Мы не можем

Carve your name into my arm Instead of stressed, I lie here charmed 'Cause there's nothing else to do Every me and every you

Злость гнала Вэй Усяня все дальше и дальше, пока он не начал валиться с ног от усталости. Кое-как найдя в себе силы добраться до постоялого двора ближайшего города, он понял, что денег у него с собой нет. Вэй Усянь извинился перед хозяйкой и сказал, что готов отработать пребывание здесь или лечь где-нибудь в сарае. Та разрешила остаться в одной из комнат и даже накормила завтраком с утра, а в качестве оплаты потребовала сходить с ее сыном на охоту, пополнить запасы мяса. С заданием он справился быстро, и хозяйка даже дала еды и вина в путь. Через три дня Вэй Усянь уже был на приличном расстоянии от земель Гусу. Запал прошел, и он начал жалеть, что так вспылил. Обвинил Лань Чжаня в том, что тот отказывается разговаривать, а сам сбежал куда подальше, еще и убедился, что найти его никто не сможет. Ни о какой ночной охоте речи и не шло, нужно было возвращаться. Лань Ванцзи все поймет, они спокойно поговорят и вместе вернут отношения в прежнее русло. Но перед возвращением Вэй Ин решил, что надо сделать подарок мужу в качестве извинения. Денег у него с собой все еще не было, да и не сказать, что Лань Чжань нуждался в чем-нибудь. Все, что о его предпочтениях знал Вэй Усянь, это любовь к кроликам, цветам и самому Вэй Усяню. Что ж, хорошо, что цветы можно будет позаимствовать у кого-нибудь. Вэй Ин устроился под раскидистым деревом, вооружился небольшим ножиком и парой толстых палок, которые он нашел по пути. Невольно перед глазами возникло воспоминание, как маленький А-Юань радовался, когда Вэй Усянь вырезал для него бабочку. Конечно, она получилась не такой красивой, как у торговцев, но Сычжуй тогда был по-настоящему счастлив. Фигурка с первого раза не получилась, вышел только один кролик, когда Вэй Ин рассчитывал вырезать двоих. Во второй раз ему не удалось изобразить переплетенные ушки. Зато третья фигурка вышла идеальной, словно материализовалась из мыслей Вэй Усяня. На подходе к резиденции ордена Лань он сорвал несколько желтых роз и быстро скрылся, пока не появились их хозяева. Он так хотел увидеть Лань Чжаня, что практически бежал до ворот. Практически у дверей цзиньши Вэй Ина остановил Лань Сычжуй, и — Вэй Усянь мог поклясться — вскрикнул. Юноша объяснил, куда ушел Ханьгуань-цзюнь, уверив, что сейчас же сообщит тому о возвращении мужа. Вернувшееся хорошее настроение как рукой сняло. Вэй Ин снова чувствовал себя виноватым, но вместе с этим в душе зародилась пока неясная и несформировавшаяся, совсем невесомая, тень раздражения. Не прошло и минуты, как Лань Ванцзи появился на пороге своих комнат. Талисман перемещения. Вэй Усянь был удивлен, но одновременно с этим польщен, что ради него использовали талисман. Лань Чжань тут же заключил его в крепкие объятия. Ощущение тепла и комфорта настолько поглотило Вэй Ина, что тот даже забыл о подарке. Вспомнив, он тут же потянул Лань Ванцзи в дом, где достал из цянькуня сначала цветы, засуетившись в поисках вазы, а потом и фигурку. — Мы договорились не говорить «спасибо» и «прости», поэтому я решил принести извинения таким образом. Я понимаю, что это мелочи, но эти кролики — это мы с тобой. Пока они рядом и держаться друг за друга, мы с тобой будем вместе. Вэй Усянь хотел сказать что-то еще, но был прерван нежным поцелуем. Жизнь вернулась в прежнее русло, и целый месяц они жили в гармонии и понимании. Пока Вэй Ин опять не исчез, ничего не сказав.

***

Совет кланов, до которого оставался всего один день, проходил в Гусу, что немного успокаивало Лань Сичэня. Сейчас он следил за приготовлениями, проверял готовность покоев и меню. Много не требовалось, в основном просто кивать, не вникая в слова адептов, привыкая быть в окружении людей. Но его медитативную социализацию прервал подошедший адепт. Тот сообщил, что у входа в Облачные Глубины стоит Глава ордена Цзян. Лань Сичень опешил. Цзян Ваньинь совершенно точно не мог перепутать дату, тем более, адепт сказал, он там без сопровождения. Решив лично пропустить Главу Цзян, Лань Хуань направился к воротам. У входа его действительно ждал глава чужого ордена в полном одиночестве. Видимо, удивление на своем лице Лань Сичэню скрыть не удалось, потому что Цзян Ваньинь пояснил: — Сопровождающие прибудут завтра, как и положено. Я здесь, чтобы обсудить вашу просьбу. Это разговор не для писем. Лань Сичэнь сдержанно кивнул и пропустил Цзян Чэна, приглашая к себе для обсуждения. Глава ордена Лань заваривал чай медленно, будто пытаясь оттянуть разговор, о котором сам же просил. Но в конце концов пиалы наполнились и тишину пришлось нарушить. — Знаете, Глава ордена Цзян, мне очень неловко, но у меня уже все под контролем, — картонная улыбка появилась на лице Лань Сиченя. Цзян Чэн приподнял бровь и посмотрел на того хмурым взглядом. Весь его вид показывал неверие по отношению к словам Лань Хуаня. Но прежде, чем ответить, он опустошил пиалу, вместе с чаем заливая в глотку язвительные выражения, крутящиеся на языке. Он обещал себе быть спокойным. Но как же раздражает, из него будто опять пытаются клоуна сделать. — Вы думаете, что я полоумный? Да и ваша манера прятать голову в песок, чуть что, мне известна. Я здесь, чтобы поделиться опытом, но, если вы действительно передумали, я не намерен тратить время. — Все-таки тон вышел грубее, чем хотелось бы. В подтверждение своих слов Цзян Чэн встал из-за стола и направился к выходу. Лань Сичэнь колебался. Сейчас он действительно хотел просто запереться в одиночестве и больше никогда не выходить из дома. Разум метался, не желая выходить из зоны комфорта, но и не стремясь повторить участь отца. В конце концов его сознательная часть все же смогла взять верх над тревожностью. Глава Лань резко поднялся и окликнул Цзян Чэна. — Прошу, простите меня за подобное поведение. Вы пришли оказать мне помощь, а я веду себя как ребенок. Я буду рад выслушать вас, — Лань Сичень жестом пригласил собеседника обратно за стол. — Что ж, — хмыкнул Цзян Чэн, — я не скажу, что мой опыт показательный, это скорее то, как делать не нужно. Я смог отпустить брата только недавно. Всю свою жизнь я не мог понять, почему его внимание и забота должны были уйти чужим людям. Наверное, отдав золотое ядро, он выполнил свой долг в защите меня, который завещала матушка, и стал свободен. Он обещал, что будет рядом, но в самые тяжелые моменты его никогда не было. Цзян Чэн говорил спокойно, совсем не так, как делал это раньше, задыхаясь от боли, обиды и ненависти в своей спальне. Он действительно старался над тем, чтобы отпустить все, принять свою судьбу. Злость больше не жгла его, только тлела глухая неудовлетворенность жизнью. Но, поняв, что Вэй Усянь просто оставил прошлое и брата позади еще давно, Цзян Чэну по большей части удалось успокоить эту бурю, что возникала при воспоминаниях о юности. Каждый идет своим путем, что уж поделать, если его путь только для него, даже Цзинь Лин уже вырос, и Цзян Чэн ему теперь не так уж нужен. Чем чаще он проговаривает свои обиды и переживания, тем легче становиться, а теперь у него даже есть слушатель. — Тогда, в храме, он ясно дал понять, что я был просто этапом в его жизни. Мне было так больно, что, вернувшись, он не вспомнил про меня, даже не разговаривал и не смотрел в мою сторону. Конечно, я ужасный человек, а репутация у меня еще хуже. Но то, что Вэй Ин поверил в слухи… — он горько усмехнулся. — Простите, мне не следует выливать на вас свои душевные переживания. В общем, мне было достаточно просто осознать, что я ему не нужен. Когда в моей душе не осталось надежды на то, что у меня снова будет семья, мне стало легче, как ни странно. Я перестал злиться на Вэй Усяня, он ведь не виноват, что я ему не дорог. Я вел себя прямо как моя матушка с отцом. Я не знаю, как вам помочь. С этим человеком я знаком не был. — Цзян Чэн подавил в себе оскорбление Цзинь Гуанъяо. — Не мне судить, как он по-настоящему к вам относился. Вэй Усянь отказался от меня еще в прошлой жизни, а я был просто дураком, думающим, что это лишь прикрытие, но Ляньфан-Цзюнь до конца твердил о теплых чувствах к вам. Лань Сичэнь молчал, обдумывая сказанное. Он и сам не знал, как по-настоящему к нему относился теперь уже мертвый друг. Правду ли он сказал? Он ведь спас Лань Сичэня в самом конце, значит, его чувства не были ложными? — Я не знаю, не хочу думать о том, что убил его ни за что. — Лань Сичэня передернуло от воспоминаний. — Могу я задать вам вопросы? Они могут быть нетактичными, не отвечайте, если не хотите. Цзян Чэн кивнул. Он вертел кольцо на пальце и не смотрел в глаза собеседнику. Лицо его было непривычно спокойным, но невероятно печальным. Он порядком устал от своего рассказа, пусть он обещал себе выговориться, даже немного тренировался, было непривычно вываливать столь личную информацию кому-либо. У Цзян Ваньиня не было особого желания еще больше открывать свою душу, но обещания он привык выполнять, даже если дал их сам себе. Первым Лань Хуань спросил, поверил бы Цзян Чэн Цзинь Гуанъяо на его месте. — Нет, но я в принципе не склонен верить людям, сами понимаете. Только вы можете решить верить ему или нет. Мой вам совет, не жалейте себя и не пытайтесь уйти от воспоминаний, примите их. Вы уже ничего не можете изменить, Цзэу-Цзюнь. Если в ваших глазах он хороший человек, пусть так и остается. Вы не виноваты в его смерти несмотря на то, что меч был в ваших руках. Будете считать его злодеем, это все равно не уменьшит боль от его смерти, уж поверьте. Лань Сичэнь закусил губу изнутри. По его щеке потекла слеза, которую он тут же смахнул. Как бы он хотел не винить себя в смерти названного брата. Цзян Чэн чувствовал себя так же неловко, будто он сидит с Цзинь Лином и учит того чему-то, а у того не получается. Он не привык быть советчиком или учителем. На деловых переговорах его никто бы не посмел назвать косноязычным, но в выражениях собственных чувств Цзян Чэн начал делать успехи совсем недавно. Однако сейчас он был совершенно дезориентирован. Что нужно сказать, когда перед тобой плачет человек? Ничего. Цзян Ваньиню точно ничего не следует говорить, если он пришел сюда помочь. Пока Лань Сичэнь пребывал в своих эмоциях, Цзян Чэн снова разлил чай, жалея, что не может налить себе вина. Они долго сидели в тишине, один ждал вопроса, а второй не был уверен, что готов продолжать разговор. Цзян Ваньинь не был уверен, стоит ли ему уйти, но все сильнее чувствовал себя лишним. — Не уходите, пожалуйста, Глава Цзян, — почувствовав настроение гостя, попросил Лань Сичэнь. — Если вас не затруднит, конечно. Цзян Чэн остался. В глазах напротив было такое отчаяние, что не промелькнуло и мысли оставить этого человека в одиночестве. В груди слегка укололо от мысли, что с самим Цзян Ваньинем в трудные моменты не было никого. Они просто пили чай в компании друг друга, каждый наедине со своими мыслями, пока Лань Сичэнь не начал праздную беседу о делах клана, о Цзинь Лине и прекрасных пейзажах в это время года. Когда Цзян Чэн пришел в отведенные ему покои, он чувствовал себе невероятно вымотанным, но спокойным. Можно ли произошедшее было назвать дружеской встречей? Хорошо, если да. Оказывается, так приятно иметь друзей, он уже и забыл какого это. Перед тем, как заснуть, Цзян Чэн решил, что ему действительно стоит подружиться с Главой Лань и вообще чаще общаться с другими людьми. Однако Лань Сичэня нельзя было назвать удовлетворенным беседой. Он ничего толком не спросил, только разбередил и без этого незажившую рану. Цзян Чэн сейчас так легко говорил о том, что год назад заставляло его задыхаться рыданиями, не обращая внимания на толпу вокруг него. Хотел бы Лань Сичэнь быть таким же. Хотел, чтобы люди не видели его как наивного, мягкого, доверчивого дурака, которого любой может обмануть. Что ж, он доказал, что его доброта не безмерна, а он справедлив. Но он не был на самом деле справедлив, опять обманулся напускной слабостью. Несмотря на все это, провести время с кем-то кроме Ванцзи оказалось не так сложно, как Лань Сичэнь предполагал. Да и Глава Цзян в личном общении совершенно не соответствует слухам или впечатлению, которое он производит со стороны. В чем-то он напоминал Нэ Минцзюэ, и Лань Сичэнь был очень рад, что это сравнение не принесло ему боли. Цзян Чэн явно тоже нуждался в человеке, который будет рядом, поможет советом и просто выслушает. Глава Лань решил, что ради этой зарождающейся дружбы стоило выйти из зоны комфорта.