Suffer Tapes

      Чертыхнувшись, Оборванец подобрался с пола, придерживая себя лапой за штаны. Нет, вовсе не в кустах живот до кучи прихватило, это очередные гостеприимные йа-йа-натюрлихь со двора прямиком в свободный полет отправили, пряжка об гравийку "хряп", и всё, капут ремню. Ходи теперь, как хошь. Кто его сегодня только не чихвостил, Оборванца бедного, ё-пэ-рэ-сэ-тэ! Не от хорошей жизни-то он такими поползениями да побирательствами занимается, блинский блин, хоть бы пожрать чё вынесли, бдительные эти. Одними лишь лещами сыт не будешь, это факт. Злые все, подумать можно, это они тут все ухайдаканные и голодные по незнакомым дебрям с утра рано-ранского шляются, от этих да от тех, да на своих двоих всё. Заманаешься. Яблоки зажали, объедки вчерашние хрен, хоть посидеть-то тут на травке где-то можно, или опять пенделей навешают?       А тем временем из-за забора напротив за Оборванцем пристально следил кудрявый Наблюдатель. В отличие от соседей, желанием выйти и прогнать со своей улицы пришельца он совершенно не горел, ему его даже жалко стало, что ли. Нелепый такой, помятый весь, потрепанный, еще и без штанов, еле ноги тащит. Большой на вид пацан-то, взрослый, может, упал или подрался с кем, да головой ударили. Окликнуть хоть, авось понятней станет, что да как.        — Эй! Братан! Всё хорошо у тебя?       В ответ "братан" громко чихнул, вскочил и навострил ухи. Посидел он, ага. Че-то кто-то там опять в его сторону свои гхыр-быр-дыры кидать вздумал, кажись, а это дело не к добру. Уж приключенческое место и мордас щекастый врать не станут, знатно за день отхватили тумаков, чё-то как-то можно, уже хватит с него радостей таких?       — Не слышишь, наверное. Ну давай подойду к тебе.       Пожав плечами, Наблюдатель подпрыгнул, подтянулся и махом перелез через забор. Чего ему, он Оборванца точно не боится. Даже подкравшись сзади и обнаружив, что едва ли достает ему до шеи.       — Ты тут уже минут десять топчешься как сам не свой. Нормально все, спрашиваю?       От нежданов знатно подлетев, Оборванец издал звуки ошалелого енота и предпринял попытку драпать, однако запутался в мигом сползших до пяток джинсах и монументально чебурахнулся. Картинно так навернулся прям, образцово-показательно, с клубами пыли и звучным грохотом костей, за неимением мозгов под сотрясенье-то. Однако нападать незнакомец отчего-то не спешил, и хоть совершенно не местная морда и встретила его гримасой неподдельного ужаса, его майка тут же привела её в неописуемый восторг:        — Scorpions!!        — Scorpions, — всё точно так же спокойно кивнул морде Майк. — Руку давай?       В отличие от пушистой ребятни, улюлюкающей с кассетником по Богенштрассе, Наблюдатель Майк был нормальный, в чём-то даже чересчур. Ни отца, ни оравы сестробратьев у оного не наблюдалось, мама сутками на почте работала, и потому вот уже шестнадцать лет как его, покорного, всё строила и муштровала бабушка. Грех почётному учителю английского за окультуривание единственного внука-то не взяться, вот и читал он целыми днями под её надзором книжки, ходил в музыкалку да британские пластинки слушал, как приличный человек. Что зимой, что летом скука смертная, у них вообще какая-то тут улица пенсионерская, и вот ведь занесло, а этого с детства хлебом не корми, дай кому-нибудь помочь, плечо подставить. Вечно в дом тащил щенков, котят, теперь вот, видимо, еще и шведских Оборванцев.       С задумчивым лицом Майк серьёзно выслушал всё то, что счастливый "я не инвалид, я по-немецки глупый" так долго хотел и не мог этому жестокому миру сказать, и, прикинув перспективы, деловито приоткрыл перед ним калитку:       — Поесть я украду чего-нибудь сейчас. Нормально будет, если ты в кладовке сегодня поспишь и из лейки помоешься?