лишь фыркало и пыталось укусить, стоило немного отвлечься. Почувствовав на себе вес хозяина, конь тут же присмирел. Хватило одного небрежного шлепка по крупу, чтобы он раскрыл челюсть и отпустил зажёванную штанину.       Теперь братья могли двинуться в путь. Дорога им предстояла не такая уж и длинная. Когда солнце будет в зените, они уже достигнут городских стен.       Цинсюань весь путь держался за братом. Он был не таким уж хорошим наездником и хуже знал местность, потому старался не отставать и не выпускать из вида напряженную спину. Уду мчался так, будто кто-то его преследует, а Мингуань, успевший поскучать в конюшне, и вовсе рвался вперед. Чтобы не потерять их из виду, приходилось быть максимально сосредоточенным.       Зато движение тела помогло отбросить на время тоску. Цинсюань снова почувствовал себя живым и даже смог насладиться окружающей его летней природой и дорогой. С одной стороны было широкое, уходящее в горизонт поле, а с другой — небольшой лесок. Он так залюбовался переливающимися красками трав и цветов, что отстал от брата, но понял это только тогда, когда услышал приближающийся топот копыт и окрик Уду.       — Цинсюань! —  хмурая складка легла между бровей на лице брата и тут же исчезла, стоило Уду его увидеть. Однако грудь продолжала часто вздыматься, будто он сам бежал, а не проделал путь на коне. —  Держись рядом, не отставай.       — Извини, брат, — Цинсюань, желая сгладить ситуацию, виновато улыбнулся. Тревога, отступившая ненадолго, подобралась к нему снова. — Я засмотрелся на цветы. Посмотри, как красиво поле...       — Надо было тебе родиться девицей, — Уду перебил его и сверил высокомерным взглядом.       Он тут же развернул коня на путь к городу и тем самым оборвал их разговор. Цинсюань промолчал и лишь последовал за ним, не желая ни спорить, ни развивать эту тему. Кто знает, может, брат прав. Уродись он девицей, гляди, и не чувствовал бы себя таким неладным.       Братья продолжили путь. Вскоре перед их взором показался город, достаточно большой, порядка восьмиста домов. Нужный им находился ближе к центру: его хозяин занимал одну из главных местных должностей. Потому Удмир в свое время и наладил с ним дружеское общение — важные связи всегда помогут в торговых делах. Правда, сейчас помощь понадобилась иного рода: приглядеть за младшим братом.       Возможно, когда-то Уду придется перестать считать Цинсюаня ребенком, не способным справиться с жизненными обстоятельствами. Но слишком долго он уже прожил с ощущением опасности и ответственности за его жизнь.       Хозяин дома встретил мужчин на пороге и тут же проводил в трапезную, предложив отобедать после пути. Удмир уехал почти сразу, едва встал из-за стола; у него были еще дела в городе. Но обещал заглянуть на обратном пути. Впервые Цинсюань остался один в чужом доме без брата.        Он не боялся новых людей. К тому же глава дома и прислуга показались ему достаточно приятными людьми. Но всё же и дом, и весь уклад жизни были для Цинсюаня непривычными.       Хозяин провел гостя в отведенную ему, просто обставленную комнату и начал рассказывать про ярмарку, которую город собирался провести на этой неделе. Внезапно в комнату постучали. На пороге стоял юноша-слуга; в руках он держал поднос с кувшином и глубокой миской для умывания.       — А, это ты, Минеслав, проходи, — хозяин дома повернулся снова лицом к Цинсюаню и обратился уже к нему: — Я распорядился выдать тебе личного слугу, чтобы ты не грустил, пока я занят делами. Он покажет тебе всё и расскажет, а мне позвольте откланяться.       Он похлопал ободряюще Цинсюаня по плечу и на мгновение сжал его. Беспокойный взгляд задержался на юном лице, будто хозяин хотел сказать чуть больше. Но тряхнув головой, он молча вышел из комнаты.       Удивленный этой заминкой, Цинсюань проводил взглядом закрывающуюся дверь и неловко замер. Брат был достаточно богат, но личных слуг у них никогда не было. Идея, что кто-то будет прислуживать в обычных, повседневных вещах, казалась неудобной и даже дикой.       Цинсюань обернулся. Стоящий к нему спиной слуга молча расставлял на столе принесенные вещи. Желая прогнать смущение, Цинсюань постарался искренне улыбнуться.       — Спасибо за заботу, но помощник мне не нужен. Не буду тебя напрягать: ты можешь быть свободен.       — Уверены, сударь?       Низкий голос прозвучал так знакомо, что Цинсюань почувствовал, как по спине прошелся уже привычный холодок. Этого не может быть! Наверное, показалось. Как он мог оказаться тут? Мысль была абсурдной, и от нее было и страшно, и волнительно.       Однако слуга не дал ему долго разбираться в чувствах. Он развернулся, подтверждая догадку — перед Цинсюанем стоял водный хозяин собственной персоной. Только теперь его волосы были собраны в хвост, лицо отливало белизной, но уже человеческого оттенка, а вместо рыбьего хвоста виднелись обычные ноги.       Цинсюань настолько увлекся разглядыванием человеческого облика водяного, что не сразу заметил самое важное. Тот неотвратимо приближался.       — Я же предупреждал, что не сбежишь, — в голосе водяного слышались самодовольство и издевка, а вместе с тем обида. И Цинсюань почувствовал непонятную потребность объясниться.       — Я не сбегал. Просто брат настоял, чтобы я уехал, — он осекся, ощущая глупость своих оправданий.       Опять прячется за спину Уду… Цинсюань повернул голову к двери в попытке скрыть волнение, но краем глаза всё равно следил за водяным.       Тот лишь неопределённо хмыкнул и отвернулся, вдруг начав раскладывать вещи, привезенные Цинсюанем. Картина настолько ошеломила его, что он не сразу смог отреагировать — лишь стоял, раскрыв рот, и смотрел, как его рубахи бережно сворачивают и одну за другой кладут в сундук.       Будто очнувшись, он резко шагнул к водяному, чтобы забрать свои вещи из его рук.       — Зачем ты это делаешь? Я сам!       Цинсюань схватился за край рубахи, но получив уничижительный взгляд, отдернул руку. Ему ничего не оставалось, кроме как отойти и прислониться к столу, не мешаясь.       — Но как ты..? Почему ты тут?       — Скажем так, хозяин этого дома мне кое-что должен. И я бы не советовал доверять ему.       — Но почему у тебя… ноги? — Цинсюань решил позже подумать над услышанным. Сейчас его куда больше интересовали метаморфозы, произошедшие с новым знакомым.       — О, я еще и не это могу, — водный хозяин выпрямился и тихо рассмеялся, бросив на него мимолетный, лукавый взгляд. Миг — и его лицо снова стало безразличным. — Впрочем, сам увидишь.       — Минеслав — твое настоящее имя?       Обещание показать, на что он способен, звучало грозно и увлекательно, но сейчас Цинсюаня волновало случайно услышанное имя. Он верил, что оно может многое рассказать о носителе и даже предсказать судьбу. Ему очень хотелось узнать хоть что-то настоящее о существе, которое сидело перед ним на корточках у сундука.       —  Так зовут меня местные люди. Как и ваши называют твоего брата «Удмир».       — Откуда ты знаешь про брата? Как тогда тебя зовут на самом деле? — не унимался Цинсюань, пытаясь удовлетворить свое любопытство.       Но на этот раз водный хозяин проигнорировал вопросы, видимо, решив, что откровенностей на сегодня хватит. Он уже закончил с вещами и опустил крышку сундука. Перед тем как она закрылась, Цинсюань заметил: поверх его рубах мелькнуло что-то розовое, похожее на тот цветок, что он находил у реки. Эту загадку он также оставил на потом, сосредоточив всё внимание на водном хозяине. Тот уже стоял у двери и с насмешкой смотрел ему в глаза.       — Кланяться не буду. Довольствуйся тем, что я порой буду изображать твоего слугу. Не многим выпадает такая честь. Зайду еще вечером, не скучай. Уверен, тебе есть чем себя занять и над чем подумать.       С этими словами водяной ушел, а Цинсюань остался один. Он озадаченно сел на кровать, не отрывая взгляда от закрывшейся двери. Туман последних дней, который позволял ему быть в вялом, неживом состоянии, теперь рассеялся. В голове снова творилась неразбериха, но теперь к ней примешалось жгучее любопытство.       Возможно, всё дело было в том, что он гостил в чужом доме. Потому мысли о брате отступили и теперь его не волновали. Ему хотелось разгадать загадку диковинного водного существа, которое, оказывается, могло становиться человеком. Цинсюань никак не мог понять, что от него нужно, да и чему это всё?       Водяной говорил загадками и будто иногда с ним заигрывал. Хотя, наверное, так только казалось. Он же не девица, чтобы с ним заигрывал другой юноша, пусть и такой необычный. Может, водяной пытается его так запутать, чтобы Цинсюань потерял бдительность и угодил в расставленные сети. Какой-то конкретной опасности для себя он пока не видел, но всё же надо быть настороже и поумерить свое любопытство.       Цинсюань не знал, чем себя занять — в противовес словам неожиданного слуги. Дома у него была работа, а здесь он остался наедине с мыслями, которые смущали больше, чем вносили ясность. Он не нашел ничего лучше, чем побродить по небольшому саду за домом, где росли в основном фруктовые деревья. Городской дом не мог похвастаться лучшими условиями, но Цинсюань был рад и этому.       Не спеша обойдя сад, он завернул за угол дома. На крыльце сидел Минеслав, а на его коленях вальяжно расположился черный кот, которого ложный слуга лениво почесывал. Тот подставлялся под ласку то одним, то другим боком и громко урчал, жмурясь от удовольствия.       Цинсюань с детства любил животных, потому тут же подошел к ним, желая присоединиться к их ласке и заодно занять себя.       — А говорят, коты чувствуют нечисть и шипят на нее, — улыбнулся он, почесывая щечку довольного урчащего зверя. — Но, возможно, они просто любят рыбку, поэтому для тебя делают исключение.       Слова слетели с губ, и лишь тогда Цинсюань осознал, что сказал, и следом замер, ожидая реакции. Он брал руку, скрестив их за спиной, и нерешительно посмотрел на водяного — прямо в желтые глаза, полные зла и недовольства. Тот смотрел так, будто хотел избавиться от него здесь же.       — Забыл, с кем говоришь? — наконец процедил он сквозь зубы, не отводя острого взгляда, который резал без ножа.       — Извини, не подумал. Не хотел обидеть, — Цинсюань протянул руку к его плечу, желая дотронуться, но водяной отстранился.       — Иди в дом.       Цинсюань лишь молча кивнул, ругая себя за несдержанность, и сжал губы от досады. Понурив голову, он вошел в дом и осторожно прикрыл за собой дверь. Но тихий смешок заставил его обернуться и посмотреть в щёлку на водяного и кота.       — Рыбку, значит, любишь. Ну пойдем, покормлю, — водяной встал, спустил кота на землю, и они вдвоем неспеша побрели к воротам.       Цинсюань плотно закрыл дверь и прислонился к ней, невольно улыбаясь. Ну как его понять? Сначала грозится убить, а потом отпускает; говорит, что он никуда не убежит, а затем бережно складывает его рубахи в сундук. Рычит за неосторожное слово, а через миг ласкается с котом.       Цинсюань никогда не любил загадки, предпочитая им мистические сказания. Но сейчас это диковинное водное существо заняло все его мысли. Все его стремления обратились в его сторону. Он чувствовал, будто разгадка природы водяного может спасти его самого — позволит сбежать от своей реальности и избежать того, с чем он не хотел мириться.       Удмир, как и обещал, заехал на ужин, но после сразу собрался уезжать. Он отошел к воротам с хозяином, чтобы поговорить о чем-то важном в стороне — так, чтобы Цинсюань не слышал. Тому и не было интересно. Он лениво смотрел в окно, одной рукой поглаживая кота на коленях, другой подпирая подбородок.       Брат договорил, кивнул на прощание, сел на коня и тотчас поскакал прочь. Цинсюань перевел скучающий взгляд на закрывающиеся ворота, но внимание его привлек Минеслав. Тот стоял поодаль от других. Его лицо, устремленное вслед удаляющемуся Удмиру, было перекошено от гнева, руки скрещены на груди. А взгляд еще более не предвещал ничего хорошего.       Сердце Цинсюаня сжалось от дурного предчувствия. Он вскочил, забыв про кота на коленях, и, сброшенный на пол, тот обиженно мяукнул. Пока Цинсюань извинялся перед ним, поглаживая по холке, Минеслав исчез из виду.       Цинсюаню ничего не оставалось, как вернуться в свою комнату, обдумывая увиденное. Получается, этих двоих что-то связывало в прошлом? Если так, тогда понятно, почему водяной знает, что Удмир — не настоящее имя брата. Возможно, и он сам оказался впутан в эту историю из-за тех старых событий. Но что же могло произойти?       Погруженный в мысли, он открыл дверь комнаты. На полу стояла широкая бочка с низкими бортами, наполненная горячей водой. Водный хозяин, уже абсолютно спокойный, раскладывал на столе полотенце и принадлежности для мытья. Услышав звук открывающейся двери, он слегка обернулся, бросив на Цинсюаня мимолетный, нечитаемый взгляд.       — Это мне? — Цинсюань подошел к воде, теребя завязки рубахи.       — Ну не мне же, — усмехнулся водяной, наконец разворачиваясь к нему лицом. Но лучше бы он этого не делал: пристальный взгляд желтых глаз слишком смущал и нервировал. — Или ты решил, что я хочу помыться, пока ты засыпаешь? Никто не будет топить баню ради тебя одного, но после дороги тебе стоит смыть с себя пыль.       — Спасибо, — он нерешительно помялся на месте, переводя взгляд с бочки на водяного. — Ты будешь присутствовать?       — Я же твой временный слуга, это моя обязанность, — губы водяного растянула нахальная улыбка. Он явно наслаждался положением и сменой эмоций на лице Цинсюаня. — Ты что, стесняешься? Могу отвернуться.       Он лишь кивнул, чувствуя, как по щекам разливается румянец, и радуясь слабому свету свечей — они помогали скрыть смущение. Водяной презрительно фыркнул, но всё же отвернулся, скрестив руки на груди.       — Какой в этом смысл, если потом я всё равно тебя увижу?       — Тогда я буду мыться в одежде, — Цинсюань снова натянул штаны, которые успел уже приспустить, и шагнул к бочке, занося ногу над бортиком.       — Тц, что за ребячество, — водяной резко развернулся, толкнул его ладонью в грудь, развернул спиной к себе и быстрым движением стянул с Цинсюаня рубаху через голову. Следом полетели на пол штаны; водяной тут же поднял их, чтобы отнести прачке.       Цинсюань воспользовался моментом, пока на него не смотрели. Прикрывшись руками, он залез в бочку и быстро сел в воду.       — Ах, вода как кипяток! — невольно вырвалось у него.       Водяной ничего не сказал, лишь погрузил палец в воду и слегка провел им, задев ногтем нежную кожу бедра — случайно или намеренно. Цинсюань вздрогнул и инстинктивно схватил его за запястье, прижав ко дну бочки. Вода вокруг становилась прохладнее и приятнее.       Он повернул голову и вперился в желтые глаза, такие близкие сейчас к его собственным. И что его так взволновало? Водяной не отнимал руки, позволяя Цинсюаню делать, что хочется. Черная бровь медленно поползла вверх, будто спрашивая, не соизволит ли Цинсюань наконец отпустить ладонь и просто помыться. Тот, придя в себя, разжал пальцы и тут же отвел взгляд.       — Спасибо, так лучше, — пробормотал Цинсюань, стараясь смотреть на свои колени и не вертеть головой.       Возможно, у него получилось бы просидеть так до конца этой пытки, что называлась «смыть пыль после дороги», но у водяного были другие планы. Тихо усмехнувшись, он поставил за его спиной небольшой табурет, неторопливо засучил рукава и тут же вылил ему на голову воду из ковша. Пока Цинсюань отфыркивался, водяной начал осторожно намыливать его волосы.       Когда-то давно, в детстве, его мыл брат. Это никогда не казалось чем-то смущающим — просто необходимость. Всем надо было очищать тело от грязи, и брат помогал, пока он не научился мыться сам.       Однако прикосновения водяного были иными. Они отличались от действий Уду и больше походили на интимную ласку. В ответ на них поднималось странное, но приятное волнение в груди. Холодные пальцы, бережно массирующие кожу головы, скользили ниже — по шее, плечам, лопаткам. Их касания были такими приятными и расслабляющими...       Цинсюань не заметил, как закрыл глаза, впервые отдаваясь наслаждению от такой близости. Его губы приоткрылись, дыхание участилось. Он так расслабился, что прислонился затылком к плечу водяного и шумно выдохнул.       Тот замер, прекратив все движения. Цинсюань мгновенно пришел в себя, осознав, что снова делает что-то недозволительное. Он резко дернулся вперед, к коленям, и осторожно обернулся.       Водяной всё еще сидел с протянутыми руками, под которыми только что были его плечи. В тусклом свете свечей его взгляд казался немного потерянным и даже мягким.       — Прости, я слишком расслабился, — Цинсюань заметил мокрое пятно от своих волос на рубахе водяного.       Он вскочил, схватил со стола полотенце и протянул ему. Но водяной не спешил забирать его. Он лишь медленно скользнул взглядом вниз по его обнаженному телу и снова поднял глаза к лицу. Выражение его медовых глаз стало хищным, а губы тронула усмешка.       Только сейчас Цинсюань вспомнил, что стоит совершенно голый. Он прикрылся полотенцем, желая провалиться сквозь землю, чтобы избежать этого изучающего взгляда — и в то же время смутно радуясь, что, кажется, пришелся по вкусу.       — Тебе идёт вода, — тихо проговорил водяной, не сводя с него искрящегося взгляда, и поднялся. — И не бойся, я привык быть мокрым.       Он усмехнулся, но как-то не твердо — будто положение хозяина ситуации поколебалось, и сцена смутила его самого. Цинсюань обернул полотенце вокруг бедер и ступил на пол, освобождая бочку. Небольшая растерянность водяного помогла и ему избавиться от неловкости. Чувствуя себя теперь увереннее, он решил проверить догадку.       Он выпрямился, расправил плечи и, стоя перед ним почти обнаженным, поднял взгляд на водяного.       — Дальше я справлюсь сам, ты можешь идти.       На лице водяного мелькнули удивление и растерянность, но он быстро скрыл их под привычной маской равнодушия. Пожав плечами, он коротко взглянул на Цинсюаня и поспешил уйти.       Вскоре постучали слуги и забрали бочку с водой. Едва они ушли, Цинсюань упал на кровать, закрыв лицо руками. Перед ним снова встал образ водяного, который смотрел на его тело, будто видел нечто прекрасное. И в нем зашевелились новые, незнакомые чувства.       Что-то горячее обожгло живот и поднялось к груди, превратившись там в теплый, волнующий комок — будто у самого сердца устроился котенок. Неужели именно об этом поют в тех песнях, что он слушал с детства? Так начинается любовь? Или он снова выдает желаемое за действительное?       Эта мысль отозвалась в груди уколом боли и страха. Но он тут же отогнал неприятное чувство. Даже если всё кончится плохо, он хочет знать. Хотя бы раз в жизни — узнать, каково это, любить.