Контакт седьмой степени

      Как-то незаметно привычным стало возвращаться в дом, наполненный жизнью. Арс чаще всего читал или смотрел видео в интернете, продолжая познавать новый мир, а когда я возвращался, он прерывался и шел меня встречать в прихожую, рассказывая очередной интересный факт, который даже мне не всегда был известен.       Но в тот вечер меня встречала только тишина и темнота квартиры. Сердце неприятно укололо тревогой, но я постарался отмахнуться от этого чувства.       — Арс?       Ответом мне была тишина.       Я прошел вглубь квартиры, лампы нигде не горели. Световой день с каждыми следующими сутками становился все короче, в квартире стоял слабый полумрак.       Зайдя в гостиную, я обнаружил его спящим на диване и облегченно выдохнул. Он все еще перестраивался под новый биоритм, говорил, что временами ему бывало сложно засыпать из-за разницы длины суток на Наре и на Земле. Стараясь не издавать никаких звуков, я оглянулся в поисках пледа. Еще он говорил, что на Наре температуры чуть выше земных и ему иногда бывает холодно.       Уже склонившись над ним и осторожно опуская плед на плечи, его глаза вдруг блеснули в темноте. Я замер, немного смутился, пойманный с поличным, и прошептал:       — Прости. Я разбудил тебя?       Он едва заметно отрицательно помотал головой.       Я опустил плед, выпрямился, но не смог даже двинуться с места. Что-то было не так, я смотрел на его каменное лицо и блестящие в темноте глаза и не мог набраться смелости нарушить тишину.       — Что-то случилось?       Он опять вяло покачал головой.       Поддаваясь гравитации и внутреннему порыву оказаться ближе, я медленно опустился на пол, на колени рядом с диваном, пока он все еще продолжал безразлично смотреть в потолок.       — Ты себя плохо чувствуешь? Неужели все-таки отравился сельдереем?       Он проигнорировал мою глупую шутку о том, как он вчера впервые пробовал земную еду, и продолжал буравить взглядом темноту потолка.       Я осторожно провел пальцем по плечу, надеясь хоть на какую-то реакцию, но он даже не моргнул. И пока я торопливо перебирал в голове варианты того, что же такого страшного могло произойти, и как потенциально я мог бы ему помочь, он тихо заговорил:       — Сегодня был последний день. По протоколу, если я не выходил на связь, со мной пытались связаться. С этого момента меня считают погибшим.       Когда он это сказал, я слабо представлял, что это вообще значит для него и его дальнейшего существования. У меня просто перехватило дыхание от боли, когда я слышал его тихий, надломленный, бесконечно уставший голос.       Моей жалкой поддержки хватило лишь на то, чтобы участливо сжать его плечо. Он словно не заметил моего прикосновения, все еще смотря вверх пустым взглядом.       — Меня готовили и к такому варианту развития событий, предупреждали, что это может быть путешествие в один конец, и я был уверен, что готов…       Он так и не смог договорить то, что рвалось из него, его лицо искривилось, раздался нечеловеческий вой, и одним плавным движением он повернулся на бок, поджимая под себя ноги, стараясь свернуться в клубок.       Я потянулся за ним, поднялся на коленях, и прижался к его сгорбленной спине, укрывая собой почти полностью. Он схватился за мою руку, потянул на себя, прижимая к себе еще ближе, из его груди все еще вырывались стоны, я уткнулся лбом в его плечо, и держал так крепко, как только мог, потому что казалось, что если отпущу — он развалится.       Я никого никогда по-настоящему не терял в своей жизни, самой большой потерей была собака в далеком детстве. И только представляя его боль от потери всей его прежней жизни, дома, друзей, семьи, воспоминаний, я сам хотел выть. Он прижимал мою руку к своей груди, и я чувствовал, реально чувствовал, как у меня самого где-то в легких образовывалась дыра, которая мешала дышать.       Когда спустя, кажется, целую вечность, он перестал стонать и сделал несколько глубоких вдохов, я отстранился, позволяя ему выпрямиться, чтобы глотнуть немного воздуха. Он тяжело дышал, все еще прижимая к себе мою руку, под которой глухо стучало сердце, вопреки ощущению бездонной пустоты внутри.       — Я все еще не могу поверить, что оказался в такой ситуации. Я так хочу, чтобы это все было сном. Хочу в самый страшный пиковый момент проснуться у себя дома, и вот этот момент должен настать прямо сейчас. Антон, — он доверчиво посмотрел на меня заплаканными глазами, — скажи, что это все сон.       Я опустил ладонь на его горячую щеку, смахивая целый ручей из слез, он доверчиво прикрыл глаза.       — Пожалуйста. Это сон.       Поджав губы, я упрямо молчал и нежно гладил его большим пальцем по лицу.       Его желание не исполнилось, он не проснулся, и через несколько мгновений его плечи вновь задрожали, а из-под зажмуренных глаз с новой силой покатились горячие дорожки слез. Он что-то бессвязно шептал, пока я осторожно гладил его по спутанным волосам, прижимаясь лбом к его заплаканной щеке.       Я позволял ему цепляться за свою руку, потому что, наверное, в ту секунду я действительно был единственным, что держало его в реальности и удерживало от падения в кромешную бездну мучительных воспоминаний, сожалений и переосмыслению всех решений, которые в конечном итоге привели его в эту точку, где он — высший разум — жалко рассыпался на части, пока низменное существо вроде меня не может с этим ничего поделать.       Спустя тысячи мучительно-долгих секунд, он отвернулся. Я заглянул в его лицо, и он дышал ровно, громко шмыгал носом, но глаза все еще оставлял закрытыми. Хотелось укрыть его всем телом и не отпускать. И я не видел причин, чтобы не сделать этого.       Я начал подниматься, и он тут же открыл глаза.       — Идем.       Задержавшись на пару секунд, он совершил усилие и поддался на мои попытки его поднять, а затем, сгорбившись, словно на его плечах были тонны неподъемного груза, шел рядом, пока я, обхватив его за плечи, направлялся в сторону ванной.       Включив воду, я поставил его перед раковиной, он без протестов и вопросов, склонился и быстро плеснул водой в лицо. Я планировал еще завернуть на кухню, но он уже наплевал на безопасность воды и хлебал прямо из ладоней. Я не стал его останавливать.       Приняв из моих рук полотенце, быстро утеревшись и вернув мне его, он вновь сгорбился и обхватил себя руками. Я позволил себе на секунду обнять его, и он показался мне тогда таким крошечным в руках.       Он безвольно следовал за мной по квартире туда, куда я его вел, и мы оказались в моей спальне. Я посадил его на кровать, помог избавиться от одежды, достал из комода и надел на него чистую футболку. На все манипуляции он отвечал абсолютным безразличием и отсутствием вопросов, лишь изредка шмыгал носом и стирал со щек одинокие слезинки, которые то и дело вырывались из глаз.       Я уложил его, укрыл одеялом, еще раз провел ладонью по волосам. Он прикрыл глаза и глубоко вздохнул. Проведя большим пальцем по краю ушной раковины, я выпрямился и хотел сделать шаг от кровати, но он вдруг схватил меня за руку и испуганно распахнул глаза.       Вывернув ладонь, я успокаивающе погладил его:       — Я сейчас вернусь.       Он доверчиво смотрел на меня и, моргнув пару раз, все же отпустил мою руку.       Я вновь наклонился, чтобы поправить одеяло, и не смог удержаться от того, чтобы провести ладонью по щеке. Поймав очередную слезинку, я выпрямился и пошел из комнаты, растирая влагу между пальцев.       Выйдя на балкон, я закурил.       Этот срыв был ожидаем. Весь масштаб его потери я все еще не мог оценить. Мне с трудом представлялось, как он в принципе мог дышать и существовать, учитывая, что он потерял абсолютно все. Видимо, он держался на последней мысли, что с ним все еще смогут связаться, и она оборвалась сегодня.       Я понятия не имел, как я мог ему помочь пережить это. Я был не уверен, что в принципе способен на такое. Но я знал, что он нуждается во мне.       Поэтому я достал телефон и написал сообщение с просьбой до конца недели поработать удаленно.       Когда я вернулся в комнату, он спал, отвернувшись от двери и уткнувшись носом в мою подушку.