Мы не можем

This is a home, we just don't have a door Euphoria is a risk on the floor Words keep on crawling from under the rug Who knew that love was a dangerous drug?

На самом деле, Цзян Чэн никак не мог успокоиться, в груди жгло, а в голове роились ненужные воспоминания. Он помассировал виски, пытаясь отогнать видения и сосредоточиться. Неожиданное прикосновение к руке здорово отрезвило и чуть не заставило достать меч. Но это был всего лишь Лань Сичэнь, заметивший состояние спутника и молча взявший за запястье. Ци прояснила разум и подарила спокойствие на душе. Цзян Чэн был ошарашен, резко вырвал руку, но устраивать скандал не стал, даже тихо поблагодарил. Лес становился все гуще, еле проникал лунный свет. Несмотря на это ткань ханьфу Лань Сичэня ярким пятном горела в ночи, привлекая внимание. Едва ставший тише плач вдруг послышался с такой громкостью, что оба заклинателя замерли, рефлекторно обнажая мечи. Но тут же все звуки стихли, а за спиной мужчины почувствовали колебания незнакомой энергии, они резко обернулись, сталкиваясь со стадом баранов. Их рога действительно были разного размера, у некоторых вообще отсутствовал один рог. Мечи тут же вернулись в ножны. Рядом с Цзян Чэном зашуршали одежды, он повернул голову и увидел почтительно кланяющегося Лань Сичэня, предусмотрительно доставшего Лебин. Скрипнув зубами, Глава Цзян тоже отвесил поклон. Животные внимательно рассматривали их, не подавая признаков агрессии. Вперед вышел баран крупнее остальных, из-за густой черной шерсти он практически не был виден, лишь глаза ярким пятном выделяли его. Цзян Чэн какое-то время колебался, играя с хуанем в гляделки, но все же заговорил: — Я, как Глава Ордена, приношу извинения, — начал он, чувствуя себя невероятно глупо, все еще сомневаясь, что его понимают, — мы накажем виновных и проследим, чтобы подобного не повторилось вновь. Хуань разглядывал их еще пару мгновений, потом глубоко кивнул и мотнул головой в сторону. Цзян Чэн недоуменно нахмурился, но Лань Сичэнь понял намек и, схватив друга за руку, потащил в сторону. Как только они ушли с дороги, стадо хуаней ринулось туда, откуда слышался плачь. — И это все? — со злым разочарованием спросил Цзян Чэн. Лань Сичэнь лишь мягко улыбнулся и пожал плечами. Он и сам не был удовлетворен тем, как все закончилось, они предвкушали битву, в которой смогут выпустить пар, не сдерживать себя. Поэтому шорох впереди заставил глаза обоих загореться. Видимо, гудяо не желали улетать с плодородных для них земель. На совсем небольшой голой поляне, над обглоданными костями кружили рогатые орлы. Со стороны Цзян Чэна послышался смешок, а следом свист кнута. Тут же и Шоюэ вылетел из ножен. Когда с тварями было покончено, а запал битвы еще не прошел, заклинатели взглянули друг на друга и, не сговариваясь скрестили клинки. Они успели обменяться лишь парой ударов, как Лань Сичень ловко выбил Саньду из рук хозяина и сам отбросил меч. Разгоряченный Цзян Чэн с энтузиазмом принял новые правила, и Лань Сичэнь за пару приемов оказался припечатан к дереву. Все-таки лучше юньмэнцев в рукопашном бою нет. Лань Хуань замер, не пытаясь продолжить драку. Лишь завороженно смотрел в широко раскрытые серые глаза напротив. Цзян Чэн держал за грудки и отпускать не собирался. Его пучок слегка растрепался, да и сам он не выглядел слишком опрятно, весь покрытый пылью после недавней битвы. Все еще в трансе Лань Сичэнь легким движением убрал влажную прядь с чужого лица и, резко осознав происходящее, не остановил руку, молниеносно вырвавшись из хватки. Теперь Цзян Ваньинь стоял прижатый грудью к стволу с заломанными руками. Цзян Чэн дернулся на пробу, но руки сжали с еще большей нечеловеческой силой. Но стоило ему коснуться тела за спиной, как Ваньинь замер, пытаясь понять, не показалось ли ему. Не показалось. Он убедился в этом, когда Лань Сичэнь сильнее вжал в его в дерево. Это просто азарт после драки, ничего более. Да, именно так. — Я победил, А-Чэн, — довольно прошептал ему на ухо Лань Хуань перед тем, как отпустить. Но Цзян Чэн не казался таким же удовлетворенным, меж его бровей легла складка, и он яростно вертел Цзыдянь на пальце, не зная, что сказать. Ну, или пытаясь подобрать более или менее приличные слова. Увидев это, Сичэнь тут же поник, коря себя за то, что снова не смог держать руки при себе. Цзян Чэн так ничего и не сказал, просто развернулся и направился к выходу их леса. Лань Сичэнь так же молча последовал за ним, лишь зажег огненный талисман. Дорога до деревни обоим казалась бесконечной. Эти ничем не прельщающие глаз, полусухие деревья все никак не хотели редеть и выпускать к цивилизации. Цзян Чэн резко остановился и уставился на дерево справа от себя. Вернее, на два переплетенных дерева. — Мы здесь уже проходили. — Лань Сичэнь недоуменно обернулся. — Эти деревья, мы проходили мимо них около двух палочек благовоний назад. — Иллюзия? Но кто ее наложил? Цзян Чэн тяжело вздохнул и сел прямо на землю, сгреб в кучку ветки поблизости и поджег. Достал себе из цянькуня вина и отхлебнул. — Без понятия, да и не особо мне интересно. Немного отдохнем и выйдем отсюда, садись. Он похлопал по земле рядом с собой. Лань Сичэнь аккуратно опустился на землю, будто это помогло бы ему уберечь себя от пыли. Хотя, есть что-то в ланьских одеждах, из-за чего они всегда чисты будто снег. Треск костра, легкий шум ветра в ветвях деревьев успокаивали, поэтому Лань Сичэнь решил не терять зря времени и помедитировать. Но долго оставаться в умиротворении ему не удалось. Цзян Чэн суетился. Ему явно было неуютно и несколько раз он даже порывался что-то сказать, но каждый раз из его рта не вылетало ни звука. Лань Сичэнь слегка склонил голову, наблюдая за ним. Когда их взгляды встретились, скулы Цзян Чэна слегка порозовели, а губы превратились в тонкую линию. — Могу я узнать, что тебя не устраивает, А-Чэн? — не выдержал Лань Хуань. Глаза Цзян Ваньиня сначала расширились, потом он их закатил, фыркнул, а в конце и вовсе чуть не задохнулся от гнева. Весь его вид говорил: «А ты сам не понимаешь, да?». — Если ты мне не скажешь, я не узнаю и не смогу исправить. На секунду в голове Цзян Чэна промелькнула болезненная, но при этом теплая и ностальгическая ассоциация. Его вечно чем-то недовольная мать и отец, с легкой улыбкой пытающийся угодить ей. Как же давно это было. И снова он сравнил себя с матерью. Хотя, на этот раз непонятно, было ли сравнение плохим. Видимо, тяжелые размышления отразились на лице Цзян Ваньиня, потому что Лань Сичэнь мягко дотронулся до его руки, привлекая к себе внимание. — А-Чэн, мне жаль, если мои действия оскорбили тебя… — Не действия, а реакция! — выпалил Цзян Чэн, перебивая. Лицо Цзэу-Цзюня приобрело сложное выражение. Он постарался в деталях вспомнить все произошедшее, а когда дошел до конца, его уши и скулы вспыхнули. Как он мог быть так неосторожен, знает ведь, с кем имеет дело. Но Цзян Чэн резко поменялся в лице и отблески огня сделали его еще более виноватым. Он печально усмехнулся и, казалось, еле нашел в себе силы произнести: — Ладно, простите меня, я слишком остро все воспринимаю. Мне жаль, что я повел себя как ребенок. Это ведь просто обычная реакция тела на происходящее. И от этого осознания, что это не более чем результат драки, просто ответ тела на разгоряченную битву, на душе стало еще хуже. Хорошо, что вино всегда с собой, чтобы утешить. Но все пошло не по плану. Всего один кувшин вина и Цзян Чэна накрыло такой тоской, казалось, вместе с сердцем и ядро зашлось болью. Но ничего с этим сделать он не мог, пока напротив него сидел Лань Сичэнь. Пришлось долго ждать момента, когда старший, наконец, решит погрузиться в медитацию. Цзян Чэн предложил спать по очереди, сделав вид, что утомился. Но спать этой ночью он точно не смог бы, все его тело изводило зудом в нетерпении. И вот дыхание Лань Сичэня стало едва различимым, а Цзян Чэн поднялся, чтобы уйти, если он и мог бы быть услышан, шум ветра все равно громче. Ему не нужно было уходить далеко, все равно пока они в иллюзии место ограничено. Найдя местечко, где деревья особо густые, Цзян Чэн уселся между двумя из них, опершись на ствол более массивного. Он оглянулся и прислушался, а когда убедился, что его не потревожат, достал из одежд небольшой кинжал. Глава Цзян уставился на рукоять, мастер на славу постарался повторить любимое оружие из детства Цзян Чэна. Тогда он использовал его, чтобы веселиться, вырезал фигурки из дерева, метал кинжал во что только мог. На конце рукояти расцветал девятилистный лотос, а сама она будто состояла из туго переплетенных лент. Резким движением Цзян Чэн высвободился из верхней мантии, закатал рукава нижней, строго проследив, чтобы не было возможности запачкать по неаккуратности. И перед тем, как начать вздохнул с облегчением. Металл холодил кожу, слегка царапал, дразня. И наконец вонзился в слегка загорелое предплечье. Больно. Цзян Чэна даже пришлось сжать зубы, чтобы не издать ни звука. Когда ощущения начали проходить, кинжал провернулся по кругу, разрывая плоть. Войдя во вкус, Цзян Чэн раз за разом вонзал лезвие в истерзанную руку. Но все ещё не мог получить удовлетворение от проделанного. В его голове мелькнула безумная мысль и рука с окровавленным кинжалом потянулась к лицу. Он успел оставить совсем неглубокую рану, прежде чем его запястье остановили стальной хваткой. Рука, державшая его, мелко подрагивала. Цзян Чэн отчаянно усмехнулся и обернулся. Лань Сичэнь над ним тяжело, встревоженно дышал, все сильнее сдавливая чужую руку. Цзян Чэн чувствовал поток исцеляющей ци и активно ему сопротивлялся. В ответ на сопротивление на лице Лань Хуаня отразилась вселенская боль и печаль. Он что-то шептал, но с его губ не срывалось ни звука. Цзян Ваньинь дёрнул рукой пытаясь вырваться, но лишь полоснул Лань Сичэня по предплечью, оставляя глубокий порез. Это резко отрезвило. Цзян Чэн вскочил, приложил пальцы к краю раны и направил энергию. Растерянный ещё больше Лань Сичэнь не смог совладать с чувствами и крепко обнял друга в порыве эмоций. Какого же было его удивление, когда Цзян Чэн в ответ вцепился с такой силой, будто хотел раздавить. И он даже перестал сопротивляться исцеляющей его ци. Лань Сичэнь бездумно гладил младшего по спине, говоря всякий бред вроде «все хорошо». Цзян Чэн и так позволивший себе слабость, видимо, решил, что терять ему нечего. Он немного отодвинулся от Лань Сичэня, и, крепко зажмурившись, притянул того к себе за шею. Пораженный Лань Сичэнь не сразу, но ответил на поцелуй. А когда Цзян Чэн попытался вырваться, чтобы, очевидно, сбежать, сжал его еще сильнее в объятиях. Он так много хотел сказать, но никак не мог подобрать слов. Успокоить, убедить в чем-то, хотя сам не знал в чем. Впрочем, Цзян Ваньинь сопротивлялся не всерьез, и тут же снова потянулся за поцелуем. Лань Сичэнь убежденный, что после младший будет его избегать, сполна воспользовался возможностью. *** Цзян Чэн и правда сбежал. До постоялого двора он, конечно, дошел вместе с Лань Сичэнем, но на утро его не оказалось нигде. Глава Лань попрощался со старостой деревни и улетел в Гусу, строго запретив себе даже думать о том, чтобы отправиться в Юньмэн. Но мысли постоянно возвращались к этому невозможному, упрямому, но такому доброму и милому на самом деле мужчине. Лань Сичэнь прокручивал в голове каждую из их немногочисленных встреч и еле сдерживался, чтобы не развернуть меч. Он так хотел защитить Ваньиня от всех, даже от него самого, показать тому, что не существует постыдных чувств. Но если Цзян Чэн никак не желал раскрываться, как мог Лань Хуань навязываться. И пусть удачных примеров романтических отношений он не наблюдал, какое-то время у его брата и Вэй Усяня все было просто прекрасно. Несмотря на трудноватый характер Цзян Чэна, Лань Сичэню было с ним так комфортно, в моменты их встреч он чувствовал себя живым. Ни гнета правил, ни печального прошлого не существовало, когда они были рядом. И теперь раздор снова породил малодушную мысль об уединении в голове Лань Сичэня. Он действительно взвешивал все за и против, пока не добрался до дома. Облачные Глубины наконец вернулись в свое обычное состояние спустя несколько лет. Тишина, нарушаемая лишь звуками природы, встретила Лань Сичэня. Никакого Вэй Усяня и его осла. Вот только остальные обитатели ордена успели привязаться к шумному мужчине, и многие из них теперь горевали, о чем не стеснялись сообщать Главе, если вдруг встречали его. Но Лань Хуань лишь мягко улыбался на это и продолжал свой путь. Он негромко постучал, а когда не услышал ответа, сам открыл дверь цзиньши и вошел. Лань Чжань упрямо продолжал брать себе работу, на его столе рядом с гуцинем лежала аккуратная стопка свитков. Лань Ванцзи медитировал, но несмотря на это, наверняка слышал брата, ведь открыл глаза, стоило тому зайти. Он поднялся на ноги и, повинуясь приглашающему жесту брата вышел из дома. Теперь заставить Ванцзи выйти на улицу было сложной задачей, гулял он только в сопровождении Лань Сичэня. — Брат, что случилось? — Так заметно? — улыбнулся Лань Хуань. — Я… хочу вновь спрятаться от всего. Лань Ванцзи свел брови. Если он и хотел что-то сказать, то пока не знал, что именно. В молчании они шли по нежилой части Облачных Глубин, каждый погруженный в свои мысли. Пейзаж не сильно радовал глаз, деревья и земля стояли голые, но с дня на день должен был пойти снег и скрасить печальную картину. Лань Сичэнь, смотря на это, почему-то сразу задумался, как сейчас выглядит Юньмэн, не холодно ли Цзян Чэну. Заметив, что брат сник еще сильнее, Лань Чжань, наконец, нарушил тишину. — Это из-за Главы Цзян? Сичэнь мотнул головой, а потом задумался. Из-за него. Но Лань Хуань не злился на его поведение. И как объяснить все младшему брату, не пересказывая всю историю? Он вовсе не хотел жаловаться на Ваньиня. Главе Лань просто хотелось отдохнуть от всего, от забот, от мыслей. И с Цзян Чэном это выходило, он забывал обо всем в приятной компании. А теперь у него этого нет. И стало тяжело. Особенно от осознания, что так все может и закончиться. — И да, и нет, Ванцзи. Все… немного сложно. Честно говоря, я бы не очень хотел это обсуждать, давай лучше выпьем чая, ты сыграешь на гуцине. Лань Чжань кивнул, и они направились к покоям Сичэня. День тогда выдался невероятно тяжелый. Возвращается в покои Цзян Чэн через несколько часов после захода солнца. На глаза попадается стол, и слабая улыбка от увиденного проникает под кожу и легонько колет. У него в услужении всего одна девушка, занимающаяся и кухней, и стиркой, и уборкой всего их малочисленного ордена. И она приготовила и принесла ему ужин с вином, хотя Цзян Чэн своими глазами видел, как рабочие съели все, что девушка приготовила к вечеру. Он ест и сердце щемит от благодарности. Чем Цзян Ваньинь только заслужил таких людей в ордене, если лидер из него хуже некуда. Не смог защитить самого близкого друга, практически брата, а потом не смог не пойти в бой против него. Сколько бы Цзян Чэн не успокаивал себя, что выбора не было, это не помогало, он только убеждался в своей ничтожности. Кувшин заканчивается совершенно незаметно. Цзян Ваньинь поднимается из-за стола и принимается раздеваться, чтобы отправиться ко сну. Взгляд цепляется за отражение в зеркале, за уродливый глубокий шрам, пересекающий грудь. Цзян Чэн ведет по нему пальцами, сначала почти не касаясь, потом надавливая все сильнее, пока не погружает ногти в еще незажившую плоть, расцарапывая до крови, будто пытаясь добраться до сердца и вырвать его. В глазах застывают злые слезы при очередном взгляде на себя. Цзян Чэн пытается их сдержать, но сознание подкидывает картину беззаботной юности, которая медленно сгорает в войне и предательствах. «Когда ты станешь Главой Ордена, я стану твоим подчиненным. Буду всю жизнь тебя поддерживать, никогда не предам тебя, не предам орден Цзян» — никуда не спрятаться от звонкого голоса из прошлого. И Цзян Чэн падает на колени, бьет кулаками по полу не в силах успокоиться. Разодранная до костей грудь кровоточит и болит так сильно, что слез не сдержать. Снова смотрит в это проклятое зеркало и застывает, смотря на свое искаженное злой обидой лицо. Хмуриться еще сильнее, шаря рукой рядом с собой в поисках какого-нибудь предмета. Находит он только собственный меч, лежащий рядом со столом. И, с вопиющим неуважением к духовному оружию, бросает Саньду в собственное отражение. Зеркало рассыпается на мелкие осколки, часть которых впивается в тело Цзян Чэна, о другие он режется, когда продолжает ползать по полу в истерике. Цзян Ваньинь изо всех сил старается, но не может сдержать рыданий, всхлипов и криков, что, скорее всего слышит патрульный. В дверь стучат, справляясь о самочувствии Главы. Но Глава не может ответить, он задыхается от боли, душевной и физической, и даже не слышит, что его зовут. Молодой адепт нарушает все правила, врываясь в покои. Цзян Чэн осознает все, лишь когда юноша непонятно где находит кувшин воды и заставляет его выпить. Тут же накатывает стыд, но вместе с тем становится легче, он не один. Пусть рядом человек, имя которого Цзян Чэн вспомнил с трудом, это лучше, чем быть одному. — Фан Шэн, все в порядке, ты можешь идти, — голос хриплый, сорвал всё-таки. — Хорошо, Глава, — кивает юноша, но уходить не спешит. — Я только осколки вытащу, а то не заживет. Фан Шэн отходит в соседнюю комнату и через несколько минут возвращается с тряпками и тазом воды. Сначала он аккуратно вытаскивает два крупных осколка из щеки, затем принимается за ладони и предплечья. Юноша что-то бормочет, и Цзян Чэну приходится приложить усилия, чтобы разобрать слова. Фан Шэн немного косноязычно утешает, говоря, что все хорошо, все обязательно будет хорошо. Он уверяет, что Глава Цзян не один, и поэтому может позволить себе отдохнуть, не взваливать все на свои плечи. И есть что-то такое искреннее в этих словах, в этом голосе, что заставляет Цзян Чэна верить. Пусть Фан Шэн не клялся, что никогда не предаст и всегда будет рядом, он был. Восстановил Пристань Лотоса бок о бок с Цзян Ваньинем. Даже, когда узнал, что станет отцом, Главе Цзян раньше всех сообщил радостную новость. Но сына он так и не увидел, просто не вернулся с ночной охоты однажды. Мать ребенка это так подкосило, что роды она не пережила. Фан Ливэй стал Цзян Ливэем, или, как некоторые за глаза называли, приемным сыном Цзян Чэна, хотя первое время ходили слухи, что он был вообще родным. Конечно, принять мальчика в семью, подобно своему отцу, Цзян Чэн не мог, однако особое отношение к Ливэю было заметно. — Глава Цзинь написал, что желает провести день рождения в Пристани Лотоса. — вырывая из воспоминаний, произнес сидящий напротив Цзян Ливэй. Цзян Чэн нахмурился, можно было еще позже сказать, вот негодник. Но на самом деле он был рад. Ваньиню просто необходимо отвлечься, чтобы не думать о своем позоре, тем более в душе стало тепло от того, что Цзинь Лин выбрал праздновать здесь. Он опрокинул в себя очередную чарку, полностью игнорируя еду на столе. Цзян Ливэй еще что-то рассказывал про то, что происходило в ордене в отсутствие Главы, но Цзян Чэн слушал вполуха. Мыслями он был далеко отсюда. Он был с Лань Сичэнем вдали от всего мира, в спокойствии и гармонии. Но сердце кололо от таких грез. Никогда им не сбыться. Глава Цзян никогда не сможет позволить себе забыться в объятиях другого мужчины, тем более такого же Главы ордена. Но Цзян Чэн ведь мог бы, иногда, украдкой, чтоб хоть какой-то свет был в его жизни. — Глава, время позднее уже, я пойду. Вы тоже не засиживайтесь допоздна за бумагами. — Цзян Ливэй заметил, что его не слушали и только кивали машинально. Цзян Ваньинь рассеяно посмотрел на него и кивнул. Адепт поклонился, забрал поднос с так и не тронутой едой и быстро удалился. Цзян Чэн тяжело выдохнул. К приезду Цзинь Лина нужно было подготовиться. Нельзя испортить праздник своим плохим настроением. Подарок давно был готов: Цзян Чэн заказал лук в цветах ордена Цзинь и набор стрел с золотыми наконечниками у лучшего мастера Юньмэна. Ваньинь целую неделю вместе с мастером продумывал дизайн, пытаясь совместить стили двух орденов и создать нечто уникальное. И у них получилось. Оружие получилось изящным, но при этом не скрывающим мощи. На зарубке верхнего плеча угадывался пион, а на зарубке нижнего — лотос. Весь лук был из окрашенного в желтый дерева с блестящими на солнце золотыми вставками. Сил на дела ордена не было, поэтому Цзян Чэн быстро разделся, распустил прическу, не став даже заплетать косу, и лег спать. На следующий день нужно было начать подготовку к дню рождения племянника, наверняка через неделю здесь будут и Лани, и Оуян. Думая о том, а не разнесут ли его дом, Цзян Ваньинь не заметил, как заснул.