Мы не можем

But it's much too late, you're in the race So we'll press and press 'til you can't take it anymore

В этот раз Вэй Усянь пробрался в Облачные Глубины тихо. Прямо перед утренним колоколом он зашел в дом, чтобы переодеться, а потом выскользнул на кухню. Там уже вовсю шла работа. Вэй Ин взял поднос и попросил у служанки несколько блюд и горячей воды. Он вернулся в цзиньши как раз, когда Лань Чжань заканчивал одеваться, быстро проскользнул к столу и поставил поднос с едой. Зашуршали одежды, и Лань Ванцзи обнял мужа со спины. В нос ударил сильный запах алкоголя. — Где ты был? — возможно немного резко спросил Лань Чжань. Лицо Вэй Ина на мгновение потемнело, но быстро приняло игривые нотки. Он развернулся, чтобы взять мужа за руку, и повел его к постели. Лань Ванцзи никогда не против. Даже когда понимает, что его просто отвлекают. Вэй Усянь уже разворошил идеально сидевшее ханьфу, оставив только нижние одежды, и принялся раздеваться сам. Что-то в его лице настолько сильно беспокоило Лань Чжаня, что тот замер, вглядываясь в человека напротив. Заметив это, Вэй Ин тяжело вздохнул, отодвинулся и накинул обратно одежду, которую уже успел снять. Скрипнула кровать, Лань Ванцзи сел за стол, жестом приглашая и Вэй Усяня. — Вэй Ин, где ты был? Вэй Ин ответил, что был на охоте, и принялся увлеченно рассказывать ее подробности, но Лань Чжань не слушал, лишь внимательно вглядывался в лицо супруга. Золотые глаза стали совсем печальными и опустились в пол. А Вэй Усянь все не прекращал болтать. Вдруг на стол плюхнулась увесистая книжка. — Вот! Смотри, я закончил том, — Вэй Ин с горящими глазами перелистывал страницы. Лань Ванцзи слегка улыбнулся и взял трактат в руки, принявшись его изучать. Кристально ясно, что Вэй Усянь не мог взять эти знания из простых охот. Наверняка он ставил эксперименты, но почему-то решил утаить это от мужа. Тишина стала вязкой, и даже звук перелистывания страниц казался натянутым и искусственным. Вдруг начался дождь, и Вэй Усянь вскочил, схватил Лань Чжаня и потащил на улицу. Он сел прямо на пол, приглашая и свое спутника сделать тоже самое. — Вэй Ина что-то беспокоит? — спросил Лань Ванцзи, опускаясь рядом. Вэй Ин мотнул головой, прикладываясь к кувшину, который захватил с собой. Он выглядел поникшим и опустошенным. — Я не знаю… Не знаю, как описать, что чувствую. Я рад тебя видеть, мне нравится проводить с тобой время, но, когда ухожу, не скучаю. Мне так стыдно, Лань Чжань! Вэй Усянь уткнулся в плечо мужа, а тот сидел с нечитаемым лицом, не зная, что сказать и как вообще воспринимать эти слова. Бездумно поглаживая Вэй Ина по голове и спине, Лань Ванцзи пытался понять, что сделал не так. Тянущая боль разлилась в сердце и с кровью разнеслась по всему телу. Дождь все еще стучал, убаюкивая обоих. Не хотелось принимать страшное значение слов Вэй Усяня. Но, пожалуй, это не важно. Если однажды он уйдет навсегда, Лань Чжань будет знать, что все в порядке, мир больше не угрожает Вэй Ину. Он жив, и это самое главное. Слегка захмелевший, вымотанный откровением, Вэй Усянь так и заснул, а Лань Ванцзи, стараясь не побеспокоить его сон, подхватил того на руки и понес на кровать. Сам же он лег рядом, но не приобнял, не сгреб руками тело, как обычно. Надо отвыкать от этой блажи. С утра Вэй Усянь проснулся от потрясающего запаха, наполнившего комнату. Но не успел он обрадоваться, как вспомнил вчерашние слова и тут же отвесил себе пощечину. Как он мог сказать такое Лань Чжаню, его прекрасному Лань Чжаню, который прошел через невообразимые страдания из-за своей любви. Надо найти его, извиниться и убедить, чтобы тот забыл вчерашний вечер. У Вэй Ина нет никакого права так вести себя, он даже пообещал себе, что постарается уходить на меньший срок и больше никогда не позволит себе сказать лишнего, даже под влиянием алкоголя.

***

Глава Цзян бежит среди ночи из своих покоев куда глаза глядят. Какой позор! Но сейчас не мелькает и мысли о чести и репутации. Какой же он идиот, поверить в бред Вэй Усяня. И в итоге оказаться виноватым в том, что тот пошел по темному пути, еще и за меч на того постоянно ругался. И Цзинь Лин сиротой остался только потому, что Цзян Чэну приспичило поиграть в героя. Как никогда он жалел, что не умер тогда и что сил не хватило самому со всем покончить. Подогреваемый злостью ко всему вокруг и в первую очередь к себе, он бежит все дальше и дальше. Только в глубине леса он начинает замедляться, попутно вырубая деревья Цзыдянем, но это не помогает успокоиться. Злость переходит в душащие слезы, и кнут возвращается на палец. Деревья калечат уже голые кулаки Цзян Ваньиня, и становится немного легче. Он точно знает, здесь никто не услышит, не узнает об этом унизительном проявлении чувств, поэтому позволяет себе громко выть, задыхаться в рыданиях, стекая по избитому дереву. Руки тянутся к плоти, которая скрывает чужое золотое ядро, и Цзян Ваньинь не удерживается от удара. Он царапает кожу, будто пытаясь вытащить оттуда комок энергии. Как же хорошо, что он не захватил с собой Саньду. И теперь он понимает, почему Вэй Ин ничего не сказал. Наверняка, Цзян Чэн в тот же момент вырвал бы из себя чужое ядро. От действительно губительных действий его останавливает только мысль о Цзинь Лине. Еще пару лет надо побыть с племянником, а потом уже можно. Эти размышления дарят еще одну волны ненависти к себе, потому что Цзян Чэна пробивает осознанием, что он был для племянника ужасным воспитателем, таким же как мать. Ему даже слышится ее голос, а в голове мелькает ее образ, со злым разочарованием качающий головой. Успокаивается он, только когда практически весь торс оказывается в уродливых кривых царапинах, сочащихся кровью. Зло усмехается и, отдышавшись, медленно встает, напоследок ударив ствол с такой силой, что ломает палец. Цзян Чэн бредет домой в ужасном состоянии, но ночи хватит, чтобы от увечий не осталось ни следа. Спасибо, Вэй Усянь! От воспоминаний о собственной слабости, Цзян Чэн сдавил чашу в руке настолько сильно, что та разбилась. Что ж, вино можно и из горла пить. Так Цзян Ваньинь и поступил, выпил все содержимое залпом и, не сдержавшись, разбил об стену еще и сосуд. Какое-то время он тупо смотрел на осколки на столе, пока не взял один из них и не начал водить им по руке. Сначала легонько, проверяя остроту края, а убедившись в том, что она достаточная, нажал сильнее, загоняя фарфор все глубже под кожу. Цзян Чэн медленно ворочал осколок, делая рану все шире, и слабо улыбался. Краем глаза он заметил, что кровь попала на свеженаписанное письмо, и громко выругался. Он спохватился вовремя, иероглифы были полностью читабельны, но сейчас у Цзян Ваньиня не было никакого желания переписывать их на чистую бумагу, поэтому он решил очистить стол, позвать слуг, чтобы убрали осколки, и лечь наконец спать. Завтра он перепишет свиток для Лань Сичэня и проверит, не испортил ли еще какие-нибудь бумаги, а сейчас он хочет просто тихо поплакать, глядя в потолок.