Параллели

      Мир перед глазами превращается в сюрреалистический белый шум: клубясь, пятна расползаются до масштабов её маленькой вселенной, захватывают в себя и погружают в полную темноту. Лу чувствует, что её ноги едва плетутся: шаркает подошва дешёвых крос, носки невольно цепляют мелкие камушки, спотыкаются. А сама она виснет безвольным манекеном, почти всем своим весом опираясь на Мартена, и её коробит. Чувственно так, по-человечески — будто не смогли выбить все ощущения в том переулке. Со всем своим остервенеем — не смогли — а жаль, потому что тревога окутывает злобной вьюгой: становится страшно и холодно. Холодно, потому что одежда — сырая, а ещё в руке сохранился фантом чужой ладони, и она как иней на могильной плитке — ледяная.       Лу сжимает кулак той руки, что не заброшена на плечо Иво, не той, что безвольно болтается вдоль тела, и впивается ногтями в стертую кожу. Такая попытка удержаться за реальность проваливается, обрываясь с таким же натужным треском, как и сознание Рид. Щёлк — темнота. Будто кто-то неумело обращается с ножницами. Щёлк — и камнем в пропасть, на прощание лишь зацепив взглядом чужой профиль, что кривит брезгливо губы и молчит, как тот же могильный памятник.       Ха-а-ха. Тебе же мерзко. Что это тогда за акт милосердия?       Нитки скрепляют неловкими, неуклюжими узелками, а Лу скукоживается на задних сидениях чужого автомобиля, морщась и чувствуя накатывающий позыв тошноты. Её бы и вырвало, если бы она удосужилась что-то сегодня съесть, но кому-то везёт, и Рид пачкает салон лишь грязью и кровью, машинально и бессознательно кидаясь к ручке двери с обратной стороны и дёргая её в намерении сбежать. А зачем? Воспалённых рассудок принимает облик злейшего врага: издеваясь, играет со временем, и Лу кажется, что вот её снова ударили и загрузили в тачку, чтобы вновь выбросить на обочине и избить. Она медленно моргает, пытаясь разглядеть лица и силуэты, приподнимает голову и смотрит себе за плечо, но натыкается лишь на Мартена, спокойно вытирающего свои руки белоснежным платком. Он её загнанный взгляд ловит, вскидывая вверх бровь, и смотрит с таким снисхождением, словно родитель на своего глупого ребёнка. Лу в ответ хочется сплюнуть, показывая, как ей всё это не нравится, но она тяжело сглатывает вязкую слюну, пытаясь подняться на предплечьях, и падает снова, поджимая к груди колени.       — Лучше лежи.        Так чётко и методично голос Мартена касается слуха, что хочется его беспрекословно принять, как мелодию на фоне, под которую можно уснуть и не чувствовать боли. Только вот Лу нужно следить за дорогой, понимать, куда её везут, чтобы потом найти путь обратно, и она пытается, честное слово. Но ножницы снова щёлкают, а темнота заливает веки: девушка разлепляет губы, издавая тонкий, протестующий звук, но её всё равно вырубает — поверхностно и неспокойно.       Ещё хуже, чем от дерьмового прихода, когда с подросткового пылу и дуру кажется, что добровольно взять из чужих рук синтетическую таблетку и забыться — клёвое решение. Но синтетики в жизни и без того много, чтобы травить тебя добровольно, и Лу помнит, как её водило из стороны в сторону и рвало — ещё хлеще, чем от блокаторов. А казалось: разве может быть хуже? Может. Она в этом убеждается без прикрас, сморщиваясь до одной маленькой, болезненной точки и чувствуя каждое колебание тронувшегося автомобиля. А ещё тепло, расползающееся по салону включённым кем-то обогревателем.       Кроткая безвольная женщина. Она с молоком матери впитывает своё положение в иерархической системе семейных ценностей, тех вбитых\вдавленных кодов и ответов. Она рожает второй рот, который тоже нужно кормить; тянет рукав растянутой кофты на запястье непредсказуемой жизни, где невозможно ничего планировать. Даже детей. Особенно детей. Это значит — залет. Ей хочется заснуть на долгие годы, утопиться в водосточных трубах под детский громкий плач, заходящийся в икоте. Но она размеренно качает его в слабых руках.       Лу лет двенадцать, и она уже понимает о жизни чуть больше, чем положено беспечному ребёнку, стоящему на пороге периода становления подростковой психованной индивидуальности. Она смотрит безразлично на красное лицо, на эти слюни и сопли, на живые руки, что размазывают мерзотную смесь кулаками по щекам. И на совершенно обездвиженные ноги.       Шутка удалась. Где нужно смеяться?       Пальцы выбивают искру щелчка под секундную стрелку старых часов так часто, что знакомые серые глаза замирают, забывая о причине своих печалей: живой интерес к звуку и полное неведение о несостоявшейся жизни вкладывает в мокрый рот хохоток. Матсу шесть месяцев отроду.       Рослый небритый субъект идеально вписан в структуру социальной мантры о трудящихся главах семейства, но никогда не вписывается в дверной косяк. Его залитый взгляд желтит белками, он занят поиском виноватых и в девяти из десяти случаев — это собственная ссутулившаяся жена.       Речь за стенкой зажёвывает как магнитную ленту в магнитоле, так хочется вставить карандаш, чтобы пару раз крутануть. Лу щёлкает языком и почти не чувствует пальцев.       А кухня слишком тесная, чтобы разминуться, чтобы размахнуться как следует и не задеть мутный от налёта кувшин. Его гибель оглушительно звонкая — при этом он ничего не чувствует, — зато всё чувствует сломанный тонкий нос, и этот звук несправедливо глухой, как, впрочем, и всё в этом мире. Утварь гудит, скрипит проржавевшими петлями под льющиеся помои из пьяного рта об нагулянном ублюдке вот уже шестой месяц. Ещё бы: такой спермотоксичный мудак просто не способен породить инвалида. Мать давно уже не оправдывается, выбрасывая в мусорное ведро очередной пустой флакон из-под тональника, чей состав ближе к строительной штукатурке. Она сильно постарела — и это тоже раздражает. За это тоже достается.       — Не строй из себя жертву!       Эти слова Лу слышит особенно чётко, они рубцуются на обратной стороне зажмуренных век, как единственное толковое напутствие от человека, которого язык так и не повернулся назвать отцом. Она жмурится перед гулким ударом о пол, перед вознёй и самым страшным криком, который слышала в своей жизни. Собственное сердце барахлит, затихает, чтобы удариться в рёбра до трещин и сколов; кровь разливается в венах едким бензином.       Наверное, это так увлекательно — как лопать пузырчатую пленку — загнать пальцы в чужие глаза и не обратить внимание на шаги позади. Ужас в глазах, стоящий поодаль металлический шкаф — идеальное продолжение руки — Лу хочет за него схватиться, потянуть и обрушить вниз — она ещё никогда не была ни в чём так уверена. Но он скрежещит от одного лишь взмаха ладони — и падает.       Окровавленные материнские руки, закрывающие собственное лицо; лужица крови, растекающаяся по полу из отцовского черепа. И Матс плачет в соседней комнате.       Реальность липнет ко взмокшему от пота лбу, ласковым импульсом мозг посылает сигналы к каждой живой точке организма, и Лу широко распахивает глаза, в которых лопаются оставшиеся капилляры. Её похлопывают по скулам, но Рид слишком плохо и больно, чтобы огрызнуться на это унизительное прикосновение. А потом она чувствует точечный холод на своём лице, если точнее, то пальцы, плотно сдавившие щёки, и хмурится: близость мерзким ощущением липнет на кожу, но рецепторы реагируют быстрее, чем гудящая голова, они чувствуют горечь вложенной таблетки. Лу сводит брови вместе и хочет дёрнуться, но лишь уклончиво задирает подбородок, чтобы стряхнуть с лица чужие пальцы. Колесо прижато языком к зубам, и ей откровенно всё равно, куда его сплюнуть: на пол или чужие брюки.       — Это трамал*. Выпьешь — полегчает, — словно по глазам прочитав намерение Лу, поясняет чужой голос. Чётко, без лишних слов, проницательно — этим он привлекает внимание взгляда, ранее не сумевшего поймать фокус. Может быть потому, что из-за жужжания в голове он становится вездесущим; может быть из-за тревоги, вновь колыхнувшей грудь. Но Рид смотрит на Мартена тупым, прямым взглядом, будто её соматическая система умерла и оставила после себя лишь оболочку. — Ты меня слышишь?       Лу медленно кивает, и теперь ей не всё равно. Она задерживает взгляд, словно это её защита, словно она сможет сделать хоть что-то, если этот урод таким способом решил её добить, но ноющую челюсть смыкает плотно, вязко смалывая налипающий на зубы анальгетик. Налитый тяжестью затылок тянет назад, ей хочется поймать головой спинку дивана, на который её, по всей видимости, посадили. Но ей протягивают стакан воды: Лу смотрит на него, как оголодавшая собака на мясистую кость, и эта мысль не даёт ей покоя. Ощущения складываются шатко, какие-то из них точно ложные, возложенные воспалённым рассудком, пытающимся разглядеть в полном мраке справедливость. Лу хочется поверить, что верят ей, что хоть что-то делается во благо, а не ради выгоды, всё ещё непонятной — Рид не знает, что из неё можно вытянуть. У неё ведь ничего нет.       Но Лу не обманывается, она удосуживает Иво Мартена первым осознанным взглядом, думая, что развернувшаяся сцена до больного напоминает акт приручения. И добровольным он не выглядит, хоть вскрой грудную клетку и переверни там всё содержимое. Лу ведь далеко не глупая, на самом деле, чтобы не просечь этот психологический трюк, когда тебя подсаживают на крючок тем, что вытаскивают из петли — и ей всё ещё до одури тревожно, потому что этот стакан с водой она берёт жадно, почти выхватывая его из чужих длинных пальцев, и стучит зубами по тонкому стеклу, стараясь выпить больше, чем разлить.       — Тише, — голос продолжает убаюкивать, а Иво — придерживать дно, чтобы дрожащие руки Лу окончательно не пролили всё содержимое и не выронили хрупкую конструкцию на пол, чья смерть прозвучит громче её же надломившейся гордости. — Я его у тебя не отбираю. Не торопись.       Но Лу торопится, потому что ей нужно отстраниться: от стакана и от руки, придерживающей затылок. И ей хочется оскалиться, предупреждающе зарычав, будто она — дикий зверь, но сил хватает лишь на взгляд исподлобья, благодаря которому глаза ловят фокус, и сходится он на единой точке — Иво.       Он отстранённо разглядывает кровавые разводы на тонком стекле и с тихим звуком ставит стакан на стеклянный столик, а потом смотрит на свои пальцы, видимо с ужасом отмечая, что отпечатки они оставляют точно такие же. Но внимание Лу привлекает не этот брезгливый жест, а окружающая её обстановка. Начиная от интерьера, красоту коего она могла наблюдать только через редкие фильмы, и заканчивая кровавыми разводами на светлых, кремовых стенах, которые наверняка оставила своими же руками, бегло прикасаясь к ним в попытке найти опору. И этого оказывается достаточно, чтобы почувствовать себя чужой: что она здесь забыла? Только возможность выделяться багровеющим пятном на фоне всей этой чистоты — идеальной настолько, что кажется искусственной и ненастоящей, как и Мартен своим девиантным поведением.       — Какого хрена тебе нужно? — вопрос в лоб лучше всяких окольных путей, и Лу тратит на него остатки сил, пока её тело держится на резервных запасах. Она даже не пытается подняться — понимает, что это выше её возможностей, и поэтому переводит тяжёлый взгляд на Иво, скапливая в нём расцветающую злость.       — Мне? — насмешливый тон голоса разрезает ту сторону тишины, которая окружала молчаливого до этого Мартена, но звучит он всё равно деланно и по-свойски спокойно, будто тому не впервой подбирать с улицы нечто околотрупное с целью выхаживания. — Мне ничего не нужно. Пока что, по крайней мере. А вот тебе, — Иво в воздухе рукой очерчивает круг, загоняя в его пределы Лу, и отягчающе продолжает, — …помощь бы не помешала.       — Помощь? — Рид хрипло смеётся, пряча в этом вопросе лихое «от тебя, что ли?». — Я на предложения с двойным дном не ведусь. Домой меня отвези.       — При всём уважении, — у Мартена в глазах горят злые искорки, видится отчётливая насмешка, когда он своей чернотой, в них же плескающейся, обводит Лу. Его поступь лёгкая и вальяжная — подходя ближе, Иво наклоняется, опускаясь до уровня Лу. Лицом к лицу. — Но в твой гетто я не поеду.       Снова эта простая арифметика, когда Рид приравнивают к щебню под ногами так легко, словно множат один на один: со вкусом, очень тонко, раз уж запачкать идеально белые руки кажется вариантом более привлекательным, чем равнодушно сбросить её на пороге дома.       Она хочет что-то сказать в ответ — такое же колкое и мерзкое, но закашливается с самым отвратительным звуком на свете и хватается за бок. Паршиво до ужаса, но в голову бьёт адреналин: Лу не диковинная зверушка, которую можно притащить в дом, подлатать и решить, что её приручили. И она на одном лишь волевом трамале поднимает отбитое к чёрту тело.       — Отвали с дороги, Мартен, — с непривычки под веками рябит, все краски смешиваются в грязные вспышки, и лицо Иво, вроде удивлённое (хотя хуй его поймёшь) расплывается. Рид слегка ведёт в сторону.       — Да-да, я вижу, какая ты сильная и злая, — Мартен тянет гласные намеренно, стоя на её пути, словно подожди он ещё немного — и непременно увидит, как изнеможённое тело падает обратно на диван, задыхаясь в очередном приступе кашля. Но почему-то решает сыграть в поддавки, делая один шаг назад и ещё один — в сторону. Так легко, словно давно просёк правила этой игры, словно заранее знает, что исход будет в его пользу.       А Лу видит перед собой дверь. Она, массивная, собирается по мелким лоскуткам, а над ней, багровея, словно мигает табличка: уходи. Только на шею с голосом Иво что-то набрасывают. Петлю за петлёй.       — Только отползи подальше от моего дома, как закончится твоя истерика. На неё ты, к слову, тратишь последние силы. Успеешь добраться куда-то, пока не закончится действие трамала?       — Заткнись.       — …или сляжешь в ближайшей канаве?       Риторика. Лу чувствует, что это именно она: как монолог главного героя, пытающегося подтолкнуть персонажа на логичную и здравую мысль, навести тревогу, вынудить барахлящие шестерёнки закрутиться в нужном направлении.       Иво пусть и уступает дорогу, но никак не прекратит накидывать на её шею душащую верёвку. А Лу думает, что лучше сдохнет в упомянутой канаве, чем Мартен окончательно затянет удавку. Ей всё равно на свою шкуру, даже если она скулит и ноет, потому Рид нестрашно за себя постоять, ввязываясь в драки ещё в ранней юности, поэтому слова про последние силы и сляжешь пролетают мимо по касательной, не доходят.       — Впрочем, какая разница. Всё равно скоро узнаешь, насколько упрямым бывает Марк. Разве это тебя не пугает?       Лу не знает, кто такой Марк, но догадывается, что по вине этого обмудка она оказалась здесь. И в глотке в узелок сплетается ком, спускаясь по трахее и ниже, царапая изнутри противным стеклянным скрежетом. По позвонкам ползут липкие, холодные пальцы, они касаются плеча, подбираются к горлу и крепко смыкаются под челюстью: не вздохнуть. У Лу всё трещит по швам, а Мартен затягивает узел, предотвращая, казалось бы, все беды, но эта верёвка режет и натирает руки.       Рид стоит к нему спиной, поднимая раскрытую ладонь в чистом намерении сорваться на стене, но хлопка не раздаётся. Она сжимает в кулак пальцы трясущейся руки, давит ногтями на ладонь и опускает его на ровную поверхность. Весь её адреналиновый пыл ускользает, и вместо пустоты Лу чувствует лишь накатывающую волнами боль: так рушатся башни, так сдаются — тихо и беззвучно — глотая всё, что когда-либо о себе думал.       — Мне в душ нужно. Иначе кровь на твоём паркете будет дополнена лужей рвоты.       Истина слов проглядывается сквозь полуприкрытые веки, когда радужку режет холодный ванный свет. Не проницательность, а простые факты: после, как выразился Мартен, истерики Лу, её нагнало ужасающее изнеможение. Как когда тело после долгой борьбы, возложив на выживание все свои силы, сдаётся, так поступает и Рид, бессильно упираясь лбом в холодную плитку. У неё ватные ноги, из-за слабости которых не удаётся сделать и шага, поэтому снова приходится полагаться на крепкое чужое плечо по пути в душевую. Непослушные пальцы, которыми не удаётся подцепить пуговки и вытащить их из петель рубашки: Лу резко тянет влажную ткань в сторону, но не может оторвать даже те хлипкие нити, которые их удерживают. И с её губ срывается надрывный выдох, похожий на один из тех, когда вот-вот разрыдаешься от своего же бессилия.       — Я помогу, — Иво, до этого опиравшийся плечом о дверной косяк, подходит ближе, перехватывая руки Лу за ладони, расстёгивает манжеты на её рукавах и опускает их вниз, оставляя те безвольно болтаться вдоль тела. Потом его тонкие пальцы плывут вверх, к воротнику рубашки, освобождая пуговицу за пуговицей до тех пор, пока Лу не почувствовала, что промокшая ткань больше не липнет к её плечам.       Она это ему позволяет, потому что на другое нет ни сил, ни выбора, даже если внутри всё трескается и расползается по швам. Кто-то сказал бы, что лучше умереть, чем принимать сомнительную помощь, но, когда у тебя на шее два инвалида, — выбирать сложнее. Потому что внутри твоей жизни теплится ещё две, а какое право Лу имеет на то, чтобы лишать их возможности просто быть?       Нагота её не пугает, как и не пугает лёгкое движение чужой руки, которое убирает за плечи её же грязные волосы, едва достающие до ключиц. Мартен больше не кривит брезгливо губы, и его взгляд внимателен и сосредоточен на лице Лу, словно он видит, как за этот короткий промежуток помутнели её глаза, больше не выражая и капли осознанности.       Рид не понимает, насколько это заметно, но чувствует, что стремительно размокает; что мир ощущается словно через мокрый газетный лист, а в нос даже не бьёт этот отвратительный запах крови, грязи и отходов, в которых её обваляли.       — Иво… — она зовёт его, предупреждая, что вот-вот упадёт, рукой неосознанно хватаясь за рубашку. Ноги подкашиваются, но удара о кафель не следует.       Может быть, она уже умерла?       Шумит дождь. Ветер колышет влажные волосы и гладит лицо, пока в душе поселяется первобытная лёгкость, оттеняя тревогу грядущего дня. Лу поднимает вверх голову, чтобы взглянуть на солнце, что, должно быть, сегодня ослепительно яркое, и открывает глаза. Её слепит свет лампы, с влажных ресниц скатываются тёплые капли: это не солнце и не дождь, а волосы колышет не ветер и не гладят материнские руки. Лу чувствует прикосновение к своему лицу, видит закатанные по локоть рукава и чувствует запах — сладкий и резкий, так должна пахнуть лаванда, и так пахнут руки Иво. Мыльные, они вымывают из мелких ранок грязь и песок, а ещё засохшие линии крови. Девушка смутно чувствует их течение, ориентируется на касания, которые плавно перемещаются на шею, ползут вдоль плеч, останавливаясь на стёртых ладонях. У Мартена не пальцы, а иней на могильной плите, — холодные. Лу смотрит, как они проходятся по внутренней стороне её ладони, словно гадая на лучшую жизнь, но по факту лишь очищая от грязи и смрада, и отворачивается, закрывая глаза.       Воды достаточно, чтобы позволить себе маленькую, слабую вольность — и вместе с чистыми каплями по её щекам скатываются ещё несколько солёных. Непонимание и злость выкручивают суставы, и эта блядская несправедливость могильной иглой забирается под кожу, дробит кости. Лу же старается, правда: она столько глотает и столько всего терпит изо дня в день, что пора бы ей дать хотя бы немного отдыха. Может быть, сегодняшний случай и был его предвестником — долгим и бесконечным, но Иво Мартен его у Лу отобрал. И она не знает, стоит его благодарить или тихо ненавидеть.       — Знаешь, так проспать можно много страшных вещей.       Рид снова хлопают по щекам, но уже мягче. Она открывает глаза, фокусируя осоловелый взгляд, и не вникает в суть сказанных слов. Вернее, в суть всего происходящего. Лу чувствует, что сидит в душевой, упираясь спиной о плитку, в другую же секунду чувствует, как её обматывают в широкое (и наверняка очень мягкое) полотенце и куда-то ведут, придерживая за плечи. Видимо, трамал начал своё дело, забирая большую часть боли и давая Лу возможность почувствовать эту бесконечную усталость, окутавшую её тело. До той степени, когда уже не хочется брать контроль над ситуацией; когда принимается решение плыть по течению, чувствуя под собой прохладу от шёлковых простыней.       Шёлк… такая же дорогая бессмыслица, как и кожаный диван, который Лу весь собой изуродовала. Сейчас она абсолютно чистая, за исключением сочащийся крови из рассечения на брови, но это всё сущие пустяки. Её взгляд всецело обращается к Иво, что заправляет за уши длинные пряди чёрных волос, выбившихся из его хвоста, и она не понимает, чем заслуживает этого широкого жеста помощи.       У Мартена скучающий взгляд, плавность действий и педантизм, скользящий во всех мелочах интерьера, нетерпимость к грязи. Он спокоен до дрожи в плечах, все его жесты не выдают себя, не скрывают и грамма заинтересованности в происходящем, и Лу вдруг думает, что его жизнь до ужаса скучная. Настолько, что он находит интересным то, чтобы подобрать её, едва живую, с улицы, вымыть, а потом разложить на кровати целую аптечку, наполнению которой позавидует любой фельдшерский пункт.       — Я хочу спать, — Рид делится этим, не думая, потому что ей становится сложно даже сидеть. Хочется остаться укутанной в промокшее полотенце, а не надевать на себя футболку, которую положили рядом с ней, почувствовать щекой шёлк простыней, ярко пахнущий можжевельником, закрыть глаза и забыть обо всём, что случилось.       — Нужно ещё немного побыть здесь. У тебя жар, — голос Иво не следует хочу, а действует вопреки, и через секунду Лу чувствует прохладную ладонь на своём лбу, делая вывод, что у Мартена глубокий тактильный голод, а ещё педантичная привычка доводить всё до конца. Потому что он скидывает с её плеч полотенце, помогая надеть большую, чёрную футболку сквозь шипение, а затем прикладывает ватный тампон, смоченный спиртом, ко всем ссадинам на лице.       — Дерьмо.       Немигающий взгляд тянется за жестом руки, провожая его с опаской, потому что на опыте есть прекрасное знание о том, как жжётся спирт. Интуитивно Лу хочется избежать прикосновения, и она невольно отодвигает голову, выигрывая себе несколько секунд до того, как захлебнётся в шипении, подавляя импульсивное желание снова ударить по тонкому запястью.       После получается абстрагироваться. В силу усталости и из-за понимания, что игра ведётся по чужим правилам. К концу всех манипуляций Лу забывает, кто она такая и почему находится здесь, пока Иво всё ещё сосредоточен и молчалив. Он послан ею миллионы раз со всеми его благими порывами сыграть в сестру милосердия, проклят и пропитан той ненавистью, на которую Рид только хватило сил. Её раздражает то, чего она не понимает. А Мартен так и остаётся тёмной лошадкой, никогда не выходящей из тени.       Она поднимает взгляд на его лицо, выражающее лишь полную концентрацию, направленную на ловкость рук, когда тонким пластырем скрепляются края рассечённой брови, и ничего не может в нём прочитать. В глотке застревает вопрос — и он пугает Лу одним своим существованием, потому что она знает: платить нужно за всё. Даже за то, что приходится быть развлечением для чистого мудака, страдающего от своего скучающего нутра, которое побуждает его на такие авантюры, заботливо прикрытых вуалью жеста доброй воли.       И Рид плевать. Она ни о чём не спрашивает, потому что знает, что Иво заговорит сам. Если не сейчас, то немного позже — и этот разговор ей не понравится, ведь Лу чувствует, какие черти водятся в этом чернеющем омуте.