Параллели

      Пробиваться вперёд сквозь зубной скрежет или идти прямо по пути, который тебе с рождения протоптали, — вещи разные. И, честно говоря, сложно понять, что из них — меньшее зло. А Лу всю жизнь приходилось выбирать первое. Отчасти потому, что оно — должное, но на самом деле всё обстояло куда проще: выбора ей никто не предоставил и лёгких путей никто не открыл, несмотря на то, что шансов даётся много. Но она их все бесшумно проскочила: даже игру в рулетку, где возможность оглушить всех пронзительным плачем в стенах частного роддома, под заискивающие всхлипы счастливых матери и отца, которые точно знают, что могут дать своему ребёнку всё; она же издала свой первый звук в больнице на отшибе, где стены пропахли сыростью, а в глазах юной матери стояли горькие слёзы. Лу уверена, первой её мыслью в тот момент было отчаянное: что мне теперь делать?       Говорят, если не повезло в первый раз, то повезёт во второй. Её тогда укутали в сырые тряпки, отдали в руки испуганной женщине и отправили домой. Там, под пьяное рычание отца, мать получила пощёчину — такую звонкую, что Лу разрыдалась от страха в свои же первые несколько дней. И эта эмоция оказалась первой, с которой она росла.       Потом появился гнев — на слабость матери, не способной уйти, на себя из-за невозможности её защитить, на отца, что раз за разом грезил мечтой о сыне, который станет его наследником. Только чего: агрессии и алкоголизма? Лу тогда молилась Единому о том, чтобы он не удостоил её ни одной из отцовских черт.       Следом в ней расцвело отчаяние: сыну быть; только его основной удел — тихо сидеть в инвалидной коляске и никогда не ощутить твёрдость земли под ногами. Слабые мышцы, едва качающее кровь сердце — он появился на свет молча, и тогда Лу казалось, что так же молча он и уйдёт.       И последней была обида. Жгучая, тошнотворная и всеобъемлющая — на себя. И только о ней Рид старалась не вспоминать, как и о вечере, открывшим всё её отвратительное естество. О вечере, где надрывный плач превращался в всхлипы, а стены мелко дрожали от страшного крика — очередная ссора, которая, казалось бы, не имела конца. Но конец был у всего.       И тогда ослепла её мать — ужасно и больно; тогда она чуть не убила отца, скинув на него металлический шкаф; тогда её забрали из дома, пусть она и кричала, разрывая горло, о том, что кроме неё о них больше никто не позаботится.

***

      Лу глубоко затягивается, приподнимая вверх подбородок, и смеряет взглядом громоздкое здание, сплошь отдающее вычурным параметризмом. Оно режет глаза, въедается в них цветастыми красками и кажется непривычно далёким. Совсем не вяжется, как бельмо в её однообразной жизни. Ведь всё кругом блёклое, кроме этого — мерзость — Рид выдыхает дым, поджимая губы. Это место осточертело ей в первую неделю, а она таскается по длинным, гудящим коридорам уже полгода и с ужасом осознаёт, что нужно продержаться в этом ритме ещё несколько лет. Если получится. Если…       Носок обуви топчет окурок, пытаясь смешать его с грязью, и рядом стоящая мусорка удручает сознание. Мол — точно — она же в высших кругах и негоже пачкать вылизанные улицы, оставляя в них частичку себя. Поэтому Лу подбирает с асфальта остатки сигареты и отправляет их туда, где им положено быть.       Лёгкое движение плечами, словно попытка сбросить с себя нервоз, с треском проваливается. И так происходит каждый раз, когда приходится подходить к массивным стеклянным дверям высшей школы*. Если у Лу получится, то она сможет почувствовать свет, и не таким теплом, каким отдаёт едва дышащий уголёк, а настоящим. Не зря же она старалась покинуть стены интерната не безымянным силуэтом; не зря же тратила столько сил, чтобы не уступать по уму тем чистым выблядкам, которым всё доставалось лишь по их тихому хочу. И у неё получилось, сквозь зубной скрежет и несколько отказов, несмотря на отличные баллы. Огласка дала о себе знать, и вскоре Лу увидела своё имя в новостной ленте. Там её представили, как удивительно упорную и умную девушку, как ту, кому не могли отказать. Конечно. Псионики ведь не так часто выбираются за пределы Термитника, не рвутся в высшую медицинскую школу — особенно такие, как Лу, чья сила хранит в себе разрушение.       Но сказка заканчивается в том же месте, где и обрывается воодушевляющая, пропитанная напускной лояльностью, речь. Рид выдвигают список правил, которым она должна подчиняться, обязуя её выучить каждый пункт. Выдают личный инъектор и блокаторы длительного действия, вынуждая всякий раз приезжать заранее и на глазах охраны себя отравлять. Делают всё, чтобы указать на то, какая она другая и непохожая на большую часть людей, что здесь учится. Хрен вы меня отсюда выкурите.       И Лу привыкает. Правда. Но не ради себя — за спиной всё ещё остаются её мать и брат, которые едва ли могут о себе позаботиться. И Лу клянётся, что будет терпеть — даже этот лощёный контингент, который смотрит на неё, как на мешок с дерьмом, кривя носы и кривя душой, делясь в первые дни своей радостью о том, что общество становится терпимее.       Не становится. Это не та социальная ступень, в которой для Лу есть место. Она шагает в неё уверенно, но всё равно шатается на ветру, потому что чувствует эту разность и не пытается её сгладить. Рид не слепая, она видит брезгливые взгляды в коридорах, слышит мерзкий шёпот за своей спиной — и не хочет быть частью этого. Наглядная пищевая цепочка, но Лу отказывается быть жертвой. Её можно задеть, толкнуть плечом и выбрать козлом отпущения, но она всё равно едко усмехнётся в ответ, одаривая, если нужно, каждого взглядом сверху-вниз, пусть ей и следует смотреть себе под ноги, а не держать лицо.       Наконец, отчуждение превращается в привычку, а то, что задевало раньше, становится частью рутины. Рид не обращает внимания на слухи, петляющие тут и там; игнорирует тех, кто, поддавшись словам, просит её продать им что-нибудь интересное; почти стоически скрывает свою злость, когда кто-то невзначай толкает её плечом, — и только сжимает зубы. До выступающих желваков.       Лу уже получила своё предупреждение, сломав нос ублюдку, который в открытую, под лелеющий гогот других, пытался зажать её у стены. Она помнит, как отвратительно ощущались чужие пальцы, пытающиеся пробраться под её рубашку, и ужасающе сладкий аромат парфюма, раздражающий ноздри. Помнит, что до этого происшествия была наркоманкой, шлюхой и бегунком, который по вечерам продавал дурь, и помнит, как после превратилась лишь в одно пестрящее прилагательное — больная. И стало тише. Только ненадолго.       Сегодня оказывается до ужаса нервно. Непривычное молчание, наступающее со всех сторон, вынуждает Лу напрячься. До этого отстранённая, она прислушивается к тихим разговорам, спрятанным по углам, но единственное, что ей удаётся зацепить, один лишь вопрос: «Так что там с Кайли?» Рид её не знает и, честно говоря, желанием не пестрит.       Сдвигается один семинар, вместо которого менторским голосом проводится вуальная лекция по фармакологии, и Лу вспоминает, как ещё в интернате в их неокрепшие умы фундаментом укладывали простую истину: любая дурь — грех и вред. И сейчас ей хочется рассмеяться — нашли время для воспитания. Два и два сложить оказывается легче, чем вникать в этот монолог: названная Келли или Кайли, видимо, переборщила на какой-нибудь закрытой тусовке. Забавно, что интеллигентное, высшее общество, где детям с пелёнок дают понять, что такое власть и свобода, оказывается не лучше шлюх, петляющих по окрестностям Термитника. Оно просто хорошо шифруется, не выставляет другую, тёмную сторону своей жизни напоказ, отличаясь одеждой, манерностью и высокомерием. Кратко: тем, что лежит на поверхности. Но этого недостаточно, если внутри ничего нет.       Под конец дня всегда становится плохо: медленно отпускает действие блокаторов, высасываясь из организма не спеша и плавно, словно измываясь над уставшим телом. Так выкручиваются кости, болят суставы — стреляющая боль бросает в холодный пот, и последние десять минут Лу кусает губы, сжимая руки в кулаки, чтобы скрыть их тремор. О том, чтобы сосредоточиться на лекции, не может идти речи. И это то, что она ненавидит больше всего — глупая, недобровольная жертвенность, чтобы стабильные не боялись сидеть с ней в одной аудитории и делали вид, что Рид — такая же. Только клеймо своё она прячет под рукавом рубашки и боится завершения дня, потому что не хочет сталкиваться с синдромом отмены раз за разом, а так — да — она точная, блять, копия всех этих прямых спин.       Из здания Лу вылетает, толкая двери перед собой так, что, с дребезжащим скрежетом, она бьётся о стену. Ещё немного усилий — и разбилась бы, а Рид бы выперли, сказав с нежной улыбкой, что её уже предупреждали. Но об этом она не думает. Лу бы поскорее убраться отсюда, чтобы перевести дух в месте, скрытом от посторонних глаз. За руль она уже не сядет: не успеет доехать до дома и её обязательно на крутом повороте занесёт, выкручивая наизнанку кости. Интересно: если она так закончит, то это идиотское правило пересмотрят? Будет неплохо, во благо всем псионикам, которые жопу рвут, чтобы попасть в высшие школы, а потом подрывают своё здоровье. Но не постоянной зубрёжкой.       — Крэп, — Лу стирает рукавом испарину на лбу, тратя несколько минут на попытку подкурить сигарету, плотно сжимаемую между зубов. Ей кажется, если она не затянется сейчас, то здесь же и издохнет, и, словно благодать Единого, спасительный глоток дыма натощак приятно её заполняет. Со стороны ситуация выглядит даже комичной: Лу забредает за старое на вид здание, придерживаясь рукой её стены, дрожит в плечах и самозабвенно курит, будто только что убила человека и пытается прийти в себя. — Может, ну его… каждый день смотрят, как на паскуду, пичкают дерьмом, как скот. Я бля…       Монолог обрывается, не успев начаться, и Лу прижимается к стенке, когда в это место, противно свистя шинами, заворачивает машина, останавливаясь побоку от неё. Дерьмовое предчувствие накрывает тело волной тревоги, Рид краешком сознания улавливает, что начинает попахивать гнильцой — и ей бы, по-хорошему, отсюда поскорее убраться, да нескольких секунда на это дело — мало.       Показывается ублюдок, которому она когда-то сломала нос, происходит узнавание: его лощёная рожа перекошена злостью и, честно говоря, Лу от этого легче не становится, ровно, как и от удара — крепкого, мужского, прямо в солнышко. Лёгкие тут же болезненно спирает, Рид машинально сгибается, свистяще выдыхая сквозь сжатые зубы. Какого?..       — Руки, блять, свои убери! Чё надо? — на крик нет ни сил, ни воздуха, потому что бьют снова, а потом, как собаку, хватают за шкирку, закидывая на пассажирские сидения, где руки ей заламывает такой же мудак. Это — минута времени, и Лу загнанно смотрит исподлобья в водительское зеркало, пытаясь локтем въехать ублюдку, который её удерживает. А хватка в ответ не слабеет, лишь растёт в геометрической прогрессии, и Рид кажется, что под давлением хрустят её суставы и рвутся мышцы.       Сердце застревает в глотке — они что, трахнуть её решили? И куда они едут в честь такого случая? Дрожь пробивает сильнее и уже не понятно, от чего — страха или отходняка. Рид дёргается, как ошпаренная, вбирает побольше воздуха в грудь и начинает кричать, но плотная ладонь быстро этот вопль перекрывает вместе с дыханием.       — А-а, чувствуешь, что виновата, да? — урод за рулём подаёт свой голос, и он звучит так же отвратительно, как и выглядит его носитель — Лу передёргивает. Виновата? В чём она, блять, снова виновата? — Девкам вроде тебя впору телом торговать, а не наркотой.       И тут Рид словно получает отрезвляющую пощёчину, широко распахивая глаза, начинает дёргаться ещё активнее, несмотря на то, что, по мерее её движений — её кости выкручивают ещё сильнее. Она задыхается: этот урод, наверняка, братец или парень твой чёртовой Кайли, и сейчас её передоз вешают на Лу? Безосновательное обвинение — какой изящный стиль — над ней решают устроить самосуд?       Рид прекрасно понимает, что черта морали расплывчата для тех, кто её частенько перешагивает, — и не продай девчонке один, продаст другой. Круг всё равно замкнётся, и в человеческой природе заложено искать крайнего. А легче всего взять на прицел того, чью историю никто не знает и сам придумывает, окидывая её нелестными вещами; того, кто падает жертвой косых взглядом и насмешек — крайний, крайний, крайний.       Крайняя.       Вину перекладывать легче, чем искать виноватого. И Лу становится до тошноты страшно от этой смешной закономерности с нелогичной цепочкой, которая может привести к вполне логичному концу. Кто там папаша этого мудака, чьё имя она даже не помнит? Дело замнут. А её никто не найдёт. Рид резко дёргает головой, кусая второго за палец, и тот шикает сквозь зубы, но возможность говорить появляется.       — Какая нарокта, урод?! Где доказа… — машина тормозит резко, Лу по инерции выкидывает вперёд, разбивая лоб о задник водительского сидения, а потом открывается дверь, и её бесцеремонно выбрасывают на грязный асфальт в каком-то переулке на отшибе вселенной. Мерзко, как собачонку. И Рид накрывает паника — колючая, вязкая и всеобъемлющая, накрывает с головой, вынуждая поперхнуться собственным вдохом, когда лакированный носок туфли бьёт её под рёбра. — С-сво-олочи. Вдвоём, на одну девушку? Вот она, верхушка пищевой цепочки, даже смешно.       Лу глотает косую насмешку и замолкает, когда её резко хватают за волосы в явном намерении сорвать скальп, притягивают к лицу. Она смотрит в него и пытается вспомнить, как зовут эту мразь, чтобы замолвить за него словечко в аду, который её, судя по всему, уже ждёт. Лицо это, совершенно убогое, искривляет в злой усмешке губы:       — Хочешь сказать, что это не ты? Вы, убожества, падкие на лёгкие деньги. И из-за вас умирают нормальные люди.       Лу надрывно смеётся. У неё три работы и на одну из них она опаздывает сейчас. И уже не придёт на две следующих, потому что чувствует всем своим естеством чужую, искреннюю злость — и ей кажется, что эти минуты в её жизни последние.       — Перекладываешь ответственность? — Рид хватается за чужое запястье, впиваясь в него отросшими ногтями, тянет ближе к себе, чтобы её злой шепот точно услышали. — Кто виноват, что твоя подружка – дура и наркоманка. Она сдохнет в любом случае, всё это — вопрос времени.       Кривая ухмылка перекашивает губы Лу, она думает, что терять ей уже, в любом случае, нечего: она валяется на асфальте на отшибе города, и этот район ещё хуже того, в котором она живёт. А, значит, Рид привезли сюда не для диалога по душам; она прикрывает глаза, резко подаваясь вперёд, и бьёт лбом чужую переносицу. Парень с глухим стоном и тихим «сука» отшатывается от неё, хватаясь за кровящий нос, и Лу упирается предплечьями в асфальт, пытаясь скорее подняться. Но ударить — легче, чем заставить ослабевшее тело встать. И поэтому чужая нога попадает в живот, откидывая девушку на спину. Её заваливают сразу, окружая стервятниками, и это — хороший, но нечестный ход.       Рид остаётся только группироваться и стараться закрыть наиболее уязвимые участки тела. В этой грязи она сворачивается калачиком, будто ребёнок, слепо уверенный, что это сможет её защитить, и в первое время даже считает удары ног. Один, в спину — боль простреливает всё тело насквозь, вырывая из её рта тихий, задушенный стон. Второй — по голове. Третий — по почкам. И так по накатанной, когда боль сплетается в один узелок, делая каждую клеточку организма чувствительной и до одури слабой. Горит всё — Лу теряет момент, когда её снова хватают за волосы, сильно (пожалуй, слишком сильно) прикладывая лицом об асфальт. Она стирает об него щёку, и в рану западает мелкое крошево песка и стекла. Больно, сука, до одури. Кровь стекает с рассечённой брови, заливая правый глаз красной пеленой, и с подбородка такая же линия ползёт вдоль шеи. Дышать становится больно, и этот момент Лу по праву может назвать смертью, потому что она чувствует, как хрустят её кости, едва сжимаются лёгкие, пропадает зрение, слух.       Её били и раньше, но так сильно — никогда. Даже любимый отец до подобного не опускался, а эти ублюдки, с чувством безнаказанности и власти, становятся только ожесточённее с каждым болезненным вздохом, который вылетает из её рта. А умирать не хочется, пусть и сама бы Лу с удовольствием закончила свои бессмысленные скитания, но совесть ей этого не позволяет. Перед глазами мелькают картинки. Как малой улыбается, когда она приносит ему что-то натуральное и очень сладкое; как обнимает её мать, говоря, что рада встрече, направляя свой пустой взгляд в её сторону. И только отчаяние, горьким комом застрявшее в глотке, сейчас держит девушку здесь - даже в агонии душащей несправедливости.       А провалы, что дёргают сознание за верёвки в самые неподходящие моменты, Лу предпочитает не ловить. Потому что она не хочет чувствовать, как чужая подошва жмёт её череп, а наждак асфальта с ещё большим упоением стирает кожу с лица. Рид хочет закрыть глаза и проснуться, осознав, что всё это — дурной сон. А посторонний голос, разбавляющий звуки глухих ударов, — лишь продукт взлелеянного болью воспалённого воображения. Потому что звучит он слишком спокойно и тихо для такой ситуации.       Кровь стучит в ушах и заволакивает расфокусированный взгляд; Лу пытается разобрать вдруг развязавшийся диалог, когда прекращаются удары, но ловит лишь несвязные обрывки. Незримый кто-то говорит про живодёрство, про то, что негоже бить дворовых собак. Суть сказанного доходит медленно, прерывисто. Лу поднимает глаза, потому что никакая другая часть тела ей не принадлежит, и медленно моргает на новый силуэт, будто объявившийся благодетель способен читать по Морзе.       Её окутывает пустота на жалкое, незримое мгновение — ничего не чувствуется. И даже не слышатся звуки отдаляющихся шагов. Рид выдыхает, булькая кровью, и чувствует прикосновение к своим волосам. Это — очередная хватка, чужие пальцы зарываются в светлые грязные пряди, приподнимая её голову от земли, но в этот раз прикосновение ощущается нежным поглаживанием. Но только потому, что лишено резкости. Лу хлопают по щеке, и она медленно моргает, пытаясь сфокусировать взгляд на лице, которое оказывается к ней ближе положенного. Всё расплывается, оно — смутное, Рид с трудом разбирает острые черты, и легче ей от этого не становится. Во взгляде скользит узнавание, и перед ней сейчас — такой же вылизанный, шелковистый человек, ничем не отличающийся от тех, что избили её до полусмерти.       — Эй, — голос успокаивающе тихий, он не бьёт по чувствительному слуху, а убаюкивает. — Мне скорую вызвать? Или доползём до моей машины?       Мартен.       Лу его знает только потому, что он единственный, кто не снизошёл до неё вниманием. Никаким. Для него она — такая же тень, как для неё и он. Встреча взглядов пару раз всяко короче, чем их теперешний контакт, но Рид напрягается ещё больше, находя в себе силы и ударяя бледное запястье, чтобы руки свои от неё убрал.       — Не надо скорой, — слова выходят из глотки вместе с кровью по губам и подбородку - хрипло, болезненно. Автопилот включается сам собой, пытаясь поднять тело с земли. Но мир шатается, словно до этого был надёжным местом, и Лу даёт себе пару лишних минут, вдыхая ядовитый воздух, который режет её лёгкие, словно он — нечто стеклянно-вещественное. Какая ещё скорая? Такой счёт девушка не потянет, она вообще больше не может позволить себе ни копейки долгов. А ещё она знает, что ничего просто так не даётся. Особенно ей.       Локоть ударяется в асфальт, смягчённый лишь испорченной белой рубашкой, да и это — не та степень боли, чтобы обращать на неё внимание. Ладонь ложится в кровавую грязь, стираются ногти в усилии, в единственном порыве подняться, потому что Лу привычнее полагаться только на себя, а не вестись на предложение с двойным дном.       Всё бестолку.       — Не паришься, что салон испоганю, — на вопросительную интонацию не хватает сил, — отвали.       Лу слышит, как хрустит под чужими ногами щебень, и морщится. Кажется, какая-то кость в её теле хрустела так же. А ещё она надеется, что благодать в лице Мартена, непонятно каким боком здесь оказавшегося, уйдёт восвояси. У него хорошее чутьё на опасность? Или увидел, как её грузят в машину? Лу кривится, когда её слуха касается нелестный ответ.       — Нужно время на рассуждения? Мне ли тебя убеждать в том, что будет лучше. Я уйду, а тебе останется полагаться на волю случая.       — Волю случая? — Лу скалится, словно дикое животное. — Много ты об этом знаешь?       — У тебя минута, — голос Мартена пресекает любые вопросы, давит на гордыню без всякого садизма, но с педантичностью маньяка. Словно знает и чувствует, что Рид самостоятельно не сможет даже на ноги подняться, а доковылять куда-то — и подавно. Поэтому Иво протягивает ей ладонь, а Лу косится на неё с недоверием, кусая губы.       Сил на то, чтобы огрызаться — нет, но есть инерционная привычка. Её упрямство стоит слишком больших усилий, которых не хватает на то, чтобы держать голову, а не уронить её в грязь. Этот паскудный аттракцион схлопывается до линзы с цветным калейдоскопом, и взгляд затягивает пленой. Лу поднимает дрожащую руку, вкладывая её в чужую, чистую ладонь, смотрит на Мартена исподлобья, чувствуя, что глубоко об этом пожалеет.       А тонкие губы Иво растягиваются в гадкой улыбке.       — Славно.